В этом году Грибоедову исполнилось 230 лет со дня его рождения. У его младшего друга, Вильгельма Кюхельбекера, находим в «Дневнике» такие слова: «Он был, без всякого сомнения, смиренный и строгий христианин и беспрекословно верил учению Святой Церкви».

Это принципиально для понимания того, почему, несмотря на бурную юность, дуэли и прочее, он отличается от всех литераторов той эпохи, даже от Пушкина, который остепенился в куда более зрелом возрасте. Это важно для осознания того, почему Грибоедов не принял участия в заговоре декабристов, хотя там оказалось множество его друзей, знакомых, родственников. Почему погиб так геройски, можно сказать, мученически.

В нём был стержень, трезвый ум и любовь. В нём имелись свойства великого дипломата, когда строгие понятия о русской чести сочетаются с пониманием, когда нужно отступить, а когда – стоять насмерть в буквальном смысле слова. Клевета, будто он сам виновен в своей гибели, возникла сразу после его смерти. Не всеми была понята и его пьеса «Горе от ума», в которой, отмечая гений автора, видят порой только протест и насмешки, хотя она бесконечно глубже. Попробуем разобраться в этом.

Каким он был – Александр Сергеевич Грибоедов?

Корнет Александр Грибоедов (изображение: infourok.ru)

Первые годы

Род Грибоедовых известен был с начала XVI века. Воеводы и дьяки московских приказов, стольники и стрелецкие полковники, историки, дипломаты – вот некоторые из занятий этой славной фамилии. Впрочем, по какой-то прихоти один из предков Александра Сергеевича объявил себя потомком поляка, никогда в природе не существовавшего. Отсюда и возникло заблуждение о происхождении нашего великого драматурга.

Грибоедовыми от рождения были и отец Александра Сергеевича, дослужившийся до секунд-майора, и мать. Очевидно, они были родственниками, но, возможно, очень дальними. Об отце, Сергее Ивановиче, известно лишь то, что он в четырнадцать лет поступил на армейскую службу и никогда не проигрывал в карты, за что был не вполне любим сослуживцами.

Анастасия Фёдоровна Грибоедова (изображение: Русский мир.ru)

Мать, Анастасия Фёдоровна, принадлежала к ветви рода куда более богатой и знатной. То, что она была на восемь лет младше мужа, не дало ему никаких преимуществ. Главой семьи была именно Анастасия Фёдоровна, женщина необычайно властная и одна из самых влиятельных аристократок в Москве. Среди её родни были князья Одоевские, Нарышкины, Римские-Корсаковы, графы Разумовские. Родная племянница Елизавета Алексеевна вышла замуж за военачальника Паскевича-Эриванского, под началом которого впоследствии служил Грибоедов.

Дом Грибоедовых славился своими музыкальными вечерами, куда приглашались первейшие исполнители. Благодаря этой атмосфере и Александр, и его сестра Мария виртуозно играли на фортепиано. Сыну Анастасия Фёдоровна постаралась дать самое блестящее образование не только по российским меркам, но и по европейским. Уже в шесть лет он говорил на трёх иностранных языках, впоследствии выучил ещё несколько: французский, немецкий, английский, греческий, персидский, арабский, латынь. Отроком он был отдан в Московский университет, где обучался словесности, юриспруденции, математике и прочему, едва не став доктором наук. Помешала Отечественная война.

Как все юноши того времени, Александр грезил сражениями, но Московский гусарский полк, в который он записался втайне от матери, увы, так и не принял участия в боевых действиях.

* * *

Сражаться пришлось с самим собой, поначалу безуспешно. Изрядная часть офицеров в полку была его роднёй, постаравшейся научить молодого офицера плохому. Оргия следовала за оргией; как писал Грибоедов впоследствии в письме к другу Степану Бегичеву: «Я в этой дружине всего побыл 4 месяца, а теперь 4-й год как не могу попасть на путь истинный». Среди его забав, над которыми смеялись в двух столицах, была история, когда он на лошади заехал на бал, поднявшись на второй этаж.

Ещё большую известность приобрела другая проказа. Как-то раз корнет Грибоедов забрался в католический костёл в Бресте, обнаружив там ноты перед органом. Играл Александр долго и виртуозно, как всегда. Поначалу всё было в порядке, и даже лучше, но вдруг духовная музыка Грибоедову наскучила, и он стал наигрывать «Камаринскую» – песню, имевшую свою историю. Была сначала в Литве, а затем в Брянском уезде такая волость – Комарицкая, куда издревле стекались преступный люд и беглые крестьяне. Им и посвящена была песня, в которой имелись такие слова: «Ах ты, сукин сын, камаринский мужик!» На участников богослужения она произвела самое удручающее впечатление, но Александру Грибоедову всё сошло с рук, как всегда. Он был обаятельнейшим человеком, остроумным, даже едким, но при этом добродушным, а ещё прекрасным наездником и метким стрелком. «Его нельзя было не любить», – вспоминали современники. Женщины влюблялись, мужчины были рады иметь его другом.

Литературой занялся рано. Бегичев вспоминал пародию на трагедию, написанную Грибоедовым в пятнадцать лет. В ней русские преподаватели решили избавиться от иноземных коллег по университету. Профессор, издававший журнал, взялся читать свежий номер и делал это до тех пор, пока немцы не уснули. После войны появилась комедия «Молодые супруги» – о юной жене, пытающейся вернуть любовь охладевшего к ней супруга, заставив его ревновать. Её даже поставили на сцене. Правда, публика не оценила. Это, конечно, была бледной тенью гениального «Горя от ума». Кажется, лучше всего Александру в то время удался исторический очерк «О кавалерийских резервах».

Грибоедов в отрочестве (изображение: megavtogal.com)

Мать стала самым непримиримым критиком Александра. Анастасия Фёдоровна не без оснований полагала, что в литературе сын пока ничего не добился, но ошибалась, утверждая, что и в будущем ему ничего дельного не создать, так что стоит сосредоточиться на карьере. Попытки контролировать каждый его шаг чрезвычайно утомляли Александра. Когда приезжал дядя, брат матери, Алексей Фёдорович, чтобы позвать на очередной великосветский приём, Грибоедов часто сказывался больным. Дядя опекал Александра куда деятельнее отца. Увы, авторитета его для этого не хватало. О нём Грибоедов писал: «Он, как лев, дрался с турками при Суворове, но потом пресмыкался в передних».

Поступление в МИД и дипломатическая карьера Александра случились после весьма болезненного падения с лошади, которое дало возможность покинуть армию. Участия в боях даже не предвиделось, а сидеть без дела было не в его характере. Разгульная юность подходила к концу.

Две дуэли

Сильно переменила Грибоедова дружба со Степаном Бегичевым, который был на десять лет старше. Держались они на равных, так что вскоре стали самыми близкими друг другу людьми. Степан Никитич не читал морали, порой даже участвовал в шалостях Александра, но при этом имел нравственный стержень, производивший на Грибоедова сильное впечатление. Александр признавался в сентябре 1818-го: «Ты, мой друг, поселил во мне или, лучше сказать, развернул свойства, любовь к добру, и с тех пор только я начал дорожить честностью и всем, что составляет истинную красоту души, с того времени, как с тобою познакомился, и – ей-богу! – когда с тобою несколько побываю вместе, становлюсь нравственно лучше, добрее».

Портрет Степана Бегичева, начало XIX в. (ru.wikipedia.org)

Второй причиной, оказавшей на Александра громадное впечатление, стала злосчастная дуэль, которая вошла в русскую историю под названием «Четверная», так как участвовали в ней четверо. Именно об этом эпизоде Пушкин сказал: «Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств».

О том, что произошло, говорилось и писалось многое, но всегда приблизительно, с чьих-то слов. Канва такая. Грибоедов был хорошо знаком с кавалергардом Василием Шереметевым и его возлюбленной – балериной Авдотьей Истоминой. В ноябре 1817 года Шереметев с Истоминой поссорились, и балерина решила графа бросить. Александр Сергеевич, желая её расспросить о случившемся, предложил заехать на квартиру, которую делил с графом Александром Завадовским. Это вызвало фантастические слухи – будто Авдотья танцевала перед ними обнажённая. Говорили также, что она два дня провела в объятьях Завадовского.

Сам Завадовский показывал на следствии, что в гостях Авдотья была у него один вечер в присутствии Грибоедова. Александр не вспомнил, объяснялся ли граф в любви, но вполне вероятно, что Завадовский действительно намекал балерине на свои чувства. После этого Авдотью доставили по адресу, где она жила и где настиг её Василий Шереметев и, угрожая застрелиться, убедил вернуться. Затем стал расспрашивать балерину, что она делала во время бегства. Узнав, что была в гостях у Завадовского, граф вспылил. Тут случился его приятель, корнет Якубович, будущий декабрист, которого иные называли «храбрым и буйным животным». Он масла в огонь подлил щедро, сказав, что такое не прощается. Был отправлен вызов на дуэль. Секунданты – Грибоедов и Якубович – тоже рассорились, так что решено было стрелять всем четверым. Пуля застряла в животе Шереметева – рана была смертельной, а боль столь невыносимой, что Василий стал нырять в снегу, как рыба. Это выглядело и страшно, и жалко. Якубович с досады выстрелил в Завадовского, пробив ему шляпу, а с Грибоедовым договорился стреляться позже, при первом удобном случае.

Дуэль Завадовского и Шереметева. Акварель неизвестного автора (изображение: угасшиезвезды.рф)

Роль Грибоедова в дуэли так и осталась загадкой. Завадовский его после этого возненавидел столь сильно, что, узнав о гибели в Персии, только-то и сказал: «Не есть ли это Божья кара за смерть Шереметева?» Якубович тоже намекал, что по вине Грибоедова были нарушены некие правила. Однако никто из многочисленных товарищей дуэлянтов, присутствовавших на месте событий, не заметил ничего предосудительного в поведении Грибоедова. В тот же день он отправился к умирающему графу и примирился с ним. Отец Василия, зная распутную жизнь сына, сказал Государю, что это было неизбежно, и попросил его простить всех участников дуэли. Завадовского в итоге отправили за границу, Якубовича – на Кавказ, а Грибоедова и вовсе не стали наказывать. На Кавказ он поехал позже, но уже в качестве дипломата и по доброй воле.

Дуэлянт Александр Якубович, будущий декабрист. Акварель Н. Бестужева, 1831 г. (ru.wikipedia.org)

Сказать, что эта дуэль на него сильно повлияла – ничего не сказать. «Грибоедов писал ко мне в Москву, – вспоминал Бегичев, – что на него нашла ужасная тоска, он видит беспрестанно перед глазами умирающего Шереметева, и пребывание в Петербурге сделалось для него невыносимо». Именно после этой дуэли Александр, по словам Пушкина, решает «расчесться единожды навсегда со своею молодостию и круто поворотить свою жизнь».

* * *

Грибоедова хотели направить чиновником русской миссии в США, но он предпочёл стать секретарём посольства в Персии. В Тифлисе ему встретился Якубович, не забывший, что они лишь отложили поединок. Грибоедов пытался вразумить соперника, но тот был непреклонен, отвечая: «Я обещался честным словом покойному Шереметеву при смерти его, что отомщу за него».

Так как Шереметев с Грибоедовым успели примириться, очевидно, Якубович что-то пообещал лишь самому себе. Он выстрелил первым, но убивать Александра не хотел – метил в ногу, а попал в руку – пуля оторвала мизинец. «По крайней мере, играть перестанешь!» – воскликнул Якубович. Грибоедов же вспоминал потом, как любовался осанкою и смелостью противника: «Вид его был мужествен, велик, особливо в ту минуту, как он после своего выстрела ожидал верной смерти, сложа руки». Конечно же он выстрелил мимо. После этого они, как ни странно, общались как приятели. А играть на фортепиано Грибоедов так и не перестал.

«Голову положу за своих соотечественников»

Ему было 23 года, когда он добрался до Тифлиса, откуда время от времени наведывался в Персию. Впервые – в начале 1819-го, чтоб познакомиться с шахским двором. Подъезжая к Еревану, увидели Арарат, поразивший более любых других виденных гор: «Кроме воспоминаний, которые трепетом наполняют душу всякого, кто благоговеет перед священными преданиями, один вид этой древней горы сражает неизъяснимым удивлением». В 18 километров от Еревана: «Весь хор монастырский в Эчмиадзине с крестами, иконами, хоругвиями, пением, курением». Во время богослужения, на котором присутствовал Грибоедов со спутниками, начали звонить в колокола, словно предвидя, что не пройдёт и девяти лет, как эта земля при деятельном участии Грибоедова войдёт в состав Российской империи.

Выехав в январе, добрался до Тегерана лишь в марте, сопровождаемый, как всегда, двумя верными слугами – камердинером Амлихом Осиповичем и молочным братом Александром Грибовым. Главной заботой стало возвращение на родину пленных русских солдат, которых персы возвращать категорически не желали, несмотря на договорённости. Добиться их освобождения удалось не сразу. Для этого Александр Сергеевич перебрался в Тебриз, который русские в ту эпоху обычно называли Тавризом. Этот город был когда-то одним из самых больших в мире, имея триста тысяч персидского и армянского населения. Но весь шестнадцатый век турки пытались его уничтожить, пока не вырезали под корень. Новое население составляли туркмены, которых впоследствии назвали азербайджанцами. Город оставался захолустьем, пока сын шаха Аббас-Мирзы не захотел его возродить. Аббас был храбрым человеком, дважды бравшим османский в ту пору Багдад, но оказался разбит полковником Карягиным на севере современного Азербайджана.

Тебриз, где 4 февраля 1829 года толпой был растерзан Грибоедов. Ворота города на рисунке Эжена Фландена, 1840 г. (ru.wikipedia.org)

При Аббасе Тебриз стал чем-то вроде второй столицы Персии. Именно там жило большинство наших пленных, которых, вопреки договору, не желали отдавать. Русских солдат, пожелавших вернуться в Россию, истязали, запугивали, подкупали, стараясь приспособить где-нибудь в страже или подыскивая им более-менее приличные занятия. Отказывали лишь в свободе и возвращении на родину. Кто-то смирился, но для многих пленников это было мучительно.

Грибоедову удалось в конце концов, раздав все деньги и задолжав сверх того шестьсот червонцев, добиться согласия на возвращение 158 человек. Была, однако, опасность, что по дороге им устроят засаду – нанять для этого тысячу-другую головорезов среди местных племён было несложно. Грибоедову более чем прозрачно намекали, что живым он домой не вернётся. Именно тогда он записал в дневнике слова: «Голову мою положу за соотечественников».

Путешествие и верно вышло беспокойным. Скажем, в Маранде в русских начали бросать камнями, от которых пострадали трое. Но персы, видно, мало заплатили, чтобы местное население возбудилось «покарать гяуров». Так что до российских пределов отряд под хладнокровным предводительством Грибоедова добрался в полном составе.

«Горе от ума»

Едва отдохнул от дорожных тягот в Тифлисе, как снова Тебриз – на этот раз надолго. Грибоедов изучал персидский, то есть фарси, и арабский, а в остальное время сильно скучал. Единственной русской книгой, которая у него имелась, была Библия – он её прочёл от корки до корки. Быть может, под её влиянием начал вдруг мечтать о том, чтобы обратить Персию в православие. Эта идея не оставляла его ещё несколько лет. Бегичев вспоминал разговор, который состоялся уже в России: «Он был в полном смысле христианином и однажды сказал мне, что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся и отвечал: “Бред поэта, любезный друг!” “Ты смеёшься, – сказал он, – но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев!”». После чего заговорил столь вдохновенным языком, что друг засомневался: а вдруг и правда получится?

Конечно, это было невозможно – Александр, скорее всего, и сам это понимал. Там же, в Тебризе, Грибоедов наконец всерьёз взялся за «Горе от ума». Существует легенда, что летом 1821 года, утомлённый зноем, Александр Сергеевич заснул однажды в садовой беседке. Снилось ему, что он на родине, в кругу друзей, и рассказывает о плане новой, будто бы написанной им комедии. Тотчас по пробуждении, под свежим впечатлением загадочной грёзы, Грибоедов записал сюжет, набросав первые сцены «Горя от ума».

Это недалеко от истины, хотя историю и запомнили не совсем верно. Что было на самом деле, Александр Сергеевич рассказал в письме, адресованном, судя по всему, князю Александру Шаховскому – драматургу, возглавлявшему императорские театры Санкт-Петербурга. Дело действительно было в Персии. Во сне Грибоедов дал Шаховскому обещание написать пьесу в течение года, но сюжет её был ему не до конца ясен. Он вынашивал его уже несколько лет, что-то записывал ещё в Бресте, когда служил в гусарском полку, но всё было не то. Сон закончился, и Александр Сергеевич вышел во двор освежиться. «Нигде звёзды не светят так ярко, как в этой скучной Персии! – вспоминал он. – Муэдзин с высоты минарета звонким голосом возвещал ранний час молитвы». Вернулся, затеплил свечку и начал писать. Года, правда, не хватило – понадобилось четыре.

Чацкий очень похож на Грибоедова, но это не он. Считается, что это первый «лишний человек» в русской литературе, но при этом мало похожий и на Онегина, и на Печорина. В них нет любви – это два скучающих, бегущих от себя и ломающих чужие судьбы человека. Общего с Александром Чацким у них – лишь бесконечное разочарование в обществе, к которому все трое принадлежали. Но Чацкий мало того, что горячо любит Софью, он страдает, что высшее общество недостойно России и её народа.

Чацкий высмеивает свет не для того, чтобы возвыситься в своих глазах. Он знает, чего хочет от дворянства: стать подлинно национальной силой; не слепыми вождями, а русскими с большой буквы, преодолевшими рабское преклонение перед иностранцами:

Французик из Бордо, надсаживая грудь,
Собрал вокруг себя род веча,
И сказывал, как снаряжался в путь
В Россию, к варварам, со страхом и слезами;
Приехал – и нашёл, что ласкам нет конца;
Ни звука русского, ни русского лица
Не встретил.

Чацкий мечтает:

Чтоб истребил Господь нечистый этот дух
Пустого, рабского, слепого подражанья.

Столь же достаётся англоманам:

Князь Григорий!!
Чудак единственный! нас со смеху морит!
Век с англичанами, вся английская складка,
И так же он сквозь зубы говорит,
И так же коротко обстрижен для порядка.

Всё это столь убого, что Чацкий объявляет:

Пускай меня объявят старовером,
Но хуже для меня наш Север во сто крат
С тех пор, как отдал всё в обмен на новый лад, —
И нравы, и язык, и старину святую,
И величавую одежду на другую —
По шутовскому образцу:
Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,
Рассудку вопреки, наперекор стихиям,
Движенья связаны, и не краса лицу;
Смешные, бритые, седые подбородки!
Как платья, волосы, так и умы коротки!

Что же делать? Броситься в революцию? Именно к этому Чацкого склоняет бывший приятель Репетилов, намекая на появление тайного общества, мечтающего изменить Россию. Это будущие декабристы.

Репетилов:
Э! брось! кто нынче спит? Ну, полно, без прелюдий,
Решись, а мы!.. у нас… решительные люди,
Горячих дюжина голов!
Кричим – подумаешь, что сотни голосов!..
Чацкий:
Да из чего беснуетесь вы столько?
Репетилов:
Шумим, братец, шумим…

«Беснуетесь», – вот всё, что может сказать о карбонариях Александр Чацкий. Не отсюда ли название «Бесы» у романа Фёдора Михайловича Достоевского, посвящённого той же теме?

* * *

Софья – единственное, что всё ещё связывает Александра Чацкого с этим миром. Они были влюблены друг в друга, но когда девушке было всего четырнадцать, Александр вдруг исчез, и три года о нём не было ни слуху ни духу – ни одного письма. Софья снова влюбляется, точнее выдумывает любовь, выбирая мелкого чиновника, приживалу в их доме – Молчалина. Чацкий, для которого Молчалин – открытая книга, в полнейшем недоумении. Он пока не знает наверняка, но начинает подозревать, что именно это существо является его удачливым соперником, и говорит Софье:

Бог знает, за него что выдумали вы,
Чем голова его ввек не была набита.
Быть может, качеств ваших тьму,
Любуясь им, вы придали ему.

Это, конечно, совершенно верно. Единственное, чего он так и не понял, – это то, что Молчалин не случаен – он полная противоположность его. Чацкий – столичный аристократ, имеющий три сотни душ, Молчалин – бедный дворянин из провинции. Чацкий – речист, говорит много и умно, Молчалин всё время молчит, только вздыхает, слушая Софью. Чацкий пропадает неизвестно где, Молчалин всегда рядом. Чацкий – благороден, Молчалин – полнейшее ничтожество. О последнем, впрочем, Софья не подозревает. Собственно, она вообще не знает этого человека, от начала до конца придумывая его образ под влиянием французских романов, но главное – из-за смертельной обиды на Александра. Ей становится дурно каждый раз, когда Чацкий начинает говорить, а он всё никак не может понять, что разрушил её доверие.

Иллюстрация М.С. Башилова к первому полному изданию пьесы

В конце концов обнаруживается, что представляет собой Молчалин, который, не зная, что его слышат, попытался приударить за служанкой. Следом перестают быть секретом и его отношения с Софьей. Она опозорена. «В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов!» – ревёт отец Софьи, Фамусов. «Карету мне, карету!» – восклицает Чацкий. Он смертельно оскорблён тем, что Софья предпочла ему полнейшее ничтожество, и приходит в полное отчаяние. Ему кажется, что Софья потеряна безвозвратно. В этот момент он не задаётся вопросом, как сумел внушить любимой девушке такое отвращение к себе.

И Чацкий, и Софья умны, благородны, но ослеплены страданиями. Это два разбитых сердца, которые вместе могли бы разрушить светский морок, окружавший их, создать что-то настоящее. Оба глубоко русские люди. Про Чацкого мы уже сказали, а в девушке жалость к Молчалину, который ну вовсе ей не пара, становится началом влюблённости. Чего им недостаёт? Веры. Бога в пьесе нет, но это не простое, а значимое отсутствие, оттого так больно и страшно двум главным героям, оттого они и бродят невидящими, потому он и сбежал когда-то, а она не смогла его простить. И вот он снова сбегает в тот момент, когда особенно нужен девушке, потерявшей всякую опору. Нет главного, что могло бы их соединить.

* * *

И нет сомнений, что Господь не только подтолкнул Александра Сергеевича во сне к написанию пьесы, но и двигал рукой Грибоедова.

Пушкин предсказывал: «Половина стихов должна войти в пословицу». Так и вышло: около шестидесяти выражений из «Горя от ума» настолько проникли в нашу жизнь, что иногда кажется, что мы уже два века живём в этой комедии, являясь её персонажами. Вспомним несколько: «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!», «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», «Счастливые часов не наблюдают», «Где ж лучше? – Где нас нет», «Служить бы рад, прислуживаться тошно», «И дым Отечества нам сладок и приятен!», «Свежо предание, а верится с трудом», «А судьи кто?»…

Пьеса была полузапрещена, никто не решался её поставить даже частично. Печатать полностью тоже не разрешалось, но по стране разошлось 45 тысяч экземпляров рукописи, и каждую прочло не меньше десятка человек. Это совершенно немыслимый интерес в ту эпоху, когда тиражи популярных журналов вроде «Современника» или «Русского вестника» не дотягивали до тысячи, а прижизненные тиражи Пушкина не превышали 1200 экземпляров.

Декабристы

Здесь мы несколько забежали вперёд, оставив Грибоедова в опротивевшем ему Тебризе. В Тифлис он вернулся для сообщения о войне, вспыхнувшей между Персией и Турцией. Год 1821-й. По дороге с ним приключилось то ли несчастье, то ли, наоборот, ему улыбнулась удача: Александр Сергеевич сломал руку в двух местах, а горе-лекарь неудачно её зафиксировал, так что в Тифлисе пришлось ломать, чтобы срослось правильно. Это дало повод прославленному генералу Алексею Петровичу Ермолову упросить главу МИДа Нессельроде назначить Грибоедова секретарём по иностранной части при своей особе. Грибоедова Ермолов любил как человека, а зауважал после того, как тот, рискуя собой, вызволил из плена русских солдат.

Напомним, что генерал был тогда главноуправляющим гражданской частью на Кавказе и в Закавказье. Впоследствии это сделало Александра Сергеевича главой всей русской дипломатии в этой части империи, одним из творцов её восточной политики. Но в тот момент его душевное состояние оставляло желать много лучшего. Душа слишком болела, не находя себе места. Погибший Шереметев не исчезал из памяти, болезненно поразила и смерть Амлиха Осиповича, сопровождавшего господина в протяжении пятнадцати лет. Поездки в Москву, Киев и Крым, в которых Грибоедов провёл около двух лет, мало помогли. Он жаловался на тоску.

А в декабре 1825-го случилось восстание декабристов, среди которых Грибоедов знал едва ли не половину. Был близко знаком с Рылеевым и Якубовичем, с некоторыми состоял в родстве, а князь Одоевский и Кюхельбекер и вовсе были его друзьями, только их и Степана Бегичева он называл братьями. Вдруг первые двое оказываются в тюрьме. Бегичев, к счастью, политикой не интересовался.

Восстание декабристов. Акварель В.Г. Перова, конец 1870-х – начало 1880-х гг. (изображение: znanierussia.ru)

Сколько раз Одоевский удерживал Александра от романов с балеринами и прочих шалостей – и вдруг такое! «Кто тебя завлёк в эту гибель! (Зачёркнуто: “В этот сумасбродный заговор! кто тебя погубил!”), – писал потрясённый Грибоедов. – Ты был хотя моложе, но основательнее прочих. Не тебе бы к ним примешаться, а им у тебя ума и доброты сердца позаимствовать!»

Мы уже говорили, что в «Горе от ума» Александр Сергеевич выразил своё отношение к тайным обществам. Можно привести ещё одно высказывание, уже не из комедии: «Сто прапорщиков хотят изменить государственный быт России!» Тем не менее в феврале 1826-го из Петербурга прискакал фельдъегерь с распоряжением арестовать Грибоедова и доставить его в столицу. Сообщение застало врасплох и Александра Сергеевича, и Ермолова, весело и беспечно проводивших время за ужином. Генерал, прочитав депешу, помрачнел и сказал, обратившись к молодому товарищу: «Ступай домой. Я могу дать тебе только два часа свободного времени, сожги всё, что можешь». Грибоедов наотрез отказался и, велев принести себе из квартиры нужные вещи, платье, бельё, деньги, отправился в Петербург прямо от генерала.

* * *

В Москве он побывал в гостях у Бегичева, в Твери заехали к сестре фельдъегеря, где Грибоедова девять часов не могли оторвать от фортепиано. Когда прибыли на место, по Петербургу немедленно разнеслась новость: «Грибоедова взяли!» Поместили его в здании главного штаба вместе с другими арестованными, в виновности которых были большие сомнения. Там обнаружил Александр Сергеевич генерала Кальма, графа Мошинского, гвардейского полковника Сенявина, братьев Раевских, князя Баратаева, полковника Любимова и многих других.

Это было время, которое казалось карбонариям реакционным. Они даже вообразить не могли, что станется со страной после их победы в 1917-м. Охраной заведовал армейский офицер, который отпускал Александра Сергеевича к знакомым поиграть на фортепиано. Как-то раз, пребывая в дурном расположении духа, Грибоедов запустил в него чубуком с трубкой. Товарищи по заключению пришли в ужас, решив, что это дорого ему обойдётся. Однако дверь вдруг приотворяется, и надсмотрщик спрашивает через щель:

– Александр Сергеевич, что, вы ещё сердиты или нет?

– Нет, братец, нет, – ответил ему Грибоедов, рассмеявшись.

– К вам можно войти?

– Можно.

– И чубуком пускаться не будете?

– Нет, не буду.

Даже в заключении Александр Сергеевич сохранил способность располагать к себе и шутить. Спустя какое-то время выяснилась причина ареста. Оказывается, Рылеев ввёл в заблуждение двух других декабристов – Оболенского и Трубецкого, сказав им, что вовлёк Грибоедова в заговор. Зачем он это сделал – неизвестно, но на следствии категорически заявил, что это не соответствует действительности. Да, он пытался однажды заговорить с Александром Сергеевичем на тему революционных преобразований, но тот решительно дал понять, что это ему совершенно не интересно.

То же самое говорили и другие арестованные. Александр Бестужев, например, заявил: «В члены общества я его не принимал, потому что он меня умнее». Вспомнил, впрочем, что Грибоедов желал, чтобы дворяне в России носили русскую одежду. На вопрос следователя, что это значит, Александр Сергеевич ответил: «Русского платья желал я потому, что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных».

О вере своей сообщил: «Обязанности мои, как сын Церкви, исполняю ревностно», – то есть исповедуется и причащается.

Оправдываться не собирался, в письме к Государю написал: «Благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал, или послать меня пред Тайный комитет лицом к лицу с моими обвинителями, чтобы я мог обличить их во лжи и клевете». Дело было столь ясным, что император Николай Павлович вызвал Александра Сергеевича к себе, сказав: «Я был уверен, Грибоедов, что ты не замешан в этом деле. Но если тебя взяли наравне с другими, это была необходимая мера. Отправляйся к месту своей службы. Жалую тебя надворным советником и даю для проезда двойные прогоны».

(Окончание следует)