(Продолжение. Начало в №№ 981–994)

Пропавшее местоимение

Из записок Михаила Сизова:

Наутро наконец-то отправились мы в музей-усадьбу «Михайловское». Доехали до деревни Бугрово и далее пешком по лесной тропе. Нас заранее предупредили, что тропа может быть мокрой после дождя, надо надеть удобную обувь и чтобы шли мы строго по дорожке, не отклоняясь в стороны, иначе, мол, заблудимся. Что позабавило: вот уж смешно будет нам, ходившим десятки километров по безлюдной тайге, здесь заплутать! Игорь в Михайловском уже бывал, но давно, в юности, и признался, что дорогу-то не особо запомнил. А я здесь первый раз. Поэтому, когда мы неспешно шагали по дорожке меж высоких деревьев, освещённых весенним солнышком, несколько волновался.

Вот что для меня Пушкин? Фальшь в этом вопросе неотвратна из-за бессилия нашего языка, каким бы «великим и могучим» он ни был. Нам не хватает местоимений. Я не могу спросить себя, КТО для меня Пушкин – поскольку не знаю и знать не могу его как личность. Каждый человек – тайна. А ЧТО – это уже о чём-то неодушевлённом. Но ведь его стихи живые! Как и этот лес, напоённый небесным светом, через который мы сейчас идём. Он для нас тоже живой, и к нему неприменимо «что».

Скажу красиво: о нет, не умаляю наш язык перед молвой иных народов! И Пушкин писал: «Язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими». Но великий поэт никогда не называл нашу речь «правдивой», в отличие от Тургенева, которому и принадлежит знаменитое: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!». Если сравнить с высказываниями Пушкина, то вроде бы всё совпадает – и про могучесть языка, и про его свободу. Вот у Пушкина: «Русский язык – это выразительный и звучный, гибкий и мощный в своих оборотах и средствах, переимчивый и общежительный в своих отношениях к чужим языкам. Ему свойственны величавая плавность, яркость, простота и гармоничная точность». Но где здесь о «правдивости»? В самом языке нет и не может быть правды, она пронизывает слова, лишь имея источник – автора. И эта правда – не сам автор. Вместе с собой автор вносит в язык данное ему Свыше, и язык начинает жить. Ведь так и в жизни нашей страны: она велика, покуда через нас, ведаем мы о том или нет, Россией правит Бог.

А что Тургенев? Великий русский писатель. Но есть ли в нём пушкинская лёгкость, порождённая сознанием, что «не ты», а «через тебя»? Мог ли этот серьёзный литератор написать другу: «Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата» (из письма А.С. Пушкину к П.А. Вяземскому)? Или смеяться в своей маленькой трагедии вместе с Моцартом: «Ах, Сальери! Ужель и сам ты не смеёшься?» – когда слепой скрипач спиликал «из Моцарта нам что-нибудь»?

Так что же для меня Пушкин? Он почти наравне с теми сказками, что читал я матери. Как только я научился складывать буквы, мать попросила: «Почитай вслух». Она сидела на кухне, вязала на спицах, а я читал про Илью Муромца, Тугарина Змея, Василису Прекрасную и так далее – все сказки в поселковой библиотеке подчистил. Потом дошла очередь до Пушкина – о семи богатырях, царе Салтане. А со второго класса и стихи его декламировал. Как я благодарен матери за это! В старших классах увлёкся символистами, заучивал наизусть Поля Верлена и Артюра Рембо, но не утонул в этом – потому что был с Пушкиным. И рок-н-ролл меня не поглотил. Рассказываю Игорю, что одновременно слушал «Битлз» и песни Аллы Пугачёвой, – и он смеётся. Мол, как это можно совместить. А всё талантливое радует и не отторгается, если познал гениальное, того же Пушкина. Студенчество наше совпало с распадом Советского Союза, который начался с середины 80-х годов, и сколь увлекательным были настроения, которые транслировал тогда Борис Гребенщиков^[1], сколь гениальными казались его строки в песне:

Слишком рано для цирка,
Слишком поздно для начала похода к святой земле,
Мы движемся медленно, словно бы плавился воск,
В этом нет больше смысла –
Здравствуйте, дети бесцветных дней!
Если бы я был малиново-алой птицей,
Я взял бы тебя домой.
Если бы я был…
Если бы я был…

Да, в этом можно было раствориться, грезя о чудесной птице, о лучшем из миров, а потом, после «неудачной» революции начала 90-х, вконец разочароваться в своей стране и уехать за рубеж. Но мне это смешно: как можно променять Россию на что-то другое? Даже помыслить об этом не могу… Пушкин не даёт.

Что выше нравственности?

И вот здесь вспоминается о релоканте, так и не понявшем, как мне видится, Пушкина. Накануне нашей экспедиции прочитал я «Заповедник» Сергея Довлатова – повесть о том, как он в 1976–1977 годах работал экскурсоводом в Музеезаповеднике А.С. Пушкина «Михайловское». Было интересно узнать и о музее, и о том, почему он, вроде как пушкинист, уехал в США. Повесть, о которой был много наслышан – друзья, бывало, сыпали из неё цитатами, – меня разочаровала. Написано как-то натужно, словно собрал он в блокнот умные мысли и по ходу дела вставлял в текст. Да и умные ли? «Слабые люди преодолевают жизнь, мужественные – осваивают» – вот уж велика мудрость. Или это: «Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить… читать». Полно, а пушкинист ли он?

Читал я с тем прицелом, чтобы побывать в Доме-музее Сергея Довлатова в деревне Березино, где он снимал дом у колхозника, будучи экскурсоводом.

– Мой знакомый этот дом купил и в 2014-м открыл музей, – сообщил нам отец Михаил, когда я спросил об этом. – Ну, пусть будет. В Пушкиногорье разные туристы приезжают, кому-то и это интересно.

– А как вы к его «Заповеднику» относитесь? – поинтересовался я. – В монастыре спросил об этом одну женщину – экскурсовода, та сказала кратко: «Пасквиль».

– Мой наставник, Иосиф Теодорович Будылин, известный пушкиновед и краевед, написавший много работ, в том числе замечательную книгу «Деревенский Пушкин», более мягко выразился: «Это миф о пушкинском заповеднике, в котором написано то, чего не было реально». Мама моя, экскурсовод со стажем, едва помнит Довлатова, поскольку он ничем себя не проявил. Экскурсии проводил по методичке и коллег своих в «Заповеднике» такими же «говорящими головами» изобразил. А это были очень интересные люди! Я же с детства был рядом с ними. «Мишенька, на тебе конфетку», – поощряли меня, когда я прибивался к туристической группе, чтобы на автобусе покататься. Сами экскурсии, конечно, слушал в пол-уха, но сейчас понимаю, насколько они были профессиональны и глубоки по содержанию! Это были серьёзные люди с научными знаниями, и сами они учились постоянно. Вот представьте: собираются экскурсоводы и в свободное от работы время едут по Псковщине, по заброшенным помещичьим усадьбам. Для чего? Чтобы расширить кругозор, чтобы больше узнать о пушкинском времени. Их никто не принуждал, им было просто интересно – этим и жили.

– А Довлатов каких-то пьяниц изобразил…

– В ту пору пьянство было повсеместным. Помню, мы мальчишками собирали пустые бутылки для сдачи в магазин – их вырастали горы после посиделок строителей, которые работали у нас в заповеднике. Ну и что? Я говорю об энтузиазме и величайшем профессионализме. Это были учёные высочайшего уровня. Вот приехали мы в очередную заброшенную усадьбу, выходим: вот старый парк, вот старый дом, где бывал в гостях имярек, которого упомянул в переписке Пушкин в связи с тем-то и тем-то – и потянулась ниточка, стягивающая покров неизвестности с определённых фактов жизни в Российской империи. Поездка длилась с раннего утра до вечера с перерывом на обед в какой-нибудь столовке – и экскурсоводы всё записывали, снимали на фотоаппараты. Напрямую в экскурсионной работе это не использовалось, но так они повышали свою культуру – им, повторяю, это было интересно. А что Довлатов? Отработал два летних сезона, «прикоснулся к Пушкину» и что-то написал на деньги американского фонда. Он ведь повесть уже в Нью-Йорке закончил, когда эмигрировал. Понятно, что она не о Пушкине и не пушкинистах…

С отцом Михаилом, фактически выросшим в Пушкинском музее-заповеднике, было бы трудно спорить. Но всё же уточню: в своей повести Довлатов и о Пушкине написал. И это очень поучительно – видеть, как диссидентствующая интеллигенция воспринимает «наше всё». Нынешний ИИ даёт такую выжимку:

«В повести “Заповедник” Довлатов писал о Пушкине с интересом и восхищением. Его заинтересовало “олимпийское равнодушие” Пушкина. По мнению Довлатова, Пушкин не был монархистом, заговорщиком или христианином – он был исключительно художником, для которого литература была “физиологической сущностью”. Довлатов отмечал, что “его литература выше нравственности. Она побеждает нравственность и даже заменяет её”».

В целом всё правильно передано. Довлатов был образованцем, так и не понявшим слова Пушкина в переписке с князем Вяземским. Тот написал: «Задача каждого писателя есть согревать любовью к добродетели и возбуждать ненавистью к пороку…» На что Пушкин резко ответил: «Вовсе нет. Поэзия выше нравственности. Или во всяком случае – совсем иное дело». Понятно же, что речь шла о свободе творчества, в которой всё совершается: и любовь к добродетели, и нравственность. «Задачи» у творчества быть не может, как не может быть «задачи» у любви. И что выше, любовь или свод нравственных правил, – вообще странно бы сравнивать. Господь даровал нам свободу любить и творить, и от нашей совести зависит, что в итоге у нас получается. О чём и говорит нам Евангелие: «Господь есть Дух; а где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3, 17). И ещё: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти; но любовью служите друг другу» (Гал. 5, 13). Довлатов же и в повести, и в своей статье «Блеск и нищета русской литературы», опубликованной в США в газете «Новый американец», эту свободу творить добро представил как «победу чистого эстетизма».

Такое впечатление, что Довлатов и подобные ему не читали «Капитанскую дочку» и не содрогались от слов юродивого Николки в «Борисе Годунове»: «Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича». И они ещё будут толковать об отсутствии христианской нравственности у Пушкина?! Он был не только поэтом, но и публицистом-государственником, основавшим журнал «Современник», в котором в том числе давалась нравственная оценка происходившим событиям. И сам Пушкин писал в журнале об аморальности буржуа в тех же США, куда бежали Довлатов и прочие релоканты: «С изумлением увидели демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)».

Пушкин и Болховитинов

У человека, народа, страны, живущих под Богом, не может быть «бесцветных лет». И Россия во все времена, даже в пору советского застоя, проживала историю, наполненную особым смыслом. Во всяком случае, в 1970–80-е годы был тот тихий благополучный период, который давал возможность для осмысления провиденциальности русского пути. И неслучайно же в то время, когда диссидент Довлатов писал свой карикатурный «Заповедник», одна из экскурсоводов музея-заповедника усадила своего сына – будущего священника Михаила Иванова – писать школьную работу о «Святогорской повести», в которой раскрывались духовные основы русской государственности.

Знал ли Пушкин об этой повести? Однозначно знал. Об этом можно судить не только по тому, что его единомышленница в Тригорском занималась непосредственно текстом повести (об этом о. Михаил нам рассказывал), но и по интересу самого Пушкина к истории Псковской земли. Он ездил по монастырям, прочитал гору литературы и, конечно же, не прошёл мимо написанного Псковским архиепископом Евгением (Болховитиновым) «Описания Святогорского Успенского монастыря», в которое владыка поместил и повесть, причём, как оценивает о. Михаил, самый точный её список.

Встречался ли Пушкин с владыкой Евгением? Свидетельств тому нет, кроме собственных слов самого владыки, сказанных на смерть поэта: «Я его знал во Пскове, где его фамилия». Некоторые историки полагают, что архиерей избегал общения с опальным тогда поэтом, но и это никак не подтверждено. Как бы там ни было, напрямую или опосредованно взгляды его на историю России должны были повлиять на Пушкина.

А.А. Калашников. «Митрополит Евгений (Болховитинов)» Фото: Литературный музей Института русской литературы РАН

Личность владыки Евгения заинтересовала нас ещё в Старой Руссе, когда нам рассказали, что там в монастыре он нашёл один из древнейших церковных берестяных документов, датируемый XII веком. Перейдя со Старусской на Псковскую кафедру, он продолжал собирать древности, описывать их и стал первым в России церковным палеографом. Будучи современником Пушкина (умер владыка через 25 дней после смерти поэта), он принадлежал к поколению старых ещё энциклопедистов, дружил с Державиным и Карамзиным. Круг интересов его был широчайший – в Грузии, например, владыку считают первым русским руствелологом, специалистом по творчеству Шоты Руставели. Ещё его называли «русским Миллером» – за долгую свою жизнь он написал 107 научных работ и «сыграл одну из ключевых ролей в становлении и развитии целого ряда гуманитарных научных дисциплин: истории, литературоведения, источниковедения, богословия и др.». Что примечательно, будучи Вологодским епископом (с 1808 года), он написал работу «О древностях вологодских и зырянских», в которой первым исследовал вопрос, почему исчезли из оборота книги на древнем коми языке и как на современности отразилось наследие святителя Стефана Пермского. Там же он написал «Историческое сведение о вологодской епархии и о пермских, вологодских и устюжских архиереях» и другие исторические работы.

Но не это самое интересное – в связи с влиянием его на Пушкина. Владыка Евгений был русским государственником. Выросший в Воронеже и окончивший местную семинарию, он всю жизнь почитал святителя Митрофана Воронежского, который в своём Духовном завещании призывал: «И люди нашей паствы всякого чина пусть не привыкают к иностранным непотребным обычаям… Написано: “не буди всяким ветром носим”». И владыка был неколебим в понимании смысла русской истории, при этом напрямую в ней участвуя. Как известно, он присутствовал на коронациях Александра I и Николая I. И во время восстания декабристов вместе с петербургским митрополитом Серафимом (Глаголевским) выходил к мятежным войскам с призывом сложить оружие, а после был членом Верховного уголовного суда по делу декабристов. Также активно помогал митрополиту Серафиму в борьбе с масонскими ложами, с мистицизмом, имевшим большое влияние на тогдашнюю петербургскую аристократию. Всё это зачастую делалось без огласки. И кто знает, какую роль он сыграл в том, что Пушкин держался в стороне от всех этих революций?

Когда я впервые услышал о Болховитинове, то сразу вспомнился наш современник, старец Василий Ермаков, служивший в Ленинграде-Петербурге на Серафимовском кладбище. Он, а после и его духовные чада рассказывали мне о Болхове в Орловской области, родине батюшки, куда он благословлял переезжать – в спасительное место. После его кончины в Болхове и вправду образовалась его община, которая построила гостиницу для паломников. И что удивительно, в городке с населением 11 тысяч человек действует 8 православных храмов. Вот из этого благословенного городка, первое упоминание о котором относится к 1196 году, и произошёл дворянский род Болховитиновых. Так что владыка Евгений был и по плоти, и по духу русским. И когда его назначили митрополитом в Киев, то ехал он, несомненно, в «мать городов русских» – об украинстве тогда и не помышляли, о нём некоторые малороссийские интеллигенты заговорили только в 1840-х годах. В Киеве владыка Евгений продолжил труды – его перу принадлежит множество исторических описаний, в том числе Софийского собора и Киево-Печерской лавры. Именно он организовал археологические раскопки, благодаря которым были обнаружены фундаменты Десятинной церкви, Золотых ворот и другие остатки домонгольской архитектуры. Туда же, в Киев, владыка увёз множество древних документов, собранных по русским монастырями, в том числе и точный список «Святогорской повести». Эти рукописи и поныне там, в Киеве, – фактически в плену.

По завещанию митрополита Евгения похоронили в Сретенском приделе Софийского собора, в стене за правым клиросом. В украинской «Википедии» есть фото этой стены – с медной табличкой, прикрывающей могильную нишу, и иконой вверху. На иконе изображён святитель, благословляющий человека в воинских доспехах. Как видно, это Митрофан Воронежский с предстоящим Петром I – император на иконе сразу узнаётся, его таким на парадных портретах и изображали.

Надгробие митрополита Евгения

Фото датировано 2022-м годом, когда началась СВО. Что ныне с могилой русского митрополита, осталась ли икона на месте? Известно, что местный минкульт составил опись «не украинских» икон в Софии Киевской, а в Киево-Печерской лавре раскольники из ПЦУ многие иконы русских святых уже и вынесли. Там уже окончательно докатились до того, что «хоть святых выноси».

В гостях у поэта

Но мы продолжаем путь. Лесная тропка выводит к Михайловскому. Описывать посещение наше не буду – уже много о Михайловском написано, да и самому там надо побывать, чтобы почувствовать его дух. А я, как ни странно, вдруг ощутил, КТО для меня Пушкин. Одно дело – стихи, другое – человек. Понятно, что он был умным, умнее своих стихотворений – за исключением тех, которые ангел за него писал. Понятно, что носил в себе честь, граничащую со своенравием, – множество дуэлей тому свидетельство. И был весьма отзывчивым, но одновременно затворником. Нам показали, где дежурил «дозорный слуга», который, завидев праздных гостей из соседних поместий, бежал с докладом к Александру Сергеевичу и тот, вскочив на коня, убывал на прогулку в поля. После чего слуга сообщал гостям: «А барина дома нет». О чём поэт и сам писал в 1825 году:

От многоречия отрекшись добровольно,
В собранье полном слов не вижу пользы я;
Для счастия души, поверьте мне, друзья,
Иль слишком мало всех, иль одного довольно.

Вид от усадьбы Пушкина в Михайловском на реку Сороть и озеро Кучане

Храм Георгия Победоносца на городище Воронич в Пушкинском Заповеднике рядом с усадьбой Тригорское

Это всё известно. Открытием для меня стало другое. Прежде считал его тщедушным человеком – поэт же! – а он, оказывается, был атлетом с хорошо развитой мускулатурой. Ещё в Царскосельском лицее считался одним из лучших фехтовальщиков и наездников. Мог скакать на лошади без седла, и его выносливость в езде оценивалась на уровне хорошего кавалерийского офицера. Умел хорошо боксировать – и в 1827 году обучал английскому боксу сына своего друга Петра Вяземского. В середине 1830-х годов в общественной купальне показывал, как правильно плавать. И за своей физической формой следил до последних своих дней.

Мы стоим перед скромной деревянной усадьбой с четырьмя колоннами по фасаду на берегу реки Сороть, что чуть дальше вливается в озеро Кучане. Экскурсовод что-то говорит, а я впитываю в себя этот мир. Такой знакомый! Серое волнистое небо, серая гладь воды. Космическое чувство свободы, что носила меня на крыльях в пору ранней юности в моём родном посёлке в Карелии. Гид рассказывает, что вот через эту широкую реку Александр Пушкин переплывал туда и обратно даже поздней холодной осенью, купался в ней и зимой. А ещё ходил по полям и подбрасывал вверх тяжёлую железную палку. Богатырь!

В самом имении в одной из комнат привлекла внимание широкожерлая пушечка-мортира, из которой Александр Сергеевич выпаливал салюты по праздникам и в честь прибытия желанных гостей. Надо же, пушка Пушкина!

Медная пушечка-мортирка 1831 года для устроения фейерверков

Фотографирую её и заодно одну из посетительниц, явную пушкинистку. Из разговора её с друзьями я понял, что сейчас она показывает им Михайловское, а потом повезёт в Тригорское. Чертами лица молодая женщина похожа на Пушкина, даже причёску себе такую же сделала, с кудряшками.

Заметив, что я фотографирую её на фоне портрета Александра Сергеевича, она даже попозировала, повернув голову как на портрете. Сказал об этом Игорю, но он выразил сомнение:

– Так уж и позировала?

– Да точно говорю! Вот смотри фото…

Фотография посетительницы музея-усадьбы «Михайловское»

– Кто о чём, а ты о женщинах, – отшутился Игорь.

Вот ведь, не понял меня. Пушкин велик, он выразитель Божьей красоты. И это внешнее подражание ему так умилительно… Наверное, сам Пушкин, увидев такое фото, весело бы рассмеялся.

И почему-то вдруг ощутил я себя реально в гостях у поэта. Здравствуйте, Александр Сергеевич. Наконец-то мы к вам приехали.

Тригорское

Из заметок Игоря Иванова:

О пушкинских местах, действительно, написано много. Но всё же скажу о Тригорском – ведь отец Фёдор водил нас по холмамнад Соротью, рассказывал-показывал об этом имении соседей Пушкина. С августа 1824-го по сентябрь 1826 г. Александр Сергеевич жил в ссылке, так что, выходит, мы оказались здесь ровно двести лет спустя. С 1813 по 1859 год хозяйкой усадьбы была статская советница Прасковья Александровна Осипова-Вульф, с семейством которой подружился А.С. Пушкин в годы михайловской ссылки.

Конечно, ещё в школе я представлял «дом Лариных» в Тригорском по тексту «Евгения Онегина» (всё кругом связано с памятью поэта) – с колоннами, мезонином, двором. Собственно, таким был дом Пушкина в Михайловском, а вот усадьба в Тригорском больше напоминает длинный деревянный одноэтажный барак. Это было здание полотняной фабрики, которую переоборудовала под своё жильё Осипова-Вульф – в начале 1820-х она затеяла ремонт главного дома и на время работ временно перебралась с семьёй в здание фабрики, но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

В доме Прасковьи Александровны Пушкин почитался своим человеком и провёл здесь немало часов. О ней он рассказывал как о доверительнице своих тайн, да и она вспоминала о нём с большой добротой. Возле дома в Тригорском – замечательный английский пейзажный парк, который для туристов уже полностью слился с географией «Евгения Онегина»: тут и «аллея Татьяны», и «дуб уединённый», а на высоком берегу Сороти можно наткнуться на «скамью Онегина», где состоялось свидание Евгения Онегина с Татьяной Лариной.

На некотором отдалении от Тригорского, на соседнем холме, высится деревянный Георгиевский храм. Видно, что строили его не по удобству доступности, а для красоты: поистине прекрасен вид с холма, на котором он возвышается, на долину реки, а если подойти к крутому берегу, видно и Михайловское в четырёх километрах. Если б не дождь, стоял бы и любовался пейзажем до ночи. Возле храма находится кладбище с фамильным захоронением Осиповых-Вульф. Здесь поклонились мы могилам многолетнего и легендарного директора Пушкиногорского заповедника Семёна Гейченко (он в завещании просил похоронить его здесь), а также Саввы Ямщикова – реставратора, искусствоведа, защитника русской культуры.

На этом пригорке в средние века находилось городище Воронич. Его почему-то историки представляют как небольшую крепостцу, погранпункт на древнем пути из Пскова в Литву. На самом деле это был настоящий многолюдный по тем временам город. Храм Великомученика Георгия был построен в 1764 году. Пишут, что здание церкви сгорело от удара молнии в 1913 году. На самом деле храм был сожжён и разграблен во время революционных событий 1917–18 годов, как и имение в Тригорском. По благословению Патриарха Алексия 8 апреля 2005 года был заложен камень в основание восстанавливаемого храма. А в 2008-м он уже выглядел так, каким был при Пушкине, и в нём состоялись первые богослужения. Отец Фёдор рассказывал, что тоже в нём служил.

Всё время поражался, что вроде бы те же крестьяне, которые из своих скудных средств жертвовали на церковь, потом громили построенное. Но потом понял: это были не одни и те же люди. Как и сейчас, рядом в России всегда сосуществовали (слава Богу, чаще мирно) два народа: созидатели и потребители, творцы и обыватели. Но только в разные времена их пропорция была разной. От этого и зависело, развивается ли страна, или нет.

(Продолжение следует)

Фото авторов

^[1] Внесён Минюстом России  в реестр иностранных агентов

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска