В тот день у меня была назначена встреча в редакции с шахтёром Виталием Хариным, на которую он пришёл не один.

– Знакомьтесь, – говорит, – это мой друг Родион Пятыгин. Должен был сегодня улететь, но рейс перенесли, самолёт остался в Москве из-за атаки беспилотников. Учились когда-то вместе в Горном институте: я – хулиган, он – отличник. Потом не виделись много лет. А однажды я приехал к отцу Игнатию (Бакаеву) в Визябож, смотрю – Родион! Оказалось, тоже певчий. Теперь вместе поём в Иверском соборе Воркуты.

Родион Пятыгин с отцом Игнатием (Бакаевым)

– Не помешаю? – уточняет Родион.

– Наоборот, – улыбаюсь я. – Хотелось бы расспросить вас немного о себе, о вашем городе, о хоре.

– Здесь у вас, в Сыктывкаре, певчих много, регенты есть, а у нас каждый на счету. Уезжают люди. В хоре их не хватает, по одному человеку на партию. Поэтому когда кто-то уезжает, заменить его иногда некем.

– Придётся вернуться к старорусскому пению, – говорит Виталий.

– Наверное, – соглашается Пятыгин. – Петь могут многие, но научиться петь в церковном хоре не так просто.

Возражаю:

– Но и в Сыктывкаре настоящих профессионалов среди регентов не так уж и много.

– А у нас ещё меньше. Нужно, чтобы человек был воцерковлённый и с музыкальным образованием. Сколько таких? Мы с Виталием учились играть на фортепиано и на других инструментах, а тут пение. Поэтому у меня очень долго всё было мимо, не получалось.

– У меня тоже, – соглашается Виталий.

Про него я написал в одном из прошлых номеров. («Шахтёр на клиросе», № 974, июнь 2025 г.) Теперь очередь рассказать о Родионе.

Вне суеты больших городов

– Воркута – это город, где я родился, – говорит он. – Было пятнадцать шахт, много шахтёрских посёлков, из которых сейчас осталось только два. В моём классе учились ребята из посёлка Рудник, что за рекой. Там начиналась шахтёрская Воркута, был порт, откуда поначалу возили баржами уголь на Печору. Железную дорогу построили ещё во время войны. Люди приезжали со всего Союза: украинцы, татары и так далее. Привлекала, конечно, высокая зарплата, которая была такой до конца восьмидесятых. С другой стороны, народ трудолюбивый, так что атмосфера была человечная, добрая. Делить было нечего, никакой собственности, своих хозяйств. Жили неплохо. Зависти не было.

Потом начали уезжать одноклассники. Из моего класса осталось двое. Остальные уехали поступать в вузы. Просто уезжали. У меня такого желания не было. Суета больших городов утомительна. Естественно, если работы не будет вовсе, уехать придётся всем. Но если будет хоть что-то, то немало тех, кто не ищет места получше. А здесь мне до работы минут десять. Минут двадцать – и я в тундре. На Афоне геронда в Ватопеде меня исповедовал, помню, на ломаном английском, так как русским не владел. Я спросил его: «Уезжать ли из Воркуты?» Он стал рассказывать, что в Греции сильный кризис, поэтому за работу нужно держаться. Спросил, смогу ли найти другую, если уеду. Я задумался. С тех пор прошло двенадцать лет.

– Так со всеми городами на Крайнем Севере? Они тоже обезлюдели?

– Нет. Возьмём Салехард, это всего в десяти часах езды от нас, на той же широте, а всё иначе. Город процветает, уровень жизни один из первых в России, жильё стоит как в Москве.

– Потепление у вас чувствуется?

– Потепление заметно, стало зеленее. Сначала прижились деревья в городе, потом стали расти всё выше. Растительность в тундре сильно изменилась. Раньше было видно далеко-далеко, растительность разве что по пояс, а сейчас кустарник вымахал в человеческий рост. Меняется, кажется, даже рельеф.

Город шахтёров

– Расскажите о себе.

– Помню, как построили музыкальную школу недалеко от нашего дома, это был 1983 год, я ещё в садик ходил. Мама спрашивает: «Хочешь туда?» «Хочу», – отвечаю. Пытались поступить на скрипку, но стало ясно, что для этого инструмента нужен более острый слух. Решили, что буду играть на фортепиано. Учёба давалась нелегко. Если люди одарённые, им легче даётся. Это не про меня, поэтому музыкальную школу пришлось оставить. Увлёкся спортом.

Но впоследствии, когда пришёл в Церковь, музыкальное образование очень помогло. Так что благодарен маме за то, что она меня туда отвела. И дело не только в том, чему меня там научили. Была другая атмосфера, другой мир – интеллигентный, культурный, были особые отношения между преподавателями, особое отношение к детям. Всё это организовывало. А на фортепиано я и сейчас играю.

Академический лицей окончил с серебряной медалью, у нас была сильная подготовка. После него ребята свободно поступали в МФТИ и другие хорошие вузы Москвы и Петербурга. К сожалению, в Воркуте они не востребованы, из всех отраслей осталась только угольная. Это не только работа в шахте. Мама работала на механическом заводе, а это тоже «Воркутауголь». Я поступил в Горный институт, а на третьем курсе – в Петербургский горный университет, доучивался на вечернем. Работать устроился электромонтёром, потом перешёл в шахту «Воркутинская», в отдел труда и нормирования заработной платы, где работаю до сих пор. Общаюсь и с шахтёрами, и с руководством.

– Вы знали многих погибших во время аварий в шахтах?

– Да. Больше других запомнилась авария в 2013-м. Лично знал нескольких ребят, которые погибли. Среди них брат однокурсника, горный мастер, сын нашей прихожанки, с которым мы играли когда-то в футбол. Воркута сейчас невелика, знаешь очень многих, поэтому, когда кто-то погибает, горе у всего города.

После больших аварий в храмах начали читать молитву о шахтёрах. Несколько лет назад построенный храм Великомученицы Варвары задумывался как храм-памятник, и не только шахтёрам, погибшим в недавнее время. Говорят, город построен на костях. Много мучеников, пострадавших за веру, и невинноубиенных. Сама Воркута – город-памятник. Многие умерли от холода – замёрзли, ведь люди жили поначалу в землянках. Когда строили железную дорогу, тоже было много погибших. Кроме нас, православных, помянуть их некому. По ощущениям, новый храм освящает территорию, внёс жизнь в центральную часть города. Каждый день иду мимо него на работу, и другое настроение, когда его вижу.

– Как вы пришли к вере?

– Мама у меня верующая. Крестила меня ещё в младенческом возрасте, в другом городе – в Воркуте тогда церквей не было. Читала молитвы дома, напоминала, что я крещёный, говорила, что она верит. Помню, как в киосках появились репродукции икон. Я купил изображение Христа – неканоническое, возможно даже католическое. Мне было лет десять. На вопрос, верующий ли я, отвечал, что да.

– В то время мальчишки чаще с Рэмбо покупали плакаты.

– У меня позже тоже такой появился. Но первый был со Христом, от Которого я в какой-то момент отдалился, а потом вернулся. Возможно, потому, что началась юношеская депрессия – мне было очень плохо. А вера стала большим даром, прежде всего благодаря маме. Впервые мы пошли на службу, как сейчас помню, в 1997-м. Церковь открылась в городе незадолго до этого.

В Петербурге стал ходить на службы уже регулярно, на Оптинское подворье, где было красивое знаменное пение. Но священник сказал, что, так как пение у них немного монотонное, помногу слушать не нужно. Я удивился. В церковной службе ничего не понимал. Как-то обратился к батюшке, и он сказал, что нужно ходить каждую субботу вечером и в воскресенье утром. Спустя какое-то время впервые причастился. Священник подарил книжечку, по которой нужно вычитывать всё, что нужно перед причастием. Вопрос: где это делать? В общежитии мы жили по три человека в комнате, не уединишься. Пришлось искать укромный уголок. О том, что хожу в церковь, никому не говорил. Как-то задержался после службы и меня потеряли – бегали искали.

Возвращение

Когда вернулся в Воркуту, сначала ходил в храм Архангела Михаила на улице Горняков, в котором служил уже почивший отец Михаил. Там, к своему удивлению, я увидел на клиросе своего преподавателя по фортепиано в музыкальной школе – Анатолия Александровича Ткачёва, Царствие ему Небесное. Я рос без отца, и Ткачёв не могу сказать, что заменял мне его, но повлиял сильно. Добрый. Никогда не повышал голоса. Когда я прогуливал, приходил к нам домой. Он был неравнодушным. Сейчас его сын работает у нас на шахте.

В то время в Воркуту приехали два иеромонаха – Беловоловы, отец Рафаил и отец Николай. В силу того что отец Рафаил был тогда – четверть века назад – молодым священником, то он очень энергично продвигал молодёжную деятельность. Молодёжные съезды несколько раз провёл, в том числе в Воркуте. Православный лагерь организовал, возили воркутинских детей в Ульяновский монастырь. А паломничества по России, на Святую Землю, на Афон совершаем по сей день – иногда вместе, иногда еду один.

Служили батюшки тогда в Иверской церкви, где отец Рафаил по сей день остаётся настоятелем. В церкви на Горняков я как-то спросил, нельзя ли и мне присоединиться к хору. Мне предложили ходить на репетиции в музыкальное училище, но до клироса я так и не дошёл. Хор был профессиональный – преподаватели из музыкальной школы и музыкального училища. Я откровенно недотягивал. А в Иверском, кроме профессионального, был ещё хор народный, где я уже мог участвовать. Профессиональным музыкантом у нас был только наш регент Тихон Туманов, который после окончания музыкального училища работал в военном оркестре – он трубач. Да, лет двадцать назад в Воркуте был военный оркестр, потом ансамбль – «Крылья Арктики». Сейчас остались только «Крылья», и к военным этот коллектив отношения уже не имеет.

В Иверском приходе – сейчас это кафедральный собор – мне поначалу предложили стать алтарником, потом пригласили на клирос, потому что я пять лет отучился в музыкальной школе и ноты знал. Состав нашего народного хора сменился уже несколько раз. Из первого почти никого не осталось. Кто-то умер, кому-то здоровье не позволяет. А у меня с женитьбой так и не сложилось, поэтому церковь, точнее вера – это центр жизни для меня, главное. Я счастлив, что пришёл к вере.

Отец Павел (Беловолов) и хор Иверского храма

Попутно стал звонарём, хотя не планировал. Звонил также и наш регент Тихон. Но одному тяжело, да ещё погодные условия в Воркуте, сами понимаете. В совсем уж сильный мороз мы не звоним – это опасно для колокола, может треснуть. Но минус двадцать с ветром – уже ничего. Стал подниматься на звонницу, освоил простой звон. У нас на колокольне есть три зазвонных колокола, самых маленьких, четыре подзвонных и два благовестника. Освоил простой звон, но учителя, конечно, не хватало. Лет пять назад приезжал звонарь из Данилова монастыря, он дал концерт и небольшой мастер-класс. Была мысль съездить в школу звонарей, но пока не выходит отпуск подгадать, найти место. Работаешь на звоннице двумя руками и ногой, чем-то похоже на игру на фортепиано. Звоним обычно в воскресенье утром и по праздникам, чтобы избежать жалоб жильцов.

«А в хоре кто?»

Обращаюсь к Виталию Харину:

– Может, вспомните какие-то истории, связанные с вашим хором?

– У нас в притворе веник стоит, чтобы отряхивать валенки и одежду от снега, – рассказывает он. – Лопатой мы, певчие, расчищаем ступеньки до и после службы, а иногда и во время. Снега очень быстро наметает, и для опоздавших прихожан нужно торить путь. Помню, поём на службе, а на улице метель началась. Эсэмэски от МЧС приходят – штормовое предупреждение. Когда вышли из храма, оказалось, что автобусы не ходят – чистят дороги от заносов. Это значит, что домой мне не попасть. И мы отправились домой к Родиону репетировать Рождественскую службу.

– Расскажите о прихожанах.

– Есть прихожане из ненцев, – откликается Родион, – всей своей многодетной семьёй ходят. Шахтёры, железнодорожники, горноспасатели, военные, таможенники и так далее.

– А в хоре кто?

На этот раз отвечает Виталий:

– Любительский хор в основном мужской. Это механик Александр с шахты «Комсомольская», я – с «Воркутинской», Рома работал на механическом заводе. Костяк хора – это работники «Воркутаугля». Приходим на службу, поём, расходимся, потому как наутро ждёт тяжёлая работа. А хор для нас и есть отдых. После службы забежишь домой, соберёшь тормозок – в шахте столовых нет – и на работу.

– На лёгкие влияет пыль, не мешает петь?

– Поют в основном не лёгкими, – отвечает Виталий, – а связками. Объём лёгких уменьшается, но на пение особо не влияет. А силикоз – да, профессиональная болезнь. У кого-то сильнее проявляется, у кого-то не особенно. Я берегу, конечно, дыхательные пути от пыли, потому что пою, но что-то всё равно попадает.

Рассказ продолжает Родион:

– Долгое время у нас в Иверском храме не было профессионального хора, появился лишь после того, как церковь стала кафедральным собором. Наш регент Марина Аркадьевна Сальникова – преподаватель в музыкальной школе. Но очень перегружена, так что на спевки собираемся у неё на работе, я на них хожу в обеденный перерыв.

Так вот, в самом начале в хор принимались все желающие, которых было много. А сейчас новых желающих петь в хоре почти не стало. Порыва больше нет.

– Пришло поколение, которому это менее важно?

– Нет, я бы так не сказал, молодёжи хватает, приход большой. Даже профессионалы не всегда задерживаются. Сложно, и жертва определённая – приходится поступаться субботним вечером и утренним сном в воскресенье. Меньше стали тянуться к пению.

– Как-то хористы общаются за пределами храма?

– Не слишком часто, у всех работа, семьи. Но иногда всё-таки встречаемся, и не только клирошане, но и другие прихожане. В их числе Сергей Бакаев – сын отца Игнатия, главный врач воркутинской больницы. С игуменом Игнатием мы познакомились, когда он приезжал в Воркуту. Его у нас очень почитают. Отец Рафаил и отец Николай предложили приходу побеседовать с ним, поисповедаться у него. Я стал время от времени навещать его в Визябоже.

 Не раз мы после знакомства созванивались потом с Родионом, и всякий раз он спрашивал о здоровье отца Игнатия, которое было всё хуже. Родиону же я позвонил одному из первых, когда батюшки не стало. Сколько нас таких – повсюду, по всей России, согревшихся возле него.

Певческие искушения

– Родион, давайте расспрошу о певческом деле. Точнее, продолжим…

– Самое сложное – научиться слушать других. Это потом, наверное, помогает и в жизни. Люди приходят со своими амбициями. Но одно дело – когда ты один под душем поёшь, другое – когда вместе с другими в хоре. Одно дело – когда в светском хоре, под музыку, другое – на клиросе. Ведь в школе мы учились петь под аккомпанемент. Когда поёшь под музыку – это проще. Поэтому даже когда приходят профессиональные музыканты, им тоже тяжело. Без музыки ты партию должен держать сам. Люди, пока не притёрлись, поют не очень слаженно. Лет десять прошло, пока у меня стало что-то получаться.

Мне певческое искусство давалось непросто. Регент иногда бывает строг, получал замечания. Например, скажет: «Молчи!» – и молчишь, пристыженный. Даже небольшое отклонение от партии даёт фальшь всему хору. Если человек это понимает, слышит себя и других, он и сам замолкает. Хуже, если не слышит, уверен, что всё в порядке. Нечасто хоры бывают по-настоящему удачны. Порой профессионально исполняют, но без души. А бывает, слушаешь и думаешь: «Нам бы так!» В Визябоже у отца Игнатия, где регентом Наталья Спичак, именно так – мне хор очень понравился.

Кто-то из певчих слишком яркий, громкий, кто-то слишком тихий, скромный, а нужно, чтоб стали одним целым. И тут масса искушений. Например, когда участники хора начинают поправлять друг друга. Это должен делать только регент.

Если певчий взял не ту ноту, регент может и кулак показать – им обоим не смешно, но остальные с трудом удерживаются от улыбок. А друг другу певчие, думаю, не должны делать замечания. Профессиональные музыканты это знают, а в любительских хорах случается. Какой бы ты ни был одарённый, слушайся регента. Хор – это не индивидуальности, а согласие. Для верующего это послушание, а человеку невоцерковлённому очень непросто – он либо становится православным человеком, либо уходит. Как в хоре, так и в храме, просто у певчих всё протекает более зримо.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска