Памяти Александра Грибоедова

(Окончание. Начало в № 980)

Александр Сергеевич Грибоедов.
Гравюра из полного собрания сочинений А.С. Грибоедова, 1892 г.

Продолжим наш рассказ об Александре Сергеевиче Грибоедове.

Мы прервались на том, что он был признан непричастным к восстанию декабристов. Император Николай Павлович при встрече сказал, что с самого начала был уверен в его невиновности, но требовалось её подтвердить. Дело в том, что некоторые декабристы ошибочно полагали, что Грибоедов их соратник, что и показали на следствии. На самом деле его убеждения были прямо противоположны революционным. Он был государственником, но не ради карьеры, к которой был безразличен, и не потому, что всё в России его устраивало. Это был осознанный выбор.

Туркманчайский договор

В 1826-м разразилась новая Русско-персидская война. Иранцы не смогли спокойно думать об утрате своих владений и решили их вернуть, вдохновляемые и вооружаемые англичанами. Надо сказать, что сын шаха – Аббас-Мирза – был человеком весьма амбициозным и, как показало развитие событий, неплохо подготовился. К осени Персия вернула себе значительную часть потерянного, собираясь двинуться на Грузию, но торжество было недолгим – уже очень скоро русская армия собралась с силами. В Шамхорском сражении отряд генерала Мадатова разбил персов, которых было в два с половиной раза больше. Прорвав центр, наши солдаты обратили противника в бегство. Мадатов потерял 27 человек убитыми и ранеными, иранцы – около 2 тысяч. Были освобождены при поддержке армян Елисаветполь, Ереван и другие города.

Грибоедов стал деятельным участником этих событий, при этом далеко вышел за пределы дипломатических обязанностей. Забавно читать, как Иван Фёдорович Паскевич, главнокомандующий на Кавказе и муж двоюродной сестры Александра Сергеевича, жалуется в письме его матери: «Наш слепой совсем меня не слушается: разъезжает себе под пулями, да и только!»

Так всё и было. Как объяснял Грибоедов, во время одного из сражений ему случилось оказаться рядом с Александром Аркадьевичем Суворовым, внуком великого полководца: «Ядро с неприятельской батареи ударилось подле князя, осыпало его землёй – и в первый миг я подумал, что он убит». После чего задрожал и не сразу мог прогнать страх. «Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестерпимая для порядочного человека, и я решился, чего бы то ни стоило, вылечиться от робости. Я хотел не дрожать перед ядрами, в виду смерти, и при первом же случае стал в таком месте, куда доставали выстрелы с неприятельской батареи. Там сосчитал я назначенное мной самим число выстрелов и потом тихо поворотил лошадь и спокойно отъехал прочь… После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся чувству страха – оно усилится и утвердится».

* * *

Его вид – в очках, на лошади, в самых опасных местах – стал привычен для солдат. Но это, конечно, не было главным из того, что он делал. Для начала скажем, что именно Грибоедов создал тогда на Кавказе разведку, состоявшую из множества осведомителей. Как следствие, каждый шаг персов был известен нашему командованию. По настоянию Александра Сергеевича, тщательно изучившего жизнь иранцев, азербайджанских татар и армян, стали распространять среди населения прокламации с обещаниями не трогать мирных жителей, их собственность, религию, законы и обычаи. Давалось обещание честно платить за продовольствие и другие припасы, что повлияло на местных самым благотворным образом. Грибоедов лично следил, чтобы всё обещанное выполнялось. Как следствие, к нашим властям потянулись множество князей, убедившихся, что с русскими можно иметь дело. Нахичевань и Тебриз – ставка Аббаса-Мирзы – сдались без боя.

Таких побед в прошлом и будущем было у русского оружия великое множество, но слишком часто они не приносили никаких выгод. Солдат, проливавших свою кровь, сменяли дипломаты – люди, которые вечно беспокоились, что скажут англичане, французы, немцы. Вот только на этот раз единственным полномочным представителем нашего МИДа оказался на Кавказе Грибоедов, мечтавший не только и не столько о том, чтобы ходить в русской одежде («пускай меня объявят старовером»), сколько отстаивать интересы своей державы.

Именно он, по общему признанию, стоял за Туркманчайским договором с персами, которые окончательно отказывались от территории современных Армении, Арцаха, Грузии, Азербайджана. Договор этот вошёл в собрание сочинений Александра Сергеевича, так как был написан им от первой до последней буквы. В числе прочего Грибоедов не забыл потребовать от персов возвращения не только русских пленных, но и всех армян, грузин и так далее, угнанных в Персию. Принцип: это русские подданные, ни одного из которых Россия не предаст, не бросит. Одних только армян вернулось 8 тысяч семей – 40 тысяч человек, что стало началом возрождения Восточной Армении. План репатриации Грибоедов вместе с католикосом Нерсесом начал разрабатывать сразу после освобождения Еревана в октябре 1827 года.

Эриванская крепость была взята без особого труда. «Мы здесь все в опьянении победы, – писал Грибоедов, – среди многочисленного и шумного населения. Взятие Сардарапата в 4 дня и Эривани в 6 дней – есть вам чем гордиться!» Первой наградой за участие в этом деле стала медаль «За взятие Эривани». Вторая последовала в декабре, когда первый и единственный раз при жизни Грибоедова была поставлена в Ереване на сцене Сардарского дворца пьеса «Горе от ума». Зал был покрыт великолепными коврами, на которых стояли наскоро сделанные деревянные скамьи, а зеркальный потолок отражал всё происходящее. Роли, в том числе женские, как в японском театре Кабуки, исполняли офицеры, среди которых были декабристы, сосланные на Кавказ.

Ф. Рубо. «Взятие русскими войсками Эриванской крепости». 1893 г.

«Помилуйте! “Горе” строго запрещено цензурой», – негромко сказал Александр Сергеевич начальнику гарнизона генералу Афанасию Красовскому, когда на сцене прозвучали первые диалоги. «Бог не выдаст», – столь же тихо ответил генерал.

В Петербурге Грибоедова ждал триумф. Это случилось 14 марта 1828 года. Залп из двухсот орудий Петропавловской крепости возвестил о победе на Востоке. Александр Сергеевич в парадном мундире проследовал в Зимний дворец, где торжественно вручил императору экземпляр Туркманчайского договора. Последовало награждение. Дипломат получил орден Святой Анны второй степени с бриллиантами, чин статского советника, соответствующий чину армейского бригадира, и 4 тысячи золотых червонцев (26,16 килограмма золота 917-й пробы). В апреле последовало назначение его полномочным министром в Персии, подразумевавшее безграничное доверие, право заключать любые договора, принимать любые решения. Жалованье было положено неправдоподобное – 35 тысяч рублей золотом ежегодно. Царь знал о его привычке вызволять из рабства русских подданных за свой счёт.

Нина

Впервые Грибоедов увидел её, когда Нина была ребёнком.

Была она дочерью генерала Александра Чавчавадзе, уроженца Санкт-Петербруга и крестника императрицы Екатерины II. Виднейший аристократ, известный поэт – родоначальник грузинского романтизма, он вместе со своим отцом Гарсеваном сделал для вхождения Грузии в состав Российской империи больше, чем кто-либо. После взятия Еревана Александр Гарсеванович был назначен управителем Восточной Армении. Дочь же его осталась в Тифлисе на попечении родственников – генерал-майора Фёдора Исаевича Ахвердова и его супруги, Прасковьи Николаевны.

Неизвестный художник. Акварельный портрет Нины Чавчавадзе. 1826–1827 гг.

Они были, возможно, самыми близкими друзьями Грибоедова в Тбилиси, поэтому Нина росла у него на глазах. Вдруг к ней посватался генерал Василий Иловайский, а ещё влюбился в неё родственник Алексея Петровича Ермолова, тоже генерал, – Сергей Ермолов. Но девушка ко всем предложениям была равнодушна. Любила она, как признавалась позже, лишь одного человека, долго не замечавшего её чувств. Нина могла лишь мечтать, что однажды он обратит на неё внимание. И это произошло в июльский день 1828-го. Александр Сергеевич тогда вновь навестил Ахвердовых и расположился за столом напротив девушки. Всё глядел на неё, думал о чём-то. Вдруг вышел из-за стола, взял Нину за руку, сказав по-французски: «Пойдёмте со мной, мне нужно что-то сказать вам». Она послушалась – обычно после схожих слов он вёл её за фортепиано. Но не в этот раз. Щёки Александра Сергеевича горели, дыхание было взволнованным, точь-в-точь как и у неё. Зашли в какую-то комнату. Он что-то бормотал – надо полагать, о чувствах, а она сначала заплакала, потом рассмеялась. С тем отправились к её родным, которые с радостью их благословили. Всю ночь влюблённые просидели рядом, целуясь, а наутро был отправлен курьер в Ереван к Александру Гарсевановичу.

Полковник, впоследствии генерал Муравьёв-Карский, женатый на дочери Ахвердовых Софье и несколько недолюбливавший Александра Сергеевича, ворчал потом, что тот не искал в Нине друга, в «коем мог бы уважать и ум, и достоинства», да она и «не имела того образования, которое могло бы занять Грибоедова». Но, признавая, что «Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собой, весёлого нрава, кроткая», он, быть может, невольно выдал, что и сам был к ней небезразличен.

Обряд венчания совершили 22 августа в Сионском соборе, том самом, где – не пройдёт и года – состоится отпевание Грибоедова. Кольцо вдруг выскользнуло у Александра Сергеевича из рук, упало и покатилось. А 9 сентября молодожёны выехали в Персию.

Последний бой

Свою гибель он предчувствовал, о чём сохранилось множество свидетельств. Не раз говорил друзьям: «Не поздравляйте меня с этим назначением. Нас там всех перережут. Аллаяр-хан – мой личный враг». Пытался отделаться от чести отправиться в Персию, но глава МИДа Нессельроде настоял на своём. Да и кого, как не автора Туркманчайского мира, отправлять с тем, чтобы добиться его исполнения.

Аллаяр-хан – это бывший визирь, то есть премьер-министр Персии, и зять шаха, одного из инициаторов Русско-персидской войны. Имя Аллаяр-хана в разных источниках писалось по-разному, так что можно встретить и Алла Яр-хан и Асеф ад-Доуле. Воинственность совершенно изменяла визирю, когда над ним самим нависала опасность. Именно он руководил обороной Тебриза, который без боя взяли русские войска. Когда Аллаяр-хан вернулся из плена, шах велел его высечь за трусость, что стало концом карьеры для этого честолюбца. Но влияние его всё равно было огромно.

Это усложняло миссию Грибоедова чрезвычайно – удара следовало ждать в любой момент. В письме другу Степану Бегичеву от 30 августа 1818-го Грибоедов, вспоминая судьбу Александра Невского, скончавшегося на пути из Золотой Орды, писал: «Нынче мои именины: благоверный князь, по имени которого я назван, здесь прославился; ты помнишь, что он на возвратном пути из Азии скончался; может, и соименного ему секретаря посольства та же участь ожидает, только вряд ли я попаду в святые!»

* * *

Путешествие в Персию было тяжёлым. Ночевать Грибоедову с юной женой приходилось в продуваемых ветром палатках. «Нинуша, моя жена, не жалуется, всем довольна… Полюбите мою Ниночку. Хотите её знать? В Эрмитаже есть Богородица в виде пастушки Мурильо – вот она», – писал Грибоедов одной своей знакомой.

Добрались до Тебриза, где Александр оставил Нину в Русской миссии – дела требовали его присутствия в Тегеране. Поддержать жену он попросил своих друзей, английского посланника Джона Макдональда и его супругу, после чего снова двинулся в путь. Грибоедов, кстати, был домоседом – терпеть не мог разного рода вояжей, – но служба есть служба. «Мало надеюсь на своё умение и много – на русского Бога, – писал он одному из друзей. – Ещё вам доказательство, что у меня Государево дело первое и главное, а мои собственные ни в грош не ставлю. Я два месяца как женат, люблю жену без памяти, а между тем бросаю её здесь одну, чтобы поспешить к шаху».

С тем достиг он персидской столицы, где его ждали самые неприятные новости. Согласно Туркманчайскому договору, персы должны были выплатить России 20 миллионов рублей серебром, но эта задача оказалась для них непосильна. Грибоедов умолял Петербург сократить или отложить часть выплат. Сообщал, что «Аббас-Мирза велел расплавить в слитки превосходные золотые канделябры и разные вещи из гарема, одна работа которых стоит столько же, сколько самый металл; это расположение явно доказывает безденежье шаха». Но Нессельроде был непреклонен. Александр Сергеевич убеждал его, что русские войска должны покинуть город Хой на севере Ирана, чтобы персы могли хоть что-то собрать там в виде налогов. Снова отказ. И так по всем пунктам. Иранцев загнали в угол, но они не знали, что Грибоедов, твёрдо озвучивая на приёмах волю империи, делает всё, чтобы облегчить их положение. Многие, начиная с шаха, были убеждены, что именно русский посол – источник их бед.

Литография К.П. Беггрова с оригинала В.И. Мошкова. «Сдача персами контрибуционных сумм в Тебризе». 1829 г. (ru.wikipedia.org)

Как выяснил впоследствии подполковник Симович, ставший послом в Тегеране в 1833 году, Фетх Али-шах после каждой аудиенции, которую давал Грибоедову, приходил в неистовство и кричал при слугах и придворных: «Кто меня избавит от этой собаки-христианина?!» Эти всплески ярости не означали, что шах действительно желал смерти русскому послу. Всё, чего желал шах, – это чтобы Грибоедов вернулся в Россию – авось с новым её представителем в Персии повезёт больше. Мог ли правитель Персии отдать приказ об убийстве Грибоедова? Все имеющиеся документы и сведения говорят, что нет.

Другой причиной, раздражающей не только верхушку власти, но и духовенство, аристократию, купцов и простолюдинов, стала твёрдая позиция Александра Сергеевича по возвращению армян и грузин, угнанных в Персию. Грибоедов неотступно требовал их освобождения. Правда, и в этом вопросе он вёл себя вполне здравомысляще. Скажем, по пути в Тегеран привели к нему армянку и немку, служанок одного сеида (так называли потомков Магомета, похищенных в своё время). Услышав, что они предпочитают остаться в Персии, Грибоедов распорядился вернуть женщин хозяину.

Непримирим он был лишь в тех случаях, когда человек по доброй воле хотел вернуться на родину. Как вспоминал секретарь посольства Иван Мальцов, Грибоедов «не мог показаться без того, чтобы его не преследовали назойливые просители. И только успевал он выручать одну из похищенных жертв – к нему поступали новые просьбы. Освобождение этих несчастных сильно раздражало тех, у кого их отнимали; в большинстве случаев они были приобретены за деньги, а за них не выплачивали никакого выкупа». Александр Сергеевич готов был простить персам долги, мог уступать, договариваться. Но когда речь шла о вызволении христиан, компромиссы заканчивались. Это и сыграло роковую роль в его судьбе, привело к мученической кончине.

Среди желающих вернуться домой обнаружился второй евнух шахского гарема – Якуб-Мирза. Это был тайный христиан Яков Маркарянц, увезённый из Еревана, оскоплённый и насильно обращённый в мусульманство. Он пришёл в посольство с небольшим сундучком, в котором было немного золота и драгоценностей, заработанных за четверть века.

Грибоедов прекрасно понимал, что это может закончиться катастрофой. Когда Яков пришёл в первый раз, Александр Сергеевич сказал, что ночью прибежища ищут себе только воры, всё должно свершиться явно. Хотел проверить, насколько Яков полон решимости, и, быть может, надеялся, что тот передумает. Однако днём Якуб-Мирза пришёл, уже ни от кого не скрываясь, так что выбора не осталось. Шах был возмущён до крайности. Было заявлено, что Яков обокрал казну на 150 тысяч рублей. Тогда Грибоедов отправил его к шахскому казначею за объяснениями в сопровождении своего помощника. Там бывшего евнуха стали оскорблять, но никаких доказательств его воровства не предоставили – их не существовало. Тогда назначен был духовный суд над Якубом за оставление магометанства. Грибоедов снова согласился, предупредив лишь, что на суде будет присутствовать его секретарь Мальцов. В результате рассыпалась в прах и эта идея.

Следом вызволены были из гарема Аллаяр-хана две наложницы, которых историки чаще называют армянками, но иногда грузинками – точно известно лишь то, что они были христианками. Это, конечно же, взбесило бывшего визиря, но не тегеранское духовенство и его паству, которые не считали женщин за людей. А вот мнимая измена вере со стороны Якова задела их чрезвычайно.

До отъезда Грибоедова из Тегерана оставались считанные дни – была надежда, что всё обойдётся. Но Аллаяр-хан тем временем сходил с ума, опасаясь, что не успеет отомстить Грибоедову и всем русским в его лице. Судя по всему, именно с его подачи Месих-Мирза, высшее духовное лицо Тегерана, начал возбуждать народ, требуя покарать «изменника веры» Якова Маркарянца.

Как следствие, громадная толпа ринулась к нашему посольству, затопив окрестные кварталы. Якова растерзали на месте, наложниц вернули Аллаяр-хану. Организаторы нападения, скорее всего, предполагали, что на этом всё и закончится. Но не закончилось. Точных сведений о том, что происходило в ту ночь, нет. Возможно, защищая Якова, наши начали стрелять – сначала холостыми, потом боевыми зарядами. Это из рассказа секретаря Мальцова, но говорил он со слов персов. Возможно, и выстрелить не успели, когда люди Аллаяр-хана начали кричать, что нужно убить всех русских. Что кричали – это точно, как и то, что послал этих людей старый враг Александра Сергеевича.

В посольстве находилось тридцать семь человек, включая шестнадцать кубанских казаков. Два часа они дрались против 100 тысяч персов – говорят, что Грибоедов лично застрелил восемнадцать нападавших. Он бился, пока враги не взломали крышу и не сбросили на него камень. Затем рубили саблями, кололи кинжалами, рвали руками. Тело впоследствии удалось опознать лишь благодаря отсутствовавшему на руке у Александра Сергеевича мизинцу, оторванному на дуэли пулей Якубовича. Так же выглядели и остальные погибшие. Уцелел лишь один человек, помянутый выше, – секретарь Мальцов, который знал о грядущем нападении и, очевидно, предупредив Грибоедова, спрятался у кого-то из персидских знакомых.

«Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни, – говорил Пушкин. – Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна».

«Достоинство русского имени»

Вместо этой главы можно написать книгу, но постараемся высказаться более-менее лаконично. Мальцов, оказавшись в руках персов, согласился дать показания, что Александр Грибоедов и другие обитатели посольства сами виноваты в случившемся – недостаточно уважали местное население. Затем, когда добрался до Паскевича, написал секретное донесение, заявляя, что всё сказанное прежде было ложью, иначе «приносимый мне к ужину плов приправили бы, без всякого сомнения, такою пряностью, которая в 24 часа отправила бы меня в сообщество товарищей моих, погибших в Тегеране». Мальцов был гражданским человеком, не претендовал на лавры героя, так что упрекать его особо не в чем. Впоследствии возродил в городе Гусь хрустальное производство, выведя его на мировой уровень, отсюда и Гусь-Хрустальный.

Но ничем не рисковали и не ради спасения жизни лгали и лгут те у нас, кто почти две сотни лет продолжает повторять за персами, что всё случилось по вине Грибоедова и других убитых в посольстве. После Второй мировой войны иранские историки начали, кроме убитых, винить ещё и англичан, что у нас охотно подхватили. Доходит до прямых фальсификаций. Так, недавно довольно известный историк – не станем называть имени – заявил, что Якова Маркарянца подослали британцы, а за сутки до нападения на посольство он исчез. Это версия лишь для несведущей публики, ведь источники – а их множество – говорят, что Яков был разорван толпой первым.

Относительно англичан. Глава британской миссии, а заодно представитель Ост-Индской компании Джон Макдональд был не только близким другом Грибоедова, но и желал мира, выгодного для английской торговли. Он был уверен, что Персия сохраняется как независимое государство исключительно по милости России, и считал безумием её провоцировать. Врагами Макдональда в Персии были Генри Уиллок и атташе британской миссии врач Макнил. Оба были связаны с Аллаяр-ханом и вместе с ним многое сделали для развязывания Русско-персидской войны. Вместе же потеряли доверие шаха, когда война была проиграна. Они могли обсуждать нападение на посольство и одобрять его как частные лица, но нам об этом ничего не известно.

Шах был смертельно напуган случившимся. Персы громко каялись, отправив среди множества даров императору Николаю Павловичу знаменитый «Алмаз шаха», один из крупнейших в мире. Этим не ограничились. Более 1500 нападавших были отданы палачам: одних казнили, другим рубили руки, резали носы и уши. Примерно тысячу семейств изгнали из Тегерана. С позором был вытолкан из города и подстрекатель черни аятолла Месих-Мирза. Что касается Аллаяр-хана, то его снова наказали ударами палок по пяткам. Вследствие этого Государь решил Персию помиловать, тем более что было не до неё – слишком много сил и средств отнимала война с турками.

Что движет людьми, которые заявляют, что Грибоедов сам спровоцировал конфликт? Понять, как можно отдать свою жизнь, спасая трёх христиан, дано не всякому. Второе – это непонимание, что такое настоящая государственная политика России.

Александр Сергеевич ясно сознавал, что и зачем делает. Барон Клементий Карлович Боде, который прибыл в Персию вскоре после смерти Грибоедова в качестве помощника нового посла, писал: «Что в моих глазах ставит Грибоедова даже выше всех его литературных заслуг, как велики они ни были, это та настойчивость и неустрашимость, с которою он умел поддерживать достоинство русского имени на Востоке». Речь о спасении невольников – русских подданных.

Даже Муравьёв-Карский, недолюбливавший Грибоедова и не раз подчёркивавший в воспоминаниях, что не был его другом, вынужден был признать: «Грибоедов в Персии был совершенно на своём месте, он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию… Если б он возвратился благополучно в Тавриз, то влияние наше в Персии надолго бы утвердилось; но в сём ратоборстве он погиб, и то перед отъездом своим одержав совершенную победу. И никто не признал ни заслуг его, ни преданности своим обязанностям, ни полного и глубокого знания своего дела!»

В чём ошибся Муравьёв-Карский, так это в том, что Грибоедов не успел закончить своих дел в Персии. С момента его гибели и по сей день Иран не совершил ни единой попытки досадить России. Памятник, недавно поставленный Грибоедову в нашем посольстве в Тегеране, стал напоминанием, как должно русским вести свои дела.

Прощание

От Нины скрывали гибель мужа, так как она была беременна и требовалось особенно её беречь. Не понимая, почему его всё нет, она перечитывала письма: «Помнишь первый вечер, как маменька твоя, и бабушка, и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а мы с тобою в глубине окошка, как я тебя прижимал, а ты, душка, раскраснелась, я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче. А как я потом воротился из лагеря, заболел, и ты у меня бывала. Душка!»

Увы, в Тбилиси она случайно узнала правду. Кажется, даже не плакала, всё носила в себе, а через несколько дней случились преждевременные роды. Спасти ребёнка не удалось. Мать, княгиня Саломе, билась и кричала, бабушка, в которую пошла Нина, переносила скорбь молча, только тихо плакала.

Лишь через три месяца останки Грибоедова удалось отправить в Тифлис. Когда тело оказалось в пределах Российской империи, его встретили батальон Тифлисского пехотного полка, масса народа, русское и армянское духовенство во главе с епископом. Отслужена была панихида. «Между женщинами слышались громкие рыдания, – писал очевидец, – и они всю ночь не выходили из церкви. Это были армянки – и их участие, конечно, делает честь этому народу». Наутро гроб поставили на особые – под великолепным балдахином – дроги, запряжённые четвёркой чёрных лошадей. Народу собралось больше, чем было жителей в Нахичевани. Люди стекались из окрестных сёл, а затем долго провожали гроб, который повезли в Грузию, переставив на арбу, запряжённую волами, – по горам иначе было не проехать.

По пути процессию встретил Пушкин. «Откуда вы?» – спросил он сопровождавших. «Из Тегерана». – «Что везёте?» – «Грибоеда».

В Тифлисе гроб снова ждало море народа. Путь к заставе шёл по берегу Куры. Шли с факелами, выхватывающими из темноты рыдающих грузинок в белых прозрачных чадрах. Нина, увидев повозку, потеряла сознание. В Сионском храме все пришедшие на отпевание поместиться не могли. Для погребения повезли к монастырю Святого Давида Гареджийского на горе Мтацминда. Грибоедов сам выразил однажды желание быть там когда-нибудь похороненным.

Хорошо известно, что Нина попросила высечь надпись на надгробном памятнике: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?», как и то, что больше она не вышла замуж и до конца жизни ходила в трауре, за что была прозвана Чёрной розой Тифлиса. Скончалась от холеры в 1857 году. Её последние слова были обращены к мужу: «Что только не перенесла твоя бедная Нина с той поры, как ты ушёл. Мы скоро свидимся, свидимся… и я расскажу тебе обо всём. И мы уже навеки будем вместе».

Могила Грибоедова и его жены в гроте под церковью Святого Давида на горе Мтацминда. Фото арх. Трифона (Плотникова)

Иногда кажется, что образ Грибоедова распадается. Кто он? Выдающийся дипломат и государственный деятель? Автор самой известной пьесы, совсем не похожей на комедию? Кажется, он единственный в своём поколении, да и за весь девятнадцатый век, в ком желание носить русскую одежду вместо европейской не вызывало насмешек. Кому придёт в голову смеяться над одним из умнейших людей своего времени? Для кого-то он прежде всего любящий муж, для других – христианин, отдавший жизнь за соотечественников. Но временами всё это вдруг обретает цельность, и тогда начинаешь различать человека из будущего – того будущего, о котором мы мечтаем.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска