Заметки на 630-летие святителя

У меня нет ни малейшего сомнения, что святитель Стефан Пермский участвует в моей жизни, в жизни нашего Севера, да и Отечества в целом. Но участвует двояким образом: во-первых, сам – как возлюбленное чадо Господа, равный Его апостолам, а во-вторых, именем своим – как право имеющий благодаря своему самоотверженному подвигу, благодаря тому, что стал воистину отцом новоприобретённому для Церкви народу. В первом случае к нему обращаются, как правило, верующие люди, во втором – все остальные, которые от Бога и веры далеки.

Вот к Святителю Николаю Мирликийскому часто народ обращается – и оттого он скорый помощник и на земле, и на море, и в беде. Тут прямая связь: больше молитв верующих – больше благодати через святого Господь передаёт нам. Или к Луке (Войно-Ясенецкому) обращаются верующие с молитвами о здравии. Но даже для многих атеистов его имя стало своего рода эмблемой, под которой творятся дела милосердия. У каждого святого есть особенная благодать, в чём-то своём он особенно «силён». Стефан Пермский – это прежде всего миссионер. Служитель слова Божия.

Уже без малого 40 лет, как я работаю в Коми крае журналистом. Точнее было бы сказать – служу. Говорят же про артистов театра, что они «служат». Так и журналисты на самом деле не работники пера, а служители слова. Таково их призвание, хотя, конечно, далеко не все коллеги сознают это. Я же так понимаю, что меня в этот северный край зазвал не отец (он в Коми работал собственным корреспондентом центральной газеты и вполне мог помочь мне устроиться где-нибудь в московских СМИ), а именно Стефан. Ему, конечно, Господь сообщил, что близятся сроки: что состоятся вскоре торжества, посвящённые 1000-летию христианства на Руси, что начнёт меняться отношение власти к Церкви и вскоре понадобятся служители на ниве православной миссии. А на Севере их, по-видимому, мало.

Полагаю, что так я и оказался в газете «Вера». Но перед тем было пять лет работы в светской журналистике – нужно было хорошенько познакомиться со здешним краем, с людьми, с традициями и особенностями. Лучшей возможности, чем в газетных командировках, и придумать для этого нельзя. Ведь и сам Стефан, прежде чем прийти к зырянам, придумал особый алфавит, перевёл священные книги – подготовил миссию. Но всё же на первых порах столкнулся с неприятием местного населения. Ничего удивительного в этом нет: представьте, приходит издалека человек и начинает учить вещам неслыханным, порой абсурдным – чего стоит только заповедь возлюбить врага!

Ни в коем случае не сравниваю своё скромное делание со Стефановым, но просто такая параллель. Отчего-то запало в память: когда мы с коллегами выпускали первые номера «Веры», тираж нам определяло государственное издательство. И там нам ухнули цифру – 30 тысяч. А попробуй через киоски (подписки-то не было ещё) распространить такой тираж! В общем, немало газет оставалось в редакции. И вот в начале 90-х было какое-то мероприятие в республиканской филармонии, весь бомонд республики тогда собрался. Я почему-то решил, что раз собрались мужи государственные, то им будет интересно узнать о Стефане, о Христе, о корнях православия на их родине. Ну и встал я у дверей филармонии со стопкой газет – решил раздавать всем входящим по экземпляру… Столько лет прошло, а вижу эту сцену как бы со стороны во всей её ужасной несуразности: идут мимо люди, многие меня знают как журналиста «Молодёжки», машут рукой – привет, мол, ты чего не заходишь? А я: вот возьмите газету! А они с недоумением так: «Вера… Эском… христианская, православная…» – и в сторону, как от огня. А иные и высмеяли: мол, перепутал ты, это ж не паперть! И так это было тяжело, такой шок испытал, что несколько дней приходил в себя. А потом ещё долго коллеги подшучивали – и это было особенно обидно: вроде как своя своих не познаша. В газете КПСС «Красное знамя», ныне уже не существующей, тогда даже появился специалист-фельетонист по шуткам над молодыми «богомольцами». Но постепенно-постепенно отношение к нашему деланию стало меняться даже у коллег. Заходили в наш 134-й кабинет Дома печати, бросали взгляд на икону на стене, на Распятие (единственный тогда в Доме печати наш кабинет освятил отец Трифон) и спрашивали: «Это что?» Ну как если бы увидели портрет Царя (а он вскоре у нас появился) в кабинете секретаря обкома партии.

К слову сказать, бывший первый секретарь обкома Юрий Алексеевич Спиридонов, убеждённый коммунист, как он о себе говорил до последних дней, стал инициатором возрождения порушенного большевиками Стефановского собора в Сыктывкаре. Вот он был тем, кого призвал Стефан именем своим. Представляю, как за спиной у Главы в ту пору коллеги-чиновники крутили пальцем у виска, как гневили Юрия Алексеевича попытки некоторых украсть деньги и стройматериалы, предназначенные для храма.

4 мая 1997 года я записал в дневнике: «Несмотря на воскресный день, совещание у Главы. Собрали всех “генералов” и банкиров по поводу возобновления строительства Стефановского собора. В общем-то, говорили всё по делу, но что поразило меня: это отношение Ю.С. к “своим” – министрам, референтам и др. – бесцеремонное, повелительно-беспрекословное, язвительное. В зале не должно было остаться тех, кого бы он не отчехвостил. Наехал в числе прочих и на меня: ты, говорит, меня чуть не поссорил с епископом. Ясно дело, что даже при желании я поссорить не мог, всё он прекрасно понимает, но это – элемент публичной политики: ведь я тоже “свой”, а своих надо поколачивать, чтоб “чужие” боялись. Потом был обед, на который меня тоже пригласили, но я не пошёл – не слишком-то уютно чувствую себя в этой компании».

* * *

Этой зимой нас с Павлом Лимеровым, доктором филологии, одним из крупнейших исследователей наследия свт. Стефана, пригласили в качестве консультантов в сыктывкарский Академический театр драмы им. Савина. Для директора Михаила Матвеева постановка пьесы к 630-летию свт. Стефана – дело не рядовое. Он поделился желанием сделать не спектакль-однодневку, а такую постановку, которая могла бы идти на сцене годами. Идею одобрил и правящий архиерей. Дело было «за малым» – написать пьесу, соответствующую уровню задачи. Для этого пригласили опытного московского драматурга. Помню, за большим столом сидели все, причастные к будущей постановке, и обсуждали предстоящую работу. Павел как учёный упирал на фактическую точность образа святителя, мне виделось главным осмысленность сюжета с христианской точки зрения. Хотелось, чтобы зритель увидел историю о духовном делании, вере и доверии к Богу, принятии от Него пути.

Любое драматическое произведение строится на конфликте. О каком выборе в истории со Стефаном можно было бы говорить: продолжить род или стать монахом? остаться на «тёплом месте» в качестве учёного монаха в ростовском «Затворе» или идти со словом Христовым в дикие земли без гарантированного результата? «насадить» веру инородцам или аккуратно привить к национальному древу?.. В греческом православии всегда был силён вселенский дух, но парадоксальным образом именно национализм там силён: ведь эллинство – это для них и есть вселенскость. Например, Максим Грек – он как раз и был на Руси носителем этого греческого православия, отвергающего всё русское. А русские миссионеры пошли на восток и на север иным путём – занялись трудной работой по соединению земли и неба, поиском гармонии между всеобщим-вселенским и частным-национальным. И именно такой подход стал основой строительства великой Российской империи…

Но что-то сразу не сложилось в работе над пьесой. Вместо рассказа о духовном подвиге в первом варианте мы увидели историю смелого человека, который решил что-то совершить полезное для Государя, ну, как Ермак Тимофеевич, будто бы смысл миссии – желание колонизовать Пермь из-за пушнины. Да ещё какие-то странные разговоры про человеческие жертвоприношения у зырян каждый 12-й год, «лирическая линия» про наложницу Ульяну, обуреваемую страстью к монаху. Павел Лимеров тоже выявил кучу всяких исторических нестыковок, начиная с классического для москвичей: перепутаны Пермь Вычегодская (где проповедовал Стефан) и Пермь Великая (где на Каме проповедовали его последователи-епископы). А между тем приближалось время, когда надо было приступать к репетициям…

И тут можно было продолжить споры, исправлять неисправимое… Но вдруг приходит приглашение: 12 мая в театре будет совершён молебен, который проведёт иеромонах Стефан, священник Свято-Стефановского кафедрального собора. Неслыханное в театральной среде дело! Но ведь это именно то, с чего следовало начинать! – с просьбы к свт. Стефану помочь в таком многотрудном деле. Инициатива, как я понимаю, исходила от директора театра – вот что значит православный христианин у руля такой трудноуправляемой машины, как театр.

Молебен в драмтеатре 12 мая 2026 г.. Фото Юлии Леготиной

Где-то в репетиционных помещениях слышались реплики актёров, в холле с фотопортретов на нас смотрели артисты труппы, посреди холла на столике стояла икона святителя, а все мы, в том числе и будущий автор пьесы, молились, чтобы свт. Стефан поспешествовал нашему деланию. Я стоял тогда и думал: «Как же всё переменилось с той поры, когда о Стефане привычно говорили как о «русском колонизаторе»!» Смотрел на икону и вспоминал, как осенью 1993 года к нам в редакцию кто-то принёс старинную икону свт. Стефана (тогда нередко приносили старые образа): у святителя были выколоты глаза, лик истыкан ножом или штыком. «Ну вогуличи же дикие, наследники Асыки эти большевики!» – возмущался я…

После молебна все снова собрались в кабинете директора и заново стали обсуждать концепцию пьесы. А на днях позвонил Павел Лимеров и сообщил, что ему прислали готовую пьесу. И оценил он новый вариант весьма высоко. Главное – историческая достоверность соблюдена. Теперь дело за режиссёром и труппой.

* * *

Из дневника: «9 мая 1991 г. Ездили в Усть-Вымь. Не обошлось без приключений: станцию состав проехал без остановки и где-то не переезде близ Микуни уже ловили (с помощью красного флажка проводницы) встречный. Когда оба состава остановились, мы спрыгнули из последнего вагона на насыпь и бегом в первый вагон встречного – закрыты двери! Тогда во второй – и ну стучать камнем по запертой двери, по совету всё той же проводницы! Нам открыли. Поехали обратно. Но успели только к концу праздничной службы, когда все разъезжались. Поздоровались с отцом Владимиром Дунайчиком – рыжая боцманская борода и длинная шевелюра, – он завёл меня в алтарь, показал, как безжалостно поедает краску на стенах грибок. Я подумал: в самом деле, если краска на олифе, то она вполне съедобна. Побродив по пустынному селу, купили хлеба да сока и отправились обратно на станцию в Вогваздино. Вослед привязался какой-то пьянчужка, яро и хрипло бранился, от скуки, должно быть. Шли через железнодорожный мост пешком – под ногами внизу пенилась и бурлила весенняя Вымь». Замечу: автомобильный мост построили только в 1994-м. До торжеств 600-летия свт. Стефана и приезда в Усть-Вымь Патриарха Алексия оставалось пять лет…

Сколько раз после того памятного визита бывал я на месте подвигов Стефана, не счесть. Успел взять, видимо, последнее интервью у ныне почившего о. Симеона (Кобылинского), игумена Михайло-Архангельского монастыря («Другие берега», № 813, октябрь 2018 г.). С тех пор там не бывал. А на днях Министерство национальной политики РК неожиданно – прежде такого не случалось – пригласило журналистов в пресс-тур «По пути Стефана Пермского». Как не поехать!

Усть-Вымь. Михайло-Архангельский монастырь

С утра как зарядил дождь, так и продолжался весь день. В автобусе – коллеги-телевизионщики и ещё несколько подростков с детского телевидения сосногорского Дома пионеров (да простят мне, что его называю по-старому). Все, кроме разве что телеоператора в старомодной водолазке, ещё не родились, когда состоялась та наша поездка в Усть-Вымь. Боже мой, да я самый пожилой в этой компании! – а ведь когда-то был самым молодым главным редактором в республике… Проезжаем Вогваздино – и на мост. Лето, а Вымь полноводит так же, как той весной 35 лет назад. С моста видны белеющие на фоне зелени храм Стефана и часовня над могилами Трёх святителей Пермских. Что я могу увидеть нового здесь?

Вечно новое – это про молодёжь. Вот обступили они монахиню Серафиму – та охотно рассказывает про историю монастыря и отвечает на простенькие вопросы. В библиотеке нас встречает руководитель студии «Молодой Народ» Светлана Бобина – с ней мы недавно познакомили читателей («Семуковские каникулы», № 995, май 2026 г.). Она презентует созданный её ребятами фильм «По пути Стефана Пермского». Может, это возраст сказывается, но единственное, что могу сказать после просмотра: «Какие же замечательные у нас дети!» Если, конечно, ими заниматься, вкладываться в них. С камерой проехали по Вычегде, очень живо рассказали о святынях, которые довелось посетить. И ещё я поглядывал на лица молодых, как они смотрели этот фильм: им было интересно. Это главное.

На окнах этнографического музея стоят герани. Экскурсовод начинает рассказ со времён оных. Версия о том, что мать Стефана была зырянкой, в её устах превращается в непреложный факт. Может, это и правильно: смазывать ясную картину для молодых нет смысла. В одном из залов нас усаживают за стол и предлагают написать стефановским алфавитом какое-нибудь слово. Я решил написать название нашей газеты. Что получилось, вы видите на снимке.

«Эском-Вера» стефановской азбукой

Узор из стефаноовских букв

В других залах всё примерно так, как было во времена моей молодости: Гражданская война, красные комиссары, далее – Великая Отечественная… Про Устьвымлаг, управление которого располагалось на этом святом месте, – полслова. И ни слова, к примеру, о выдающейся личности Николае Петровиче Орлове, командире Особого Вычегодского добровольческого отряда, который в 1919-м сумел очистить от большевиков при поддержке населения почти всю территорию нынешней республики. Делюсь соображением с работником музея: «Вот вы говорите о Стефане, а в советские годы если и вспоминали, то только о его азбуке… Может быть, пора заканчивать гражданское противостояние столетней давности и рассказывать о настоящих героях, вне зависимости, на какой стороне они были?» «Может быть…» – неопределённо отвечает музейщица.

На улице по-прежнему дождит, но «Птицу счастья» скульптора Владимира Рохина считают своим долгом сфотографировать все. На 12-метровом столбе её установили в 1980-м, в год 600-летия села. Особенность этого арт-объекта в том, что птица всегда обращена в ту сторону, откуда дует ветер. Птица-флюгер – это такой символ. Наверно, ветер дует недостаточно сильно в последние годы, чтобы клюв её обратился в сторону исторической объективности – начал было поворачиваться четверть века назад, но где-то на пол-оборота замер.

Под холмом с «птицей» протекает Марьин ручей. На нём сделали запруду в советские годы, но 7 лет назад её смыло. Пролом залепили. Однако ручей хочет вернуться в своё изначальное проточное состояние, и в прошлом году запруду снова прорвало. И снова залепили глиной кое-как… Зато холм, на котором стоят храмы, подмыло, и теперь приходится укреплять их бетонной отмосткой, а купальню перекосило так, что пришлось её вовсе закрыть. В ручье местные жители исстари не стирали одежду, не мыли ноги. По-прежнему в ходу версия про какую-то Марью, будто бы некогда утонувшую в ручье (где это видано, чтоб в честь утопленниц давали названия?); чуть более благочестивая версия, будто Стефан Пермский дал название ручью в честь своей матери. Почему-то никому не приходит в голову связать название с тем фактом, что над ручьём стоял основанный ещё Стефаном кафедральный собор всей зырянской земли, и был он освящён в честь Благовещения Божией Матери, Марии. В 1925-м прихожане жаловались председателю ВЦИК Калинину на местные власти: «У нас было общее кладбище Благовещенское и Михайло-Архангельское, на ко­торые нам запретили хоронить, а коммунисты огородили себе для похорон на этом кладбище особое место, причём разрушили старые кресты надмогильные». Знали бы они, какие разрушения впереди… Благовещенский храм у прихожан отобрали, сделали в нём склад, а 1936-м взорвали.

Возвращаемся через Вогваздино. Может, это мрачная погода навеяла, но на обратном пути думал о трагической судьбе этих мест. Как раз в Вогваздино в конце 1930-х располагалась пересылка Устьвымлага. Неподалёку находилось так называемое расстрельное место – сейчас там стоит памятник жертвам политических репрессий. Стоило бы, наверно, ради молодёжи и сюда заехать. Бесы никогда не простят народу тот выбор Христа, который он сделал благодаря святителю Стефану. Чуть только ослабнет вера – и набросятся, и начнут раздирать его на части, и зальют кровью невинных всю землю. В сущности, и об этом должны нам напоминать такие места.

Икона Св. Стефан и Св. Владимир

Вячеслав Кислов. Стефан Пермский. 1996

Вячеслав Забелин. Готика. 2012.

* * *

630-летие вроде не такая уж круглая дата, а потому обилие разного рода юбилейных мероприятий в Коми меня несколько удивило. Хотя ещё только середина года.

10 июня состоялось открытие выставки «Приобщение Свету» в Национальной галерее Республики Коми. Пока что это, пожалуй, наиболее серьёзное событие Стефановских торжеств. Я начал свои заметки с того, что в 90-х православные со своими культурными и духовными скрепами воспринимались как бы маргиналами. «Как бы» – потому что маргинальным был, по сути, советско-российский агитпроп и тот набор «ценностей», который поднимался на щит. Православные были не создателями нового – на это не хватало культурных сил, – а скорее хранителями. Но и это было крайне важно тогда.

Но что сейчас, спустя десятилетия? Дело Стефана, сама его фигура – по-прежнему ли в «православной резервации» или актуальны для современных художников, стали частью культуры всего нашего общества? И тут я с большой радостью обнаружил: второе.

Весь первый этаж галереи – это пять разделов экспозиции, более 130 экспонатов. Картины советских художников, в чём-то наивные, знакомые ещё по юбилейным торжествам 600-летия Стефана. Святитель у них – пожилой человек мужиковатого вида (даром что был одним из выдающихся интеллектуалов своего времени, а когда пришёл на Пермскую землю, ему ещё 40 лет не было), в состоянии экзальтации осеняющий крестом народ. На одной из картин воинственный Стефан идёт на Пермь с отрядом под мальтийским крестом. Это отголосок старых дискуссий, крестил ли святитель Пермь мечом или действовал словом. И всё-таки для художников само обращение к стефановской теме было поступком: в советское время это не поощрялось, художники, во всём завися от государства, делали это на свой страх и риск.

Со странным чувством смотрю на деревянную скульптуру Владимира Рохина, которая называется «Молитва о мире»: ангел с лицом коми человека и голубыми глазами сложил ладони. Судя по табличке рядом, создавалась скульптура трудно, пять лет, и завершена была в 1994 году. А помните, сколько в советское время было болтовни и лозунгов о борьбе за мир? Но молится ли кто в нашем народе о мире – или только ангелы? Вот и имеем что имеем.

Иконы, живописные полотна, графика, скульптуры, инсталляции… Богослужебная одежда представлена очень стильным иерейским облачением, пошитым в Санкт-Петербурге в мастерской Ярослава Стародубцева. Фелонь с использованием буретного дикого шёлка, похожего на мешковину, отсылает к эпохе Стефана Пермского. Это тебе не софринский стандарт в цветах вырви-глаз, можно долго любоваться. В том же стиле очень лаконично и изысканно изготовлена архиерейская митра. Ярослав, кстати, на следующий день в рамках проекта провёл лекторий «Церковное облачение: история и современность» и показал уникальные работы Студии христианского дизайна.

Задействовать организаторы выставки пожелали не только зрение, но и обоняние посетителей: в залах выставки стеклянными колпаками накрыты «твёрдые духи» – можно открыть, понюхать. Замечательная идея т.н. ольфакторного сопровождения принадлежит Кристине Поляковой, руководителю центра ремёсел «Зарань». Вот рядом с полотном, на котором изображён Христос в Гефсимании, описание аромата: «Глубокий аккорд влажной земли, напоённой ночной прохладой. В нём терпкое дыхание горькой зелени и шёпот опавшей листвы, как символа завершения и смирения. Аромат приглашает ощутить тяжесть предчувствия и силу одинокой молитвы Спасителя, стоящего лицом к лицу с неизбежностью». С описанием можно и поспорить – ведь у каждого восприятие своё, но запах действительно глубокий.

Есть на выставке раздел «Беспредметное искусство. Духовные поиски». Символический язык здесь не вызывает отторжения, как это нередко происходит на выставках «продвинутых» европейских творцов: тут нет желания эпатировать, высмеять религиозное чувство, но – осмыслить, включить православные мотивы в современный контекст. Как, например, декоративный узор на ткани, разработанный Анжелой Размановой, с использованием букв азбуки Стефана.

Больше двух часов хожу по выставке. Пора и честь знать. Последний взгляд: вот ангел Элеоноры Жарёновой летит над кремлёвскими звёздами, трубит. Аллюзии у меня отнюдь не политические, а вспоминаю я, что там, за кремлёвскими стенами, в храме Спаса-на-Бору, был некогда упокоен наш великий святой Стефан Пермский. Трубит – быть может, ангел зовёт его, а может, зовёт нас обратиться к его наследию и идти вслед за ним.

Э.А. Жарёнова. Трубящий ангел. 1999

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска