(Продолжение. Начало в №№ 957–962, 964–974)

Красное и чёрное

Из записок Михаила Сизова:

Позже посмотрел я дореволюционные снимки Красногорского Богородицкого монастыря и впечатлился – огромный, с высокой колокольней. Даже на современных фото в его руинах видна былая мощь. История этой твердыни уходит в XI век, когда новгородцы расширяли свои владения до Студёного моря и селились на высоких угорах Пинеги «с дальним прозором». Там, где сейчас Кулойский канал, был волок, и поселение при нём упоминается в Уставной грамоте Новгородского князя Святослава Ольговича в 1137 году. Был там, конечно, и храм. А монастырь появился только в ХVII веке, датой его основания считается 1603 год, когда на вершине Чёрной горы поселился иеромонах Макарий. Спустя три года от царя Василия IV Шуйского он получил грамоту на открытие пустыни. В 1629 году, ещё при жизни старца Макария, купец Егор Лыткин перенёс в монастырь почитаемую Грузинскую икону Божией Матери, что привлекло туда множество богомольцев. Показательный факт: купец также подарил обители более ста рукописных книг, из которых самолично переписал 73. Такие вот были «коммерсанты» в ту пору – верующие, образованные, талантливые. Известно, что один из храмов монастыря Лыткин построил «по своему плану». Со временем Черногорский монастырь так благоукрасился, что Чёрную гору стали называть Красной горой (от слова «красивый»), а монастырь – Красногорским.

Красногорский Богородицкий монастырь. Фото нач. ХХ в.

В 1910 году храмы этой таёжной обители были внесены в список памятников русской архитектуры. А после 1921 года, когда монастырь закрыли, их разрушили. И в самой Пинеге большой пятикупольный Троицкий собор взорвали. Кто тогда закладывал взрывчатку? Об этом в 2006 году нашему корреспонденту Евгению Суворову рассказал отец Олег Круглов, приютивший Женю в Пинеге в своём деревянном доме в переулке Никона Оптинского – батюшка сам так наименовал переулок, с чем почта согласилась и доставляла ему письма по этому адресу. К тому времени отец Олег уже построил в Пинеге храм во имя этого Оптинского старца, исповедника Христова, а прежде служил в старом доме, в котором, по преданию, останавливался святой праведный Иоанн Кронштадтский – церквей-то в Пинеге совсем не было. Нашего корреспондента он возил на Красную гору, которую впору переименовать обратно в Чёрную, и показывал развалины с остатками фресок на стенах. Ныне-то фрески совсем поблёкли, стёрлись. И батюшки нет уже на этом свете. А рассказ его («Пинежского края заступники», № 556, январь 2007 г.) в газете «Вера» остался:

«– Кто храмы разрушал? Были и свои, местные, но в основном приезжие деятели. В том числе бывшие ссыльные революционеры, которые после Октября стали здесь руководителями. Старики рассказывают, что Троицкий собор богоборцы взорвали вместе с людьми – со священнослужителями, которые тоже оказались здесь в ссылке, но не из-за политики, а за веру во Христа. В момент взрыва священники стояли на службе, они сознательно решили не выходить из храма. Потом, испугавшись содеянного, коммунисты так и оставили развалины вместе с костями до 60-х годов. Позже битым кирпичом отсыпали дорогу на остров, люди на этой трудповинности работали со всех деревень. Одна женщина из нашей деревни, ей сейчас 97 лет, рассказывает, что вперемешку с кирпичными обломками везде валялись человеческие кости. Когда обломки убрали, оказалось, что фундамент храма не пострадал. Его использовали под строительство яслей…

Преподобный Никон – последний Оптинский старец

– Вокруг Троицкого собора было огромное кладбище, – дальше рассказывал батюшка. – Пинега ведь старше Москвы, недавно ей исполнилось 870 лет. За это время представляете, сколько народу было похоронено! Только одних священнослужителей я нашёл больше 20 имён, сейчас постоянно молюсь об их упокоении. И что вы думаете, ни одной могилы до настоящего времени не сохранилось, всё срыли и застроили домами…»

К счастью, могила отца Никона (Беляева) сохранилась – его похоронили в другом месте. А ведь зверства богоборцев происходили на его глазах. Что думал последний Оптинский старец о происходящем, о причинах безбожной революции? В письме к матери он сообщал: «Я не закрываю глаза на совершающееся и на грядущее и стараюсь быть ко всему готовым, чтобы иметь возможность сказать псаломскими словами: “Уготовихся и не смутихся”. Непостижимы для нас пути Промысла Божия. Не можем мы их понять. Поэтому со всем смирением предаюсь в волю Божию. В предании себя и всего в волю Божию обретаю мир душе моей. Твёрдо верю, что всё в руках Божиих. Чаю жизни будущаго века…»

Полюса истории

Пройдут годы, и то, что казалось непостижимым Оптинскому старцу, мы посчитаем ясным и понятным. И некоторые даже виновника революции найдут, мол, это ещё Пётр Первый своими прозападными реформами отделил власть, элиту от народа-богоносца, что разломило державу спустя двести лет. А вот если бы царевна Софья, которую юный Пётр низложил, осталась на троне, то история пошла бы другим путём – ведь она «старину любила».

Но так ли это было? Если разобраться, то Софья по своим взглядам мало чем отличалась от младшего брата Петра, вместе с которым в детстве училась у одного и того же наставника – Симеона Полоцкого, «довольно заурядного западно-русского начётчика», как характеризовал его историк Флоровский. Когда же она подросла и стала регентом при малолетнем царевиче Петре, то главным её советником и правой рукой стал князь Василий Васильевич Голицын, фактически глава правительства в то время. Вот уж кто был западником до мозга костей! Один из европейских посланников, которого Голицын принимал у себя, так описывал обстановку: «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь италиянского государя. Разговор шёл на латинском языке обо всём, что происходило важного тогда в Европе». Князь не скрывал, что хочет европеизировать Россию, при этом, по свидетельству историка С. Соловьёва, он явно покровительствовал иезуитам.

Князь Василий Васильевич Голицын. Прижизненный портрет

Могила князя Василия Голицына, как и могила Оптинского старца, тоже сохранилась. Надгробная его плита лежит у стены одного из разрушенных храмов Красногорского монастыря, куда князь, сосланный на Север после падения правительства царевны Софьи, переселился в конце жизни. Так что, будучи в Пинеге, можно посетить могилы двух ссыльных, оказавшихся на разных полюсах русской истории.

Кто в наше время помнит о возлюбленном фаворите царевны Софьи и жалеет, что он в своё время не поднял Россию на дыбу своими реформами, которые были бы жёстче петровских преобразований? Нетрудно догадаться. В 2018 году вышел роман «Ореховый Будда» Акунина-Чхартишвили (иностранный агент, включён в реестр экстремистов и террористов), в котором описаны эпизоды жизни Голицына в ссылке в Пинеге. Находясь в монастыре, князь не Богу молится, а пишет программный труд в духе «как нам обустроить Россию». По сюжету рукопись его сгорает, что должно символизировать упущенные для России возможности. Этот роман Акунина был пятой по счёту литературной иллюстрацией к его многотомному труду «История Российского государства», в котором история извращена до неузнаваемости и полна ляпов. Славянский Даждьбог понят Акуниным как «бог дождя», а в ставке Мамая у него содержатся ручные ягуары (в доколумбовые-то времена) и т.д. И Пинегу в романе он описал соответствующе.

Акунин ещё как-то пытался придерживаться правдоподобия, а вот в фильме Юрия Ильенко «Молитва о гетмане Мазепе» князь Василий Голицын вообще представлен карикатурно – пьяница и психопат, который «до одури боится украинской мовы». Казалось бы, украинскому режиссёру, преклонявшемуся перед всем европейским, стоило показать западника Голицына в положительном свете, но ненависть к России пересилила – там у него все русские «кацапы», а предатель Мазепа – хороший. Примечательно, что этот фильм, показанный на Берлинском кинофестивале, был снят на киностудии Довженко в 2001 году – ещё когда РФ поставляла Украине газ задёшево, считала украинцев братьями и никак не вмешивалась в их дела.

«Непостижимы для нас пути Промысла Божия», – написал последний Оптинский старец. И кто знает, для чего Господь попустил раздрай на Украине и нынешнюю военную спецоперацию. Может, как раз для того, чтобы очистить Россию от духовных «иноагентов»?

Вот бы ещё нам избавиться от такого инородного явления, как бездумное чиновничество… В конце встречи с наместником монастыря заговорили о делах хозяйственных. Батюшка посетовал, что коров нынче держать – это подвиг.

– Вот сейчас приезжали посмотреть, как наши коровы чипированы. Это такие электронные жучки, которые вводят под кожу. И требовали, чтобы мы регулярно отчёты присылали в электронную систему, хотя стадо у нас небольшое – всего пять дойных коров. Штраф за пропуск отчётности – 300 тысяч рублей. А если мы не заплатим, то счёт арестуют и мы с голоду помрём. Чтобы молоко продать, надо везти пробу на экспертизу в Архангельск. Говорю я: «Вы представляете, сколько времени пройдёт, пока в Архангельск-то довезём? В молоке успеют всякие бактерии завестись, так что забракуете, и нам его тогда уничтожать?» Они: «Ничего не знаем, такие нормы».

Или вот с зимней переправой через Пинегу. Нам она, да и всем живущим на правом берегу, жизненно важна. А там такие экологические требования – не дай Бог бензин или масло из машины на лёд капнет. Ну, с этим понятно, но там же куча и других требований. По обоим берегам нужно рыть канавы и устанавливать металлические ёмкости для сбора грязных сточных вод. Ещё одна ёмкость – для сбора мусора с ледовой переправы. И тёплые павильоны с биотуалетами надо строить. И какие-то требования по сохранению пути миграции диких животных и птиц… За неисполнение – штрафы до 500 тысяч рублей. «Ребята, побойтесь Бога!» – говорю проверяльщикам. Они: «Если мы не выпишем вам штраф, то нас уволят». «Ну, тогда я тоже уволюсь, в следующую зиму не стану делать переправу».

Конечно, архимандрит никуда «увольняться» не будет. Так и живём – с Божьей помощью.

Река послушания

Монастырская служба совершалась в Казанском храме. Впервые увидел я всех иеромонахов и послушников вместе – по нынешним временам здесь большая братия. Был на службе и Андрей Петрович с гостями из Санкт-Петербурга.

На переднем плане – храм Казанской иконы Божией Матери с монастырским корпусом

Успенский собор монастыря в его нынешнем виде

Перед тем как благословить на дальнейший путь, наместник подвёл нас к святыням храма, рассказал о них. Многое мы уже знали из рассказа экскурсовода Ольги Алиной, но тут были живые подробности. Спросил отца Иосифа, насколько, по его ощущениям, значим монастырь для всей России, ведь все знают про святого отрока Артемия Веркольского.

– Вы так думаете? – поумерил мой энтузиазм батюшка. – Лично я впервые услышал о святом Артемии, когда на радиопередаче «Радонеж» выступал отец Артемий Владимиров, это в 1992 году было. И пока сам не приехал сюда, ничего о нём не знал. И многие, кто к нам заезжает по пути, даже православные, признаются, что прежде ничего не слышали о нём. Особенно москвичи, которые первый раз на Севере.

– А вы себя москвичом уже не считаете?

– Наукоград Фрязино, где я вырос, никогда Москвой и не был, хотя он входит в столичный регион. Там у нас вышел из подъезда, лыжи надел – и сразу же лес начинается. Вот прям как здесь.

– То, что вы оказались на Пинеге, – это судьба или случайность?

– Можно, конечно, искать какие-то знаки. Например, я родился 14 июня – и 14 июня 1990 года у нас был прославлен Иоанн Кронштадтский. Значит ли это, что я должен был оказаться на его родине? Думаю, это пустое. Мы не знаем Божьего Промысла.

– Чем, на ваш взгляд, северяне отличаются от других русских?

– Наверное, более упрямые и скрытные. И менее религиозные. Но если уж поверят, так до конца. Почему Русский Север называют православной Фиваидой? Вовсе не потому, что православие здесь цветёт всеми цветами. Фиваида – это египетская пустыня, в которой подвизались великие монахи-аскеты. И Север – это поле духовной брани. Так было раньше, так и сейчас. И для монахов, и для мирян.

Ещё и природа здесь дикая, что также накладывает свой отпечаток. Например, едем мы из Сосновки – на обочине два медведя. Сначала подумал, что это коровы пасутся, удивился: «Откуда коровы, ведь никто уже их не держит?» Остановились мы, я их сфотографировал, а они на нас ноль внимания.

– Духовная брань, о которой вы сказали, вот из-за этой природной дикости, суровости климата?

– Нет, главная проблема – в обширности Севера и его удалённости. Священников здесь всегда не хватало. И было много всяких языческих пережитков, суеверий. Вот мы сейчас находимся примерно на том месте, где был похоронен убиенный молнией отрок Артемий. Почему его похоронили в лесу, за пределами кладбища? А было такое суеверие, что пророк Илья молниями в бесов метит и если в человека попал, то он, значит, грешник. И если такого грешника на кладбище похоронить, то земля родить перестанет, деревня без урожая останется.

Я вот когда в Сийском монастыре был, то попалась мне книга с описанием Сурского и Веркольского урочищ. Оказывается, в здешних лесах на деревьях лица вырезали и жертвы приносили. И многие боялись заходить в такие места, люди в лесу пропадали. И были такие деревни, мимо которых старались скорее на лодках проплыть, поскольку это были деревни колдунов. Икотницы всякие, знахари. Как мне рассказывали, ещё недавно были бабки, которые «умели камень заговаривать». Положит она заговорённый камень на дороге, если кто запнётся и ругнётся – в него бес вселяется. Ну вот такая чушь! Или вот в Суре – знакомые мои ещё до возобновления там монастыря находили иголки, воткнутые в колодцы, в заборы. Тоже «заговорённые». Это вновь пышным цветом расцвело в советское время, когда церкви порушили. Когда я сюда приехал и мы стали по деревням ездить, смотрю, девочка свою маму за юбку дёргает: «Мам, а почему дяденьки в юбочках?» Священника здесь не видели с 20-х годов прошлого века.

– Но всё же изменилось?

– Да, слава Богу. Знаете, если сравнивать с городом, то на Пинежье верующих сейчас намного больше. Это если поделить количество населения на количество тех, кто ходит в церковь. Десять человек в деревне из ста – это 1 миллион 300 тысяч человек в Москве.

– В Москве чуть более тысячи храмов, – начинаю подсчитывать и соглашаюсь с батюшкой. – Если в каждый ходит сто человек, то получается сто тысяч, совсем не миллион. Но там в храмах молодёжи больше.

– У нас молодёжи мало, потому что её вообще мало – в города уехали молодые.

– Отче, вы сказали, что священников на Севере всегда недостаточно было. Но это же понятно: человек ищет, где теплее, зачем ему на холоде страдать.

– Русский народ испокон на Севере живёт. Здесь ему привольней, чем на жарком, суетливом Юге. И Север все силы мобилизует. Это как в армии. Вот я, к примеру, с детства довольно болезненный, а в армии даже насморка не было, хотя всё время на улице. Бывало, так наморозишься… Когда ты поставлен какую-то задачу выполнять и всё исполняешь, то Господь тебя хранит. А остановился – умер. Почему пенсионеры, когда решают ничем не заниматься, а просто отдыхать, вдруг быстро умирают? Вот поэтому.

– Монашество, наверное, сродни армии? Есть чёткая задача – духовного спасения, и она выполняется?

– Военный человек должен верить своему командиру, неукоснительно выполнять приказы, даже если они кажутся непонятными. Командир знает общую картину боя, он думает не только о тебе, но и обо всём подразделении. И если ты не выполнишь приказа, то всё подразделение может погибнуть – и ты вместе с ним. А мы, православные, верим Богу, Его Промыслу о нас. В Библии есть история про полководца Неемана Сириянина, который заболел проказой. Ему сказал пророк: «Поди омойся семь раз в Иордане, и обновится тело твоё, и будешь чист». Он не поверил, подумал, что пророк издевается. И только слуги уговорили его выполнить сказанное – и он исцелился. Вот видите, он послушался того, кто лучше знает. Так же бывает и у монахов, и у мирян.

Ещё в Библии сказано: чти отца и мать и будешь долголетен. Даже если родители неверующие, всё равно их благословение благотворно детям. Почему? Потому что Господь направляет через послушание. К примеру, видит мама, что жених у дочки непутёвый, говорит: «Не выходи за него, он тебе не пара». А дочка: «Я люблю его, ты ничего не понимаешь!» Ослушалась – и года через два развод, она одна с дитём на руках. Эта история постоянная. Так что послушание – спасительная добродетель.

* * *

Когда, простившись с отцом Иосифом, мы шли к переправе через Пинегу, подумалось: «В нашем нынешнем путешествии удивительно всё удаётся. Люди интересные встречаются – будто сами на нас выходят. Может, как раз потому, что не своим умом всё делаем, а отдались на волю Божию – и несёт нас река туда, куда и нужно? Вот эта самая река послушания?»

Лодочник у реки тот же – весёлый бородатый Александр. Приказывает надеть оранжевые спасательные жилеты. Вроде бы глупость – мы же с Игорем непотопляемые, сколько у нас было опасных приключений на сплавах по Мезени, Вятке, Колве, а тут через речку переплыть… Но надеваем. Александр заводит мотор – и вот уже мы на другой стороне.

– Ты, похоже, неместный? – спрашивает Игорь.

– Я из Башкирии, из Уфы. Работал дальнобойщиком и вот к монастырю пристал.

– Нравится?

– Паромщиком-то работать? На ужины не хожу, мне тут пассажиры покушать дают, конфеты да печенье, – мужик смеётся. – И называют меня этим, как его… Хероном.

– Хароном.

– Ну да, который через реку смерти перевозит.

– А на какой машине раньше работал? – интересуется Игорь.

– На «американце».

– Это такой большой седельный тягач, который в фильме «Брат-2»?

– Он самый. В Питере возил грузы в морские порты – их в Питере пять, да ещё на заливе Высоцк, Приморск, опять же Усть-Луга. А когда началась СВО и торговля прекратилась, нас в Москву перебросили. Там в первый раз проехал 34 километра за 4 часа – пробки меня убили.

– На «американце» же нет автоматической коробки передач?

– Да, механика, и замучился я. А тут ещё жёсткий график, всё время в рейсах, не высыпался. Думаю: «И зачем мне это? Лучше на войне погибнуть, чем тупо в аварии. А ещё хуже, если кто из-за меня на дороге пострадает». Про то, чтобы пойти на СВО, я и раньше подумывал. Обратился в военкомат, говорят: «У вас неконтрактный возраст». Тогда добровольцев ещё не набирали. Но всё равно решил: «Пойду!» И приехал к отцу Иосифу за благословением. Я ведь здесь и раньше бывал. А батюшка не пускает: «Тебе это не надо». А его поди ослушайся! Один вот ослушался, поехал на СВО, но как только до Москвы доехал, что-то там случилось, погиб.

– Ну, здесь хорошо, – говорю. – Монастырь, молитва. И рыбалка, наверное, хорошая.

– Рыбы сейчас нет, река слишком поднялась. А вы из Сыктывкара? Помню, рыбачил в ваших краях, когда из рейса возвращался.

– А про монастырь здешний узнали, когда здесь в рейсе были?

– Вообще-то, у меня Иоанн Кронштадтский почитаемый святой. И где-то в 1916-м я узнал, что на Пинеге его родина. В голове отложилось. Потом приехал. В Суре-то женский монастырь, а здесь мужской – и я сюда. Что понравилось: нет суеты, прилавков, торговли, как в Подмосковье. Только монахи. И батька, по мне, так настоящий.

Прощаемся крепким рукопожатием. Идём к своей машине. Впереди – Сура.

Перевозчик Александр завершил очередную переправу

Деревенская матица

Из записок Игоря Иванова:

Мы снова в гостевом доме в Верколе. Гостеприимной хозяйки нет, но по телефону Татьяна Седунова распорядилась, чтоб нас разместили в одном из номеров. Поговорив с ней, прощаемся, полагая, что уже больше не встретимся, по крайней мере во время этой нашей экспедиции. Но, как потом выяснилось, напрасно.

В двухместном номере в шкафу на плечиках обнаруживаю висящую гимнастёрку, какие-то сарафаны. Наверно, какой-нибудь фольклорный ансамбль забыл в номере свой реквизит. Не сразу догадался, что это так оформлен номер: под деревенскую старину. Вот и старинная прялка, заброшенная на шифоньер послевоенного образца, на стене висит лоскутное одеяло, на гвоздике – сухой веночек… Всё должно напоминать ту деревню, которую я помню из раннего детства, такой она была ещё в 1960-х.

Осматриваюсь внимательнее. Вот старый деревенский стул, выкрашенный голубеньким. Такие мастерили тогда в сельских артелях, да и сами мужики-колхозники были рукастыми. Повалился на кровать и уставился в потолок: обстроганная матица выкрашена белым, должно быть ещё прежними хозяевами этого дома. Вот ведь какое замечательное слово: «матица»! От слова «мать» – на потолке к этой балке-матке прилаживаются потолочные доски-детки. Потому вокруг матицы в народе уйма всяких примет образовалось. Одна из них: до матицы нужно дотронуться перед дорогой, чтоб всё сложилось удачно. Не забыть бы завтра…

Рано утром разбудил нас звук газонокосилки. Не сразу сообразил, что за шум. Выглянул в окошко – на соседнем участке мужик в сапогах, облепленных травяной зелёной стружкой, возит агрегат туда-сюда. Газон облагораживает. В былые-то времена по росе косили литовкой: вшик-вшик. И газоны возле дома позволить себе не могли: уж если был клочок земли, так обязательно картошкой надо было засадить. Да, меняются времена…

На завтрак – рисовая каша с брусникой, творог от местного фермера, оладьи. Вчерашняя знакомая повариха Валя посматривает на нашу реакцию: понравилось ли гостям? Мы уж, конечно, оценили её труды: вкусно! А потом морошковое варенье, иван-чай из глиняной посуды и в путь.

До матицы я, конечно, забыл дотронуться. Но дорога, грех жаловаться, и без того сложилась замечательно. Ведь говорят же: нужен путь Бог правит. А ещё: не конь везёт – Бог несёт.

На родину Всероссийского Батюшки

В отличие от Верколы, село Сура и женский монастырь расположены на одном берегу – левом. Но попасть сейчас туда можно только паромом. Прижавшись к берегу, стоят баржи для наплавной переправы – ввиду большой воды на Пинеге её пока не установили. Да это что! В старые времена от Верколы до Суры – а это пятьдесят вёрст – трижды на паромах приходилось переправляться. И Иоанн Кронштадтский сюда так ехал – посему дорога, можно сказать, намоленная.

Так совершал свои путешествия вдоль Пинеги прав. Иоанн Кронштадтский

«В одном месте мы обратили внимание на огромный восьмиконечный деревянный крест, задрапированный уже полуизорванной ветром пеленой, – пишет Cергей Животовский, автор путевых записок 1903 года «На Север с отцом Иоанном». – “Это дурное место здесь было, – объяснил нам наш ямщик, – часто беды с людьми случались: то зверь заест скотину, то леший заведёт в трясину и человек с дороги собьётся, а вот как поставили крест, так теперь ничего, нет больше этого”.

Перебравшись на противоположный берег на пароме, мы медленно поплелись по сыпучему песку на наших усталых лошадёнках. Солнце печёт немилосердно. Колёса нашего тарантаса глубоко врезываются в песок, и лошади нет-нет и остановятся перевести дух. Наконец взобрались мы на гору и попали почти на прямую улицу, с двух сторон окаймлённую рядами больших просторных изб. Возле изб положены доски для пешеходов, так как ходить по песку, в котором вязнет глубоко нога, очень трудно. Улица была совершенно пуста, так как всё селение было в монастыре, где находился отец Иоанн…»

Паром на Суру

Спустя 121 год примерно так и мы – только, конечно, на машине совсем другое дело. «Досок для пешеходов» не замечаем, вместо них вдоль домов по обеим линиям тянутся тропки. Улицы пусты – православный люд в храме, только не в монастырском, а в Никольской церкви, где в этот час идёт богослужение. Движемся туда по главной улице им. Иоанна Кронштадтского, бывшей ул. Кирова. Ну где Сура и где Сергей Киров? – ан нет, инициативу местных жителей по переименованию улицы мотали по кабинетам почти десять лет, и случилось это только в 2012-м… На одном из домов плакат: «Возродим родину св. прав. Иоанна Кронштадтского! Целевая программа БФ “Прииди и виждь” по воссозданию иконостаса Никольского храма». А вон впереди показалась и зелёная крыша храма с колокольней. Но когда мы вошли в него, сразу поняли, что с иконостасом полный порядок – как новенький. Что сейчас делается, так это внешний ремонт – храм весь в лесах. Они, правда, уже потемнели от времени – видно, ремонт подзатянулся.

Никольский храм

В храм мы вошли, когда батюшка уже читал проповедь. После чего народ разбрёлся: кто-то облепил веркольского отца архимандрита Иосифа – не каждый день он в Суру наезжает; кто-то фотографировался на фоне храма – это, видно, городские гости; кто-то отправился трапезничать. Ну а мы решили не терять времени и найти Ольгу Ивановну Мёрзлую, здешнего библиотекаря. Нам её отрекомендовали как замечательного знатока Суры, которая сможет рассказать о родном селе лучше всех. Внушительный послужной список Ольги Ивановны говорил сам за себя: пионервожатая, учитель начальных классов, изобразительного искусства и истории, завуч, глава Сурского поселения. Ну а если в данный момент библиотекарь, то где она, как не в библиотеке? Искать долго не пришлось – библиотека в полусотне метров от церкви…

(Продолжение следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска