В начале дороги

Из записок Михаила Сизова:

«Вновь я посетил тот уголок земли…» – в живой солнечной тишине шептали вековые липы и ясени, склонившись над тихой речкой Порусья. Странно. Почему Пушкин вдруг зазвучал – здесь, на главной набережной Старой Руссы? Примерещиться-то должен Фёдор Михайлович, который подолгу жил тут и любил гулять по этой тенистой аллее. Вон кто-то навстречу идёт – издали кажется, что тростью помахивает. Нет, это сложенная телескопическая удочка. Рыбак. Их много по берегу сидит, и они недвижные, как статуи в Летнем саду.

Александр Сергеевич Пушкин ни разу в Старой Руссе не был. Мне удивительно это. Самый русский писатель – и не был! Загадка… Непонятно и то, как я сам здесь оказался. Договаривались с Игорем поехать в Псковскую область к Пушкину – в Пушкиногорье, но возникла нужда встретиться с нашими верными читателями, которые живут в Руссе («Старорусский батюшка» – «Вера», № 980, сентябрь 2025 г.), и место встречи с Игорем Ивановым назначили здесь же. Дальше уже вместе проедем по Новгородчине и Псковщине, заедем на станцию Дно, где «царь отрёкся от престола», побываем в Псковской крепости, затем…

* * *

А что будет «затем», мы тогда не знали. Забегая вперёд, скажу, что до сих пор обескуражен: почему так совпало?!

В экспедиции мы ездим не просто так, а с «идеей». И вот накануне отъезда предложил Игорю:

– Давай такую тему зададим. Новгородчина и Псковщина – это Русь изначальная. Кто князя Рюрика призвал? Ильменские словене, финноугорские племена и кривичи, которые также жили на Псковщине. И жену себе князь Игорь из Плескова (Пскова) взял – будущую равноапостольную княгиню Ольгу. Так что мы, россияне, прямые наследники Древней Руси.

– Ну и что? Это общеизвестные факты, – ответил Игорь.

– Известные, да не всем. Сейчас война идёт, и враги наши, украинские националисты, считают нас финноуграми, напавшими на их «Киевскую Русь», которую якобы они, чистокровные славяне, унаследовали. Они и в герб свой вставили княжеский знак Рюриковичей. Но это же враньё! Русский княжеский род пресёкся в их землях, когда те оказались в Литовском княжестве, а у нас – в Новгороде, Пскове, Владимире, Москве – Рюриковичи продолжали править, и государство Русь всегда было нашим.

– Думаю, сейчас украинцам уже бесполезно что-то доказывать, – засомневался Игорь.

– Если не им, то Западу, который их науськивает. Это же ещё с «польского вопроса» тянется, когда Пушкин ответил французским журналистам:

 О чём шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас? волнения Литвы?
Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.

И вот после путешествия по Руси изначальной мы приезжаем к Пушкину. Ведь логично же?

Конечно, я несколько погорячился, никому ничего доказывать не надо. Это нам самим нужно – проникнуться своей историей, ещё глубже осмыслить русский путь. А не кичиться тем, что «я русский». Так можно щирым националистом заделаться, для которого родина – это хатынка с садочком, вышиванка и борщ. Нет, Русь куда больше, чем отчий дом и национальные обычаи. В каком-то смысле Русь – это дорога. «С дружиной своей, в цареградской броне, князь по полю едет на верном коне», – писал Пушкин о вещем Олеге, сыне Рюрика, князе Новгородском, а после Киевском. Это ещё не дорога, а дикое поле, куда из тёмного леса к Олегу вышел кудесник, языческий жрец. Но «внял я неба содроганье, и горний ангелов полёт», и путь Руси осветился Божественным светом, он крестным ходом стал с молитвой к Богу: «И дух смирения, терпения, любви и целомудрия мне в сердце оживи» (А.С. Пушкин. «Отцы пустынники и жёны непорочны…»). Бренный путь преобразился в дорогу к всеобщему спасению и обретению Царства Небесного.

Святая Русь – это не хатынка с садочком, она всемирна, потому что православие – всемирно. И в Пушкине это отразилось. И вот ведь как! Невзначай экспедиция наша началась со Старой Руссы, где Пушкин никогда не был, но был Достоевский, сказавший в знаменитой своей «Пушкинской речи» о «всемирной отзывчивости» русского поэта, в которой проявилась его православность. А закончилась экспедиция – также неожиданно для нас – в Спасо-Елеазаровском монастыре, в том самом, где старец Филофей дал формулу всемирной роли России: «Два Рима убо падоша, третий стоит, а четвёртому не быти». Завернули мы туда «случайно», по пути, не зная, что на следующий день будет праздноваться 600-летие этой обители. До сих пор в недоумении: как это Господь нас туда направил? И конечно, не ожидали, что первая помощница игуменьи – наша землячка, коми-ижемка по национальности. Прощаясь, она подвела нас к звоннице с плоским билом, на котором отлиты слова о Третьем Риме. «Бом-м-м», – этот тягучий пронизывающий звон до сих пор во мне.

У каждой дороги имеется известный конечный пункт, тем дорога и отличается от направления. И зная, чем всё закончится в будущем, можно понять смысл происходящего в настоящем. А в начале пути мы не знали… и всё было как-то обыденно.

Дорожные мысли

Из записок Игоря Иванова:

Нынче в экспедицию с Михаилом Сизовым мы отправились из разных мест: я – из Сыктывкара, он – из Санкт-Петербурга. Местом встречи назначили Старую Руссу. Ему – 300 км на автобусе, мне – полторы тыщи на машине.

Перед отъездом решил скачать себе на телефон исторические книги о судьбах Западной Руси, но потом передумал: ещё засну по дороге. Записал себе аудиокниги произведений Пушкина – так славно ещё раз насладиться ими!

Ехал и думал о встрече с Поэтом. В Михайловском мне доводилось раз побывать. Но это было давно и походило на случайную встречу – такую, когда между людьми вдруг пробегает необъяснимая искра. А теперь мне предстояло настоящее свидание. И потому я волновался.

Перед поездкой я прочитал, наверно, лучший очерк о Пушкине в русской литературе – «Пророческое призвание Пушкина» Ивана Ильина. Он написал о поэте: «Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных узлов… Мы вместе с Гоголем утверждаем, что он “заботился только о том, чтобы сказать людям: «смотрите, как прекрасно Божие творение…”».

Наверно, это естественно, когда после четырёх десятилетий Моисеевых хождений по нивам и пустыням журналистики наконец понимаешь: главное, о чём нужно успеть рассказать людям, – что жизнь, как бы то ни было, прекрасна. От человека требуется не так уж много – не превратить её в ад.

«Всё, что он создал прекрасного, – пишет Ильин о Поэте, – вошло в самую сущность русской души и живёт в каждом из нас; мы неотрывны от него так, как он неотрывен от России… мы по нему учимся видеть Россию, постигать её сущность и её судьбы; мы бываем счастливы, когда можем подумать его мыслями и выразить свои чувства его словами».

В сущности, все наши редакционные экспедиции – это ряд попыток понять Россию через погружение в жизнь её духа, в жизнь людей, любящих Россию и Бога. И вот теперь я еду в западные пределы нашего Отечества, чтобы увидеть, как там, на границе с озлобившимся (в очередной раз) западным миром, русский человек сохраняет в себе эту любовь. Как он живёт, понимая (понимая ли?), что находится фактически «на ленточке», когда случись что, ему первому придётся отражать нашествие иноплеменных…

Впрочем, современная война не имеет чёткой линии фронта. Беспилотники с Украины летят взрывать уже далеко за Волгу, а террористы совершают диверсии вплоть до самого Дальнего Востока. Вот и в Предуралье, в Коми, уже объявляли воздушную тревогу, когда дроны ВСУ норовили разбомбить нефтеперерабатывающий завод в Ухте. А что будет, когда полетят ракеты…

Оборонное сознание сегодня, кажется, должно сформироваться уже у всех моих соотечественников, где бы они ни жили. Но как при этом не ожесточиться, не заразиться ненавистью от врага? Это именно то, чему учит нас творчество Пушкина: любовь к ближнему, милость к падшим, умение оставаться собой, сохраняя «всечеловечность». О чём «Капитанская дочка», как не о прощении и милости? Чем завершается «Дубровский» – разве не отказом его от злых дел?

Ильин полемически отвечает Достоевскому, назвавшему главным свойством русской души всемирную отзывчивость: «Тот, кто хочет быть “братом” других народов, должен сам сначала стать и быть, – творчески, самобытно, самостоятельно: созерцать Бога и дела Его, растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего национального самосохранения, по своему трудиться, строить, властвовать, петь и молиться». Вот эти слова надо, мне кажется, сегодня вырезать в граните и поставить в центре нашей жизни…

Вот за такими мыслями промелькнули за оком машины Великий Устюг, Вологда, Шексна, Устюжна… Я всё ближе подъезжал к Старой Руссе.

Георгиевский собор

Из записок Михаила Сизова:

Шёл я вдоль речки Порусья по набережной Достоевского в Георгиевский храм. До начала вечерни было много времени, и я не спешил. Посидел на скамеечке, наблюдая, как внизу у самой воды рыбаки удят рыбу. Вечная картина, ничего не изменилось… Когда же мы были здесь с Игорем в последний раз? Господи, больше двух десятков лет прошло! Тогда в ходе экспедиции в Старой Руссе мы были проездом («Але ты чега восхоте – молися» – «Вера», № 453, декабрь 2003 г.) к месту Шелонской битвы, но успел я записать воспоминания монахинь об архимандрите Агафангеле, пастыре «прежнего духа», и рассказ работницы храма о своём военном детстве и немецком концлагере. Уже тогда они были пожилые. Но ещё, может, живы и снова увижу их? Сколько времени прошло, а доброе открытое лицо матушки Марии перед глазами…

Нет, не было её в храме. За свечным киоском стояла незнакомая женщина.

– Мария Константиновна Анисимова? – переспросила она. – Не помню её, я здесь всего десять лет.

– Она младшая сестра священника Николая Анисимова, ходила в этот храм ещё во времена немецкой оккупации, потом её с мамой в лагерь угнали, – поясняю женщине. – А Елену Кирилловну застали? Она тоже в концентрационном лагере была, сбежала оттуда, 55 лет в храме просфорницей трудилась и здесь за свечным киоском стояла.

– Что-то такое вспоминаю, – неуверенно ответила свечница.

Между тем служба началась. Место я себе выбрал напротив Старорусской иконы Божией Матери – огромной, чуть не до потолка, перед которой сразу хочется встать на колени. В прошлый приезд так и было – как увидел, так сразу перед ней и бухнулся. Намоленная. И неважно, что это список, написанный для Старой Руссы взамен чудотворного образа, который находился в Тихвине. Жители Тихвина не хотели возвращать икону рушанам, но в 1888 году с полуротой солдат её всё же сюда доставили. Соборный староста, который заказывал копию, наверное, пожалел, что напрасно деньги потратил – икона-то вернулась. Но во всём есть Промысл Божий. В советское время оригинал иконы забрали в краеведческий музей, и в 1941 году, когда немцы пришли, она пропала. А эта икона осталась. Увезли её немцы только в 1943 году в город Дно, откуда она вернулась уже после войны, в 1946-м. Мария Константиновна, будучи очевидицей, так говорила мне: «Её иеромонах Козьма обратно на лошадях привёз и к стенке накрепко приделал».

Старорусская икона Божией Матери в Георгиевском соборе

Икона до сих пор привинчена к стене, чтобы никакой ворог не смог забрать. А кем был тот иеромонах, который привинчивал, я позже пытался узнать. Скорее всего, это был Косма Прошкин, который служил в Георгиевском храме с 1945 года. До революции он был сельским учителем, в 1914-м после пастырско-миссионерских курсов принял священнический сан, в советское время дважды по пять лет сидел в лагерях. Причём второй раз арестовали, когда он уже был настоятелем Георгиевского храма – 8 марта 1953-го, за день до похорон Сталина. В официальной справке сообщается, что, будучи благочинным Старорусского округа, за штат он ушёл в 1961 году и тогда же, за год до смерти, принял монашеский постриг. А Мария Константиновна говорила, что он был иеромонахом ещё в 1946-м. Может, такое впечатление на неё произвёл, что жил как монах? Вот бы сейчас матушку подробнее расспросить…

Кроме меня, на вечерне стояли ещё четыре человека, среди которых приметил пожилую женщину. «Нет, по возрасту не подходит, – определяю, – те матушки уже тогда в её годах были. Да и крестится она как-то неуверенно…» В конце службы из алтаря вышел алтарник и вложил в руки женщины шоколадку, та сразу оживилась, странно закивала головой. И вспомнилось, что мне тогда, 22 года назад, рассказывали о местных юродивых. Все они были духовными чадами настоятеля Георгиевского храма архимандрита Агафангела. Это и блаженная Мария Старорусская (Манюшка), которая пребывала в постоянном молитвенном общении с о. Агафангелом и умерла за полтора месяца до него, о чём архимандриту заранее было видение. И слепая от рождения блаженная Варвара, жившая в домике возле Георгиевской церкви. И блаженный Митенька Принцев, о котором о. Агафангел после его смерти так писал: «Фамилия Принцев определённо звучала как знамение, а не насмешка. Это было указанием Свыше: избранник Божий получил свою фамилию в награду по праву наследия грядущего Царства…» Слушал я тогда об этих людях Церкви – и не верилось: они же совсем недавно жили, наши современники, а будто пришли из Святой Руси!

Поэтому и присматривался я к той странной женщине – «блаженной нашего времени». Получив шоколадку, она спрятала её куда-то в карман… и ушла, не дождавшись целования креста. Видно, просто болезная женщина.

Ушедшие

Священника я чуть не прозевал. По окончании службы вернулся к иконе Старорусской Божией Матери, долго стоял и краем глаза увидел, что батюшка, уже переодевшийся в гражданское, идёт к выходу. Нагнал его только на улице, когда он садился на велосипед. Представился ему, сказал, мол, очень давно здесь был, общался с матушкой…

Отец Владимир Пилипчук

– Анисимовой? – переспросил отец Владимир Пилипчук. – Так её нет уже.

– А где похоронена, не знаете? Я бы навестил…

– Знаю только могилу её брата, протоиерея Николая Анисимова, который раньше её ушёл, в 2006-м, 20 июля. Почему дату запомнил – это была вторая пятница после 12 июля, когда празднуется память преподобного Антония Леохновского. Мы с благочинным отцом Амвросием поехали в Леохновский монастырь, служили над мощами нашего преподобного – и тут звонок, отец Николай умер. Он вышел из алтаря на полиелей, запел величание и вдруг пресёкся. Вынесли на улицу – и всё… Батюшке уже за семьдесят лет было, и Господь прямо в нашем храме его призвал.

– А матушка Варвара (Шинина) и Антонина Мартьянова тоже ушли? – спрашиваю, зная уже ответ. – Они в домике за храмом жили… Матушка Варвара монахиней была, келейницей архимандрита Агафангела.

– Сейчас в этом домике живёт наша прихожанка, но её нет, к сыну уехала. А вы почему спрашиваете?

– Они много интересного про батюшку рассказали, у нас в газете «Вера» потом большая статья вышла («Агафангел – добрый вестник», № 463, апрель 2004 г.).

– Так это вы её написали? – догадался отец Владимир. – Здесь у нас книга вышла, уже второе издание, «Старорусский пастырь архимандрит Агафангел», – там разные архивные сведения, тексты самого батюшки, а очерк о его жизни, самые такие живые воспоминания, перепечатан из вашей газеты. Вот ведь как бывает: жили мы рядом с матушками, никто не удосужился их разговорить, записать былое, а приехали журналисты – и осталась память.

– Да мы проездом были, – скромничаю я, – мало что и успели. Вот об архимандрите Клавдиане, который ещё до отца Агафангела здесь служил, хотела мне рассказать Мария Анисимова, а я всё про военное детство её расспрашивал. А могла бы много рассказать, потому что её брат, священник Николай, с архимандритом были в давней дружбе. И теперь уже не расспросишь.

Отец Агафангел и его многолетняя келейница, монахиня Варвара (Шинина). Начало 1990-х гг., в доме батюшки на Георгиевской улице

– Это да, – согласился батюшка. – Не так давно приезжал к нам внук отца Клавдиана, сказал, что был в Псково-Печерском монастыре, где его дед раньше подвизался, но никаких сведений о нём не нашёл. Хотел наших расспросить – а тех, кто знал его, уже и нет.

Недавно вот монахиню Елизавету (Лещинскую) похоронили. Она приехала сюда более десяти лет назад, понравилось – и осталась. Жила фактически при храме – уже после матушек Варвары и Антонины. В детские годы её Господь спас. Наверное, вы слышали про эшелон с детьми, который немцы разбомбили на станции Лычково. Их в 1941 году из Ленинграда вывозили. Много детишек погибло, а она спаслась. Сей год в феврале приходил её причащать, она уже ходить не могла, но ум ясный был – рассказала и про ту бомбёжку, и как обратно в Ленинград вернулись, как голодали в блокаду. Однажды у них с сестрой и мамой остался один кусок хлеба, и сестра сказала: «Доедим его, а потом умрём». Но выжили с Божьей помощью. А когда я к ней тогда пришёл, она сказала: «Причащусь – и помирать можно». Но прожила ещё два месяца, 9 мая похоронили.

– Жаль, её не застал…

– И архимандрита Амвросия, получается, тоже не застали, он полтора года назад ушёл. Он служил благочинным у нас после отца Агафангела, тоже удивительным пастырем был, такого старого духа. Помню, шутил, когда пели ему многая лета: «Да, до лета, до лета…»

– Почему до лета? – не понимаю.

– История у нас известная. Однажды нашему протоиерею Василию Серебрякову тоже многолетие пели, и блаженная Манюшка стала вторить: «До лета, до лета». Лето наступило – и отец Василий умер. Но с отцом Амвросием такое не сбылось, он зимой ушёл.

– Вы при нём священником стали?

– Да, девять лет назад. А вырос при Агафангеле.

– Вы из верующей семьи?

– Мама моя, Мария, уже шесть десятков лет при храме работает, а папа, отец Николай, был здесь диаконом. Сам он из Белоруссии, приехал сюда в 59-м году, понравилось – и остался. Владыка Сергий в диаконы рукоположил. В конце жизни папа уже не мог служить, ноги не держали – приходил в храм с палочкой, в хоре пел. А прежде архимандрит Агафангел часто брал его с собой в поездки по приходам – в книге, о которой я вам говорил, есть их совместное фото. И умерли они почти одновременно – в 1999 году.

– То есть вы росли, получается, при Георгиевском храме?

– Да, и многих священников знал, и владыку Исидора, который у нас в Георгиевском храме служил иеромонахом в 1971–1975 годах, а после часто в гости приезжал. Когда мой старший брат был в армии в Архангельске, то в увольнениях постоянно ходил к нему, бывал на службах. Мне, кстати, тоже с армией повезло – так удачно благословил меня отец Агафангел. Он и воинскую часть мою знал. И помощницу моей маме давал в сопровождение, когда она ко мне в армию ездила. Он был добрый, заботливый человек, что сочеталось с твёрдостью в делах духовных.

Его любили, да и сейчас народ любит. Похоронен он в Новгороде, в Хутынском монастыре – в день памяти туда человек 150 наших отправляется на нескольких автобусах.

Сущность вещей

Позже я нашёл книгу про архимандрита Агафангела – ту самую, в которой на 32-х страницах перепечатка из нашей газеты. Составил и издал её москвич, профессор русской филологии Михаил Горбаневский, который также был у истоков замечательного Старорусского интернет-альманаха «Соборная сторона». Открывается книга беседой профессора с архимандритом, которая в своё время была опубликована за рубежом в журнале «Посев». И сколь современны слова отца Агафангела! Об отношении к Европе он говорил:

«Когда царь Пётр I “прорубил окно в Европу”, то был за сие награждён похвалой патриарха Адриана. Однако патриарх позже молвил: “…как бы через окно это не пришло к нам нечестие”. И мы знаем, какими действительно стали последствия: Пётр возомнил себя Цезарем и затем вообще упразднил патриаршество».

И далее об обмирщении: «Идёт в храм некий аристократ с тросточкой и спрашивает: “Где здесь причастие раздают?” Представляете себе степень его “просвещённости”?! Что такому человеку было необходимо – справка от священника, что он причастился, то есть документ, необходимый для дел сугубо светских и от веры далёких. Ведь даже некий студент Казанского университета, будущий тиран России, обязан был принести в ректорат такую справку, иначе ему диплом просто не выдали бы. Как вы понимаете, я говорю об Ульянове-Ленине (кстати, приняв тогда Святые Дары, он, выйдя на паперть, поступил с ними кощунственно… Антихрист!). Но если же обратиться к нашей противоречивой и больной современности, осмелюсь искренне высказать следующее суждение: непреложно знать основные положения веры, которую ты исповедуешь. А на деле что часто происходит? Люди, называющие себя православными, часто хвалятся высотами, глубинами, широтами своих познаний, мудрости или веры. Они знают всё: особенности той или другой религиозной или философской системы, культуры или школы; их очень занимают какие-нибудь загогульки в каких-нибудь гностических учениях… Словом, они знают как бы всё – вплоть до числа и качества крылышек ангелов, серафимов и херувимов. Однако, зная всё это, скромно говоря, чрезвычайно поверхностно, они в главном, в основном, в самом важном просто неграмотны».

Фото из книги. Слева направо: архимандрит Агафангел, диакон Николай Пилипчук, митрополит Лев

А вот слова о вере: «Старая Русса – город Достоевского, где он жил и творил, молился пред Светлым Ея Образом – чудотворной иконой Старорусской Божией Матери. Христианство Достоевского чуждо отвлечённого морализма, которого не был чужд Толстой. Между прочим, передают, что, когда графиня Толстая читала Достоевскому “Мою исповедь”, то Фёдор Михайлович буквально бегал по комнате и восклицал: “Не то, не то!!” Ведь недаром и сам Достоевский говорил: “Не мораль, не учение Христово спасут мир, а только вера в то, что Слово плоть бысть”… Христианство Достоевского прежде всего мистично и реалистично, как всякое подлинное христианство. Оно действительно есть Иоанново, профетическое христианство, исполненное горения, достойного первых христиан. По антропологии Достоевского человек, хотя и первородно греховен, но не придавлен грехом. Сквозь его падшее и бунтующее естество всегда сквозит образ Божий в человеке».

Листаю дальше книгу, довольно объёмистую, на глаза попадается фото письма, написанного каллиграфическим почерком. Какая четкость и твёрдость руки! Старая школа. Наверное, кто так ясно пишет, так же ясно и мыслит. Это заявление отца Агафангела председателю Старорусского Совета народных депутатов с просьбой вернуть верующим кафедральный Воскресенский собор. Датировано 1990-м годом. К этому же времени относится запись на другой странице: «Свою вторую большую беседу в ноябре 1990 года о душеполезном чтении философского и литературного наследия батюшка начал с того, что поделился искренней мечтой: “Мы с вами вместе читали, разбирали книги и брошюры профессора И.А. Ильина, изданные в эмиграции… Они, увы, пока ещё не могут стать настольными книгами жителей России. Благословляю вас передать ваши записи коллегам и воспитанникам. Однако я уверен, что придёт год и день, когда сочинения профессора И.А. Ильина будут открыто находиться в областных и городских библиотеках в общем каталоге для каждого читателя: от школьника и студента до преподавателя и пенсионера. И купить их можно будет в наших книжных магазинах…”».

Оказывается, ещё в советское время архимандрит Агафангел в Старой Руссе организовал кружок изучения русского религиозно-философского наследия и читал в нём лекции. Что было опасно в ту пору. Представляю, сколько открытий совершили его ученики! Один из его слушателей отмечает: «Батюшка помогал нам должным образом прочитать и воспринять, в частности, лекцию Ильина “Александр Пушкин как путеводная звезда русской культуры” (1943), издание которой имелось у него в домашней библиотеке на Георгиевской улице». Начинаю читать конспекты – и не могу оторваться: как же хорошо сказано!

«Пушкин обладал гениальным искусством прозревать сущность вещей – без аналитических подробностей, без диалектического педантизма и теоретических выкладок: он лишь бросал взгляд и точно, быстро схватывал самое главное – Божественную сущность всего».

«Тот, кто не живёт духом, тот не будет иметь Родины; и она останется для него тёмною загадкою и странною ненужностью».

«Творчество Пушкина не случайно взросло на ниве тысячелетнего искусства, которое в России родилось как действие молитвенное, как акт церковный, духовный: “Русское искусство прежде всего умудряет, оно есть своего рода Книга Голубиная, содержащая мудрость «вселенной»; оно даёт или жизнеумудрение, как в былине или светской сказке, или богоумудрение, как в акафисте, житии и легенде. Тот, кто не заметит или недооценит эту национальную традицию, тот не много поймёт в истории русского искусства”. Именно эту традицию продолжил А.С. Пушкин».

«Мы научились верно и твёрдо воспринимать его (Пушкина) вдохновенность как боговдоховенность».

«Мы вместе с Гоголем утверждаем, что он “видел всякий высокий предмет в его законном соприкосновении с верховным источником лиризма – Богом”; что он “заботился только о том, чтобы сказать людям: смотрите, как прекрасно Божие творение”…»

«Он дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории, чтобы сосредоточить в себе всё богатство русского духа и найти для него неумирающие слова… С тех пор в России есть спасительная традиция Пушкина: что пребывает в ней, то ко благу России; что не вмещается в ней, то соблазн и опасность. Ибо Пушкин учил Россию видеть Бога и этим видением утверждать и укреплять свои сокровенные, от Господа данные национально-духовные силы».

Бывшие участники нелегального религиозно-философского кружка комментируют: «Батюшка Агафангел уверенно полагал, что текст этой великой пушкинской речи И.А. Ильина 1937 года, практически запрещённый, разумеется, в СССР и позже, даже в независимой России, непременно должен войти во все школьные программы по литературе, словесности и истории, а также в профильные учебные программы в вузах Российской Федерации повсеместно. Нашему наставнику был дан дар предвидения. Это время ныне ещё не наступило, но, уверены, близится».

Сбылось ли предвидение отца Агафангела? Или всё впереди?

За мостиком

Договариваюсь с отцом Владимиром, что встретимся ещё завтра – уже в нормальной обстановке, а не на улице, рядом с велосипедом. Спрашиваю его, как пройти на кладбище – может, всё же найду могилы матушек, с которыми виделся двадцать лет назад? Священник посоветовал зайти также на могилы священников и Манюшки:

– Мы там регулярно панихиды служим. И народ у Манюшки постоянно бывает, даже из Новгорода приезжают – молятся, просят помощи. Моя мама иной раз придёт, просит: «Манюшка, ты ведь мне всегда помогала, услыши и сейчас». И слышит, облегчение наступает – если заболел или ещё что.

– Они были хорошо знакомы?

– Так все её знали. На службах она всегда стояла у Варвары в углу или у Старорусской иконы Божьей Матери, и люди подходили к ней, получали благословение. Вот до сих пор к ней и идут.

Батюшка садится на велосипед, уезжают, а я отправляюсь на погост, который недалеко от Георгиевского храма – только Порусью через мостик перейти и миновать несколько кварталов. Могилы матушек найти я не смог, слишком уж кладбище огромное, а работник местный ничего не подсказал. Только и вспомнил, что года полтора назад большого священника хоронили, много народа было, и показал могилу отца Амвросия. Тут же рядом – крест с надписью: «Протоиерей Николай Константинович Анисимов» – это брат матушки Марии. Нашёл могилы других священников и монахини Елисаветы (Лещинской), бывшей блокадницы. Они тут все вместе. Рядом со старинным Георгиевским храмом места уже нет, поэтому на городском кладбище и устроили такой уголок земли церковной. Помолился. Вновь Пушкин вспомнился, слова о любви к родному пепелищу и отеческим гробам:

На них основано от века,
По воле Бога Самого,
Самостоянье человека,
Залог величия его.

(Продолжение следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска