Пасха 1945-го, как известно, пришлась на 6 мая, день святого великомученика Георгия – небесного покровителя православного воинства. Один из 1 126 дней Великой Отечественной. Каким оно было – это Христово Воскресение – в измученной, обескровленной стране и там, куда дошли наши солдаты, чтобы поставить точку в невыносимо страшной войне?..

Пасха 1945-го (фото с сайта «Образование и Православие»)

Но начнём мы с Лазаревой субботы – праздника в память о том, как Спаситель воскресил любимого друга. В Берлине в тот день части 5-й ударной армии заняли двадцать семь городских кварталов. В одном из них находилась тюрьма Моабит, главный врач которой, лишившись самоуверенности, показал, что к чему: «Это гильотина, рядом – электрический стул. На полках – стеклянные бутыли…» В эти стеклянные бутыли сливали кровь казнённых. В камерах ещё оставались живые, которые не могли не то что говорить, но даже пить воду, протягиваемую бойцами во флягах и эмалированных кружках. Заключённые, как и евангельский Лазарь, уже не принадлежали к миру живых, но, в отличие от него, не были и мертвы. Эта суббота стала днём их второго рождения.

Гитлер покончил с собой в Страстной понедельник, когда в церквях читается Евангелие о бесплодной смоковнице: «Да не будет же впредь от тебя плода вовек». Это относится и к нацизму, соблазнившему в числе прочих немало интеллектуалов. Что-то пытались в нём найти крупнейшие европейские писатели – норвежец Кнут Гамсун и француз Луи-Фердинанд Селин. «Нечто глубоко привлекательное» обнаружил в идеях будущего фюрера Джордж Оруэлл, а Герберт Уэллс ещё в начале века писал о «канонах идеальной высшей расы», не рискуя быть освистанным. Британское общество было насквозь пропитано теми же мыслями: Черчилль публично рассуждал о еврейском заговоре против европейской цивилизации, а король Эдуард VIII ни до, ни после своего короткого правления не скрывал своих симпатий к национал-социализму. Так вот, Страстной понедельник 1945-го стал последним днём, когда акции нацизма ценились дороже стоков городской канализации. Он не исчез, но из модной идеологии превратился во что-то совершенно неприличное.

В Страстной вторник покончил с собой другой христопродавец – Йозеф Геббельс, безумец, который долгими часами корпел над Евангелием с единственной целью – доказать, что оно не противоречит национал-социализму. В Великую среду самоубийства, по примеру Иуды, продолжались. В тот же день капитулировал Берлинский гарнизон.

Победная Пасха

А потом наступила Пасха. В этот день в Москве отменили наконец режим светомаскировки и многие тысячи свечей загорелись вокруг каждого из 33-х московских храмов. Православным приходам свечи делать запрещалось, но к Пасхе их во множестве завезли в государственные магазины, как и куличи. На ночное богослужение в столице пришло не меньше 130 тысяч человек, которых церкви вместить не могли. Это было до начала массовой демобилизации. На следующий, 1946-й, год пришло двести тысяч, в том числе немало фронтовиков – целая армия в одной только Москве.

И если поначалу, в 45-м, руководителям по всей стране разрешено было объявлять нерабочим днём не только воскресенье, но и субботу накануне, то после власти занервничали, начали принимать меры.

Пасха в станице Ново-Александровской (Краснодарский край). 1945 год.
Снимок хранится в Брянском областном художественном музейно-выставочном центре

Старшина Андрей Фёдорович Редюшев не без юмора вспоминал, как Пасха 1947-го застала его в селе, стоящем в том месте, где сходятся границы России, Украины и Белоруссии. Партийные органы решили привлечь армию, чтобы испортить праздник и заставить народ работать в пасхальное воскресенье. «Перед самой Пасхой, числа 14-15 апреля, – вспоминал Редюшев, – замполит вызвал меня и ещё человек шесть-семь и приказал: “Отбываете в распоряжение местного райкома партии”». Ну что делать – приказ. Выдали задания и направили в колхозы уполномоченными – «для проверки хода весенних работ».

Приехал Андрей Фёдорович в контору колхоза, представился. Председатель подробно изложил план полевых работ на воскресенье, секретарь парторганизации тут же, кивает, ничто не предвещает подвоха. Вот только дед, к которому стрелка-радиста определили на постой, говорит что-то непонятное: «Не бери, сынку, в голову, что сегодня и завтра увидишь, а то с ума сойдёшь».

Ближе к вечеру выходит старшина прогуляться, а село словно обезлюдело. Света в окнах нет – ни лучинки не теплится. В правлении ни председателя, ни парторга, только девчонка-дежурная на телефоне. Где все? Наконец нашёл – народ в церкви. Зайти постеснялся, ведь не для того прислали, и пошёл спать. Проснулся – дед к столу зовёт, а на нём бутылочка водки, закуска, яйца раскрашенные, освящённые.

Утром в воскресенье старшина снова отправляется в правление. Дежурная говорит: «Председатель туды ушёл», – и рукой показывает. «А парторг?» «А он туды», – машет девочка рукой в другую сторону. На конюшне мальчишки словно ждали уполномоченного: бороны снарядили – и в поле. Спустя какое-то время Редюшев отправился за ними и увидел, что лошади стреножены, бороны в куче лежат, и тишина – вокруг ни одной живой души. Вернулся к деду, тот обрадовался, говорит жене: «Мать, солдат пришёл, доставай початую праздничную». Снова выпили, закусили. На том воскресный день и закончился. В понедельник в правлении опять закипела жизнь, председатель справку старшине выписывает: «Всё намеченное на воскресенье выполнено полностью, а боронование даже перевыполнено…» Подписи, печать.

Политработник в части энергично поздравил Андрея Фёдоровича с тем, что тот отлично выполнил задание. Как оказалось, единственный из всех, кого полк направил в колхозы. Остальные, видно, пытались мешать людям радоваться Пасхе, ругались, требовали выйти на работу и получили не лучшие характеристики. Редюшев в ответ на похвалу смолчал, понимая, что правда о случившемся никому не нужна – ни верующим, ни неверующим; в разгаре была эпоха двоемыслия.

* * *

Но вернёмся в Москву 45-го. Самое подробное описание, как праздновалось там Христово Воскресение, оставил писатель Михаил Михайлович Пришвин:

«К полночи суточный холодный дождик перешёл в самый тёплый и такой тонкий, что восковая свечка в руке не гасла. Мы были около церкви Ивана Воина в тесной толпе, выходящей далеко за церковную ограду по улице. Из боковой двери над головами валил пар дыхания стоявших в церкви. Вот бы иностранцу посмотреть, как молятся русские и чему радуются! Когда из церкви послышалось “Христос воскресе!” и весь народ подхватил – это была радость! И какой тоже порядок! Даже далеко от церкви на улице, откуда ничего не видно и не слышно, женщина старая, прикрывая от ветра свой огонёк ладонями, останавливала девушек болтающих строгим окриком: “Вы куда пришли!”

Нет, не только одним холодным расчётом была создана победа: корни победы надо искать здесь, в этой радости сомкнутых дыханий. Знаю, что не Христос вёл людей на войну и радости от войны никому не было, но опять-таки не один расчёт и внешний порядок определяли победу. И когда теперь всякий простолюдин, введённый собеседником в раздумье о жизни, говорит: “Нет, что-то есть!” – это “нет” он обращает к безбожникам и к себе самому, не веровавшему в победу. А это “что-то” есть Бог, определяющий как вот в этой заутрене свою внутреннюю организацию, свободный порядок, и вот это “что-то” (Бог) есть! Так наступает время, когда наше “нет” сменяется “есть”. С нами Бог!».

Пришвин не упомянул, что службу в храме Иоанна Воина вёл очень известный священник – отец Александр Воскресенский. Когда он умер в 50-м году, Патриарх Алексий (Симанский) сказал такие слова: «Ушёл мой последний молитвенник…»

Протоиерей Александр Вознесенский (pravzhurnal.ru)

Он был учителем, духовником многих светочей Церкви, например отца Иоанна (Крестьянкина). Во время пасхальной службы 45-го отец Александр в какой-то момент отошёл от престола и обратился к людям: «Родные мои, радость-то какая – война кончилась!» В храме собралось 5 500 человек, из них тридцать процентов – мужчины, в том числе сорок военных. Это из отчётов наблюдателей со стороны властей. Благодаря им известно, что в храме на Даниловском кладбище собралось восемь тысяч человек, в Елоховском соборе – шесть тысяч. Всего по стране – пять миллионов верующих пришли в 10 тысяч храмов.

А.М. Васнецов. «Московский Кремль. Соборы» (lavrus.tretyakov.ru)

Одним наблюдением власти не ограничились. Генерал Карпов, присматривавший тогда за Церковью, подарил Патриарху картину «Московский Кремль. Соборы» художника Аполлинария Васнецова и отправил весьма благожелательное письмо:

«Глубокоуважаемый Алексей Владимирович! Разрешите мне поздравить вас в столь большой и радостный день для Православной Церкви. Верующие нашей страны встречают Пасху в текущем году в особых условиях. Это прежде всего дни завершения боёв по разгрому гитлеровской Германии. За истёкшие почти 4 года наш народ, наша армия ещё раз показали свою несокрушимую силу, своё единство, свою преданность и любовь к родине и её вождю, маршалу Иосифу Виссарионовичу Сталину. Во-вторых, окрепла и умножилась и также была едина наша Православная Церковь в лице её епископата, клира и паствы. А в-третьих, Церковь растёт и ширится, и не только в пределах Советского Союза. Разделяю вместе с вами радости этих успехов и выражаю свои личные и искренние пожелания Вам и Церкви».

Мы видим здесь обращение к Патриарху по имениотчеству, но обратите внимание – имя названо монашеское, в миру Первосвятителя звали Сергеем. В ответ на поздравление Патриарх отправил Карпову пасхальный букет и записку: «Ещё раз благодарю вас за прекрасный подарок, картина замечательная».

Другим подарком в том году, едва ли осознанным, стал Парад Победы на Красной площади 24 июня. Это был праздник Троицы – день рождения Церкви.

Начало наступления на Прагу

Теперь о том, что происходило в Пасху на фронте. Шестого мая началось наступление нашей армии на Прагу, где восстали чехи. Произошло это на сутки раньше намеченного срока, потому что каждый час был на счету.

С подачи Солженицына получил распространение миф, что город освободили по приказу генерала Власова. Это двойная ложь. Начнём с того, что Власов не имел к этой истории никакого отношения. Дивизия другого предателя, в прошлом полковника РККА Сергея Буняченко, стоявшая под Прагой, вышла из подчинения РОА, чтобы преподнести чешскую столицу американцам – не по зову сердца, понятно. Около двух дней действительно помогали чехам, отвлекая на себя немцев, заняли часть города, но выдающихся успехов не достигли. Затем, узнав, что американцы в Чехию не собираются, устремились к ним сами.

Поклонники власовцев оправдывают их бегство тем, что с Буняченко не желал иметь дел чешский Национальный совет, где сильное влияние имели коммунисты. Но при этом не стесняются цитировать подполковника РОА Вячеслава Артемьева: «Со слезами страха и отчаяния люди провожали бойцов, обращаясь к ним с мольбой не уходить, а остаться защищать их. Женщины, плача, становились на колени, протягивали своих детей, преграждая путь уходящим полкам… Чешские офицеры из штаба восстания несколько раз догоняли уходящую дивизию на автомобилях, умоляя вернуться».

В Праге в это время – 7 мая – шли ожесточённые бои, но чехов Буняченко предал так же, как двумя годами ранее свою родину. Не знаю, отдавал ли он себе отчёт в символичности случившегося. Ведь именно 7 мая 1943-го попавший в плен Буняченко подал заявление о вступлении в РОА.

А освободили город 9 мая советские войска под командованием маршала Конева, памятник которому в Праге снесли несколько лет назад. Бог судья, а мы же, как и прежде, скажем лишь: «Делай что должно, и будь что будет». Не ради вечной благодарности спасали чехов, а потому что так надо.

Цитадель

Но главное событие 6 мая 45-го – это, конечно, капитуляция Бреслау – одного из крупнейших промышленных центров Германии, который фашисты с июля сорок четвёртого превращали в неприступную крепость.

Советское кольцо окружения вокруг Бреслау окончательно замкнулось 13 февраля 1945 года, да только никто толком не понимал, насколько он неприступен. Со всех сторон город был окружён реками, каналами и заболоченной местностью. По окраинам были бесчисленные заводы – здания капитальной постройки. Внутри городских кварталов – баррикады из леса, разбитых автомобилей, строительного камня и так далее высотой до 5 метров, шириной 6-7 метров. Всё простреливалось зенитками, поставленными в наземную оборону.

На руках у обороняющихся – тысячи фаустпатронов и масса другого оружия. Одних только солдат 35-50 тысяч – несколько пехотных дивизий, одна танковая и так далее. Плюс к этому десятки тысяч вооружённых горожан. Скажем прямо, советская разведка ошиблась, сообщив, что обороняющихся 18 тысяч человек. Оказалось, много больше.

Штурмовать всё это поручили нашей 6-й стрелковой армии, которой командовал генерал-лейтенант Владимир Глуздовский. На бумаге у него было под девяносто тысяч человек, реально не более шестидесяти тысяч, включая банно-прачечные батальоны и тому подобные подразделения. Нормальное соотношение сил при захвате даже не слишком укреплённого города – 3 к 1, здесь же наоборот – советские солдаты оказались в меньшинстве, как бы не 1 к 2. Нехватка пехоты была хронической – жалобы на это мы находим в отчётах советских командиров, дневниках и письмах солдат. Танки горели порой десятками в день, выбиваемые фаустниками.

В наши дни многие недоумевают, почему так медленно продвигаются российские войска на Украине, мол, «а вот в Отечественную!..». Бреслау как раз пример того, насколько сложно штурмовать сплошную городскую застройку, хорошо подготовленную к обороне. Как писал 15 марта 45-го один из участников сражения, полковник Алексей Чикин, «депрессия с большими потерями в людях. На четвёртом году познал, что такое война в больших городах. Будапешт и Бреслау – яркие примеры для наших уставов, которые ещё будут написаны после войны». Бои шли почти три месяца и могли идти ещё долго, если бы не общая ситуация на фронте.

Трагедия Бреслау

Это был старинный город, сначала чешский, потом польский, а с 1242 года немецкий. После войны в результате раздела Германии снова вернулся к полякам. Сейчас он называется Вроцлав – поляки, наверное, и сами удивились столь щедрому подарку Сталина. Но наш рассказ о последних месяцах Бреслау. В войну его практически не бомбили, англо-американские самолёты до города не долетали, поэтому к началу 45-го там скопилось около миллиона горожан и беженцев. А потом начался ад.

До окружения Бреслау оставалось ещё около трёх недель, можно было провести грамотную эвакуацию, но вместо этого гауляйтер Карл Ханке потребовал, чтобы все, кто не способен держать в руках оружие, немедленно покинули город. 21 января вошло в историю Бреслау как «Чёрное воскресенье». Началось бегство, большинство шли пешком, замерзая на ходу и усеивая трупами обочины вдоль шоссе. Особенно много погибло детей. Часть горожан, отчаявшись, повернули обратно, и к началу боёв в городе оставались сотни тысяч людей.

* * *

Гауляйтер Карл Ханке – имя злого гения Бреслау, погубившего десятки тысяч человек. В 1932 году стал личным секретарём Геббельса, а впоследствии – вторым человеком в Германии в том, что касается пропаганды и агитации. Когда Йозеф Геббельс влюбился в какую-то чешскую актрису, Ханке было поручено отвлекать жену покровителя Магду, с которой они стали любовниками. Все были довольны, кроме Гитлера, который пришёл в бешенство, узнав о любовном квартете сподвижников, вещавших немцам о семейных ценностях и разнице между арийской любовью и еврейской сексуальностью.

Карл Ханке – на переднем плане (фото с сайта ru.wikipedia.org)

Как следствие, Ханке был отправлен в бессрочный отпуск, что для кого другого означало бы конец карьеры, но этот выкрутился. Записался в армию, побывал в Польше и во Франции. И уже в начале 41-го стал гауляйтером Нижней Силезии, то есть партийным вождём ступенькой ниже фюрера. По его приказу было казнено за годы войны около тысячи человек. В том же духе руководил он и обороной Бреслау. 29 января 1945 года был расстрелян второй городской бургомистр Шпильхаген – его обвинили в попытке сбежать из города, увешанного плакатами: «Кто боится честной смерти – умрёт с позором!». Людей, порой не умевших зарядить карабин, отправляли в бой, не считаясь с потерями. В один из дней бросили на передовую всех железнодорожников, в другой – 120 санитаров одного из госпиталей, в середине апреля началась мобилизация женщин, ещё раньше – школьников. Очевидец вспоминал: «У меня кровью обливалось сердце, когда я видел 10-летних мальчишек, которые должны были идти на фронт. Они несли на плече винтовку, которая волочилась за ними по земле».

Ханке утверждал, что русские убьют всех, терять нечего и выбор невелик – покончить с собой или умереть во имя Германии. Кто-то верил, кто-то – нет. Этих расстреливали. Мать подростка Кристиана Людке, узнав, что сын мобилизован, воскликнула: «Боже, они уже начали забирать детей!» Через неделю, в день своего рождения, Кристан получил приказ отправиться на передовую. Это было вечером. Мальчишка замешкался, чтобы немного посидеть с другом – умереть можно и утром. Был приговорён к расстрелу, который заменили на 25 ударов палкой. После десятого потерял сознание, а когда очнулся, узнал, что всё ещё не потерян для Рейха, так что вперёд, в бой, за Железным крестом. Но куда реалистичнее было рассчитывать на крест деревянный. Сотни пацанов получили приказ взять железнодорожную насыпь, на которой закрепились русские. Ребятишки плакали от страха, но деваться было некуда, поэтому шли на пулемёты и гибли сотнями, без малейшего смысла. Людке оказался одним из немногих, кто выжил.

Террор стал нормой, а фанатиков воодушевляли воинственные речи Ханке. Был ли в этом военный смысл? Лишь в первые несколько недель. В конце февраля – начале марта город можно было сдать без последствий для обороны Германии. Но лично для Ханке смысл, конечно, был. Его успехами восхищались в Берлине, его превозносили. Когда Гитлер объявил Гиммлера изменником за попытку договориться с американцами, именно Карл Ханке был назначен новым рейхсфюрером СС.

Четвёртого мая он произнёс очередную пафосную речь, пообещав драться в городе до конца, а пятого исчез – сбежал, но вскоре всплыл в Чехии, где немцы ещё контролировали ситуацию. Там его и перехватили после начала восстания. Лозунг, с помощью которого Ханке гнал на смерть жителей Бреслау: «Кто боится честной смерти – умрёт с позором!», в данном случае оказался верным на сто процентов. Чехи, к которым попал в плен палач Бреслау, до смерти забили его прикладами «при попытке к бегству».

* * *

Сколько гражданских погибло в Бреслау, никто не знает. Называются разные цифры, от 80 до 170 тысяч человек, не считая жертв поспешной эвакуации. Были дни, например 1 апреля – это григорианская Пасха, когда на город падало до 5 тысяч бомб. Иначе было никак, мощностей артиллерии для штурма не хватало. Горожанин Хуго Эртунг так описал в своём дневнике события начала апреля: «Накалившись от жары, начинает звонить колокол. Пасхальный звон Бреслау. В нашем дворе неистовствует огненная стихия. В раскалённых вихрях почти моментально тает древесина».

Не сумев извести другие народы, национал-социалисты принялись за собственный, пытаясь утащить его с собой в могилу.

Штурм

Первая попытка взять Бреслау была предпринята в ночь на 22 февраля. Заняли 35 кварталов, за которые фашисты особо не держались, а потом началась мясорубка – день за днём. Лейтенант огнемётной роты Владимир Белик записал в дневнике 5 марта: «Всего несколько дней в Бреслау, а кажутся вечностью. За эти несколько дней потерял до 20 человек из имевшихся 70. Проклятые немцы сражаются как обречённые – сражаются военные, гражданские, мужчины и женщины. Дерутся за каждый дом, этаж, комнату».

Это был четвёртый год войны, так что воевать и немцы, и наши умели. Каждая из советских дивизий в Бреслау имела своего рода таран, состоящий из трёх штурмовых батальонов. Кроме огнемётчиков и сапёров, там были опытные стрелки – кого попало туда не брали. На вооружении, кроме обычных трёхдюймовок, – 152-мм самоходки и буксируемые орудия. Прибыла также отдельная инженерно-сапёрная бригада – армейский спецназ, но не по части разведки, а вскрывавший вражеские укрепления как консервные банки. От пуль и осколков у бойцов бригады имелись стальные нагрудники (прообраз современных бронежилетов), использовали трофейные фаустпатроны и многое другое.

Вдобавок придумали «летающие торпеды». Вокруг ракеты от «Катюши» крепилась обручами деревянная бочка, куда помещали 100 килограммов тротила. Для устойчивости в полёте мастерили деревянные стабилизаторы, направляющие делались из деревянных ящиков с железными полозьями. Летела такая «торпеда» на километр и если падала на грунт, воронка получалась в 3 метра глубиной. При попадании в здание торпеда сносила его напрочь. Ещё одно изобретение сделали сапёры. Чтобы быстро пробивать проходы в каменных стенах, они освоили направленные взрывы, используя в качестве отражателей взрывной волны крышки водопроводных люков. Танкисты научились растаскивать вражеские баррикады при помощи речных якорей. В общем, без смекалки не обходилось.

Немцы тоже много чего придумали. Например, маскировали противопехотные мины под обломки кирпичей – похожими были засыпаны улицы города. Для этого корпуса мин покрывали олифой, обсыпали кирпичной пылью, а по ночам устанавливали с помощью удочек, не высовываясь из окон.

Метр за метром советские войска прогрызали себе путь к ключевым объектам города. Разворачивались целые сражения за какую-нибудь дубовую рощу или Бондарную площадь. 27 марта полковник Чикин пишет в дневнике: «Бреслау, улица Гогенцоллерна. Успеха нет. Причины: мало пехоты, нет взаимодействия с авиацией, подвалы не берёт никакая артиллерия, да и использовать её в уличных боях нет возможности». Он же – 10 апреля: «Потомству расскажу, как мы брали Бреслау, как дрались с фольксштурмом: пока не взорвёшь подвал, квартиру, подъезд или целый дом, эти фольксштурмы дерутся насмерть. Немцы сильны фаустпатронами и подвалами».

Фотография

Знаменитый снимок военкора Анатолия Егорова «Музыкальный момент» запечатлел улыбающихся танкистов, один из которых играет на фисгармонии. Мы знаем имена экипажа. Командир Борис Дегтярёв на фото выглядывает из танка. Пять раз был ранен, впервые – в сентябре 1941-го. Наводчик Иван Казейкин наблюдает на снимке за игрой, оперевшись об инструмент. Заряжающий Борис Калягин сидит за клавишами. Сидит на танке, возможно, механик-водитель Константин Каргаполов, паренёк с Урала, приписавший себе два года, чтобы попасть на фронт.

Бреслау. «Музыкальный момент». Фото военкора Анатолия Егорова (фото с сайта «Военный альбом»)

Фотография была сделана 24 апреля, а через два дня гусеницы танка ИС-2 провалились во время боя в подземный коллектор. Машина встала намертво. Немцы поначалу обрадовались, но длилось это недолго – машина превратилась в неподвижную боевую точку. Оттуда бил пулемёт, редко, но убедительно рявкала 122-мм пушка – этот калибр был введён когда-то для разрушения укреплений. Порой в дело вступали автоматы. Немецкие пушки мощную броню новейшего танка пробить не могли. Самой большой опасностью для советских танкистов в Бреслау были фаустпатроны. Но они эффективны на расстоянии максимум в полсотни метров, а приблизиться к боевой машине Дягтерёва гитлеровцы так и не смогли, теряя одну группу за другой.

Парни отстреливались и ждали подкрепления, но его всё не было. Когда подошли к концу боеприпасы, подорвали свой ИС, чтобы не достался немцам, затем смогли добраться до своих. А сгоревшая машина ещё девять месяцев потом стояла на Фридрих-Вильгельм-штрассе – как памятник подвигу четырёх солдат.

Капитуляция

Наше командование не оставляло попыток убедить немцев сдаться. Гарантировало жизнь, питание, сохранность личной собственности и наград, возвращение на родину после завершения войны; медицинскую помощь раненым и больным; безопасность и нормальные условия жизни всему гражданскому населению.

Советские бойцы ведут огонь во время боя на одной из улиц Бреслау. Май 1945 года (фото с сайта storyofvictory.sb.by)

На всё это Карл Ханке отвечал отказом. Его ждал самолёт, на котором он в любой момент мог покинуть город. Когда советские войска захватили городской аэродром, Ханке отдал распоряжение создать новый, со взлётной полосой в полтора километра. Для этого взорвали здания по обеим сторонам одной из улиц, а потом тысячи людей под огнём советской артиллерии и авиации расчищали завалы. Наши позже недоумевали. Грузовые самолёты этот аэродром принимать был не в состоянии, так зачем он? Немцы, наверное, тоже пытались это понять, но политический руководитель города не снисходил до объяснений.

Германские генералы, командовавшие обороной, молчали. Уже в первые дни осады гауляйтер издал приказ, что расстрелян будет любой, кто произнесёт слово «капитуляция». Бессмысленные бои продолжались.

В те дни даже не слишком верующие немцы всё чаще стали обращаться к Богу. Один горожанин записал в дневнике: «Так как нам более никто не может помочь, то все стали взывать к Всевышнему». В числе других в храмы хлынули солдаты, не особо различая, где католический, а где лютеранский. Нацисты тоже себя проявили. Один их них, штабной лейтенант, закрыл часовню, куда солдаты ходили молиться. Перед дверями возвёл баррикаду из скамеек. На все упрёки и просьбы заявлял: «Тот, кому надо помолиться, с таким же успехом может сделать это и в нужнике».

Именно духовенство сыграло решающую роль в том, чтобы город сдался. Четвёртого мая оно втайне от рейхсфюрера Ханке, ещё не успевшего сбежать из Бреслау, добилось встречи с генералом Нихофом – комендантом Бреслау. От католиков пришли епископ Ферхе и настоятель Крамер, от лютеран – епископ Эрнст Хорнинг и декан Конрад. Говорил в основном Хорнинг, закончив речь вопросом, обращённым к генералу: «Можете ли вы в этих условиях перед лицом Всевышнего взять на себя ответственность за продолжение обороны города?» Нихоф молчал около минуты, после чего медленно произнёс: «Ваши заботы – это мои заботы. Вы можете сказать, что мне надо делать?» Это было примерно в два часа пополудни.

В пять вечера двое парламентёров с белыми флагами направились к советским позициям, провожаемые криками фанатиков: «Трусы», «Предатели». О чёмто сумели договориться с советскими офицерами, но на обратном пути их перехватил Ханке, разразившийся речью и ещё раз пообещавший, что Бреслау не покинет. Но 5 мая удрал из города, никого не поставив в известность. Его искали, не понимая, куда пропал, но безуспешно. И тогда генерал Нихоф обратился к офицерам: «Каждая последующая жертва является преступлением. Я имею решительное намерение прекратить бои и сдать город неприятелю на почётных условиях». Ночью в православных храмах прозвучало: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!»

А над советскими позициями в Бреслау раздалась музыка, после чего, как вспоминал один из горожан, «в воздух взлетело множество ракет и очередей трассирующими патронами – это был фейерверк победителей». Шестого мая было очень солнечным. Уцелевшие горожане вышли на улицу в своих лучших костюмах и платьях. В этот день случился забавный эпизод. Епископ Ферхе, сопровождавший генерала Нихофа для встречи с советским командованием, благословил крестным знамением советских офицеров, которые почтительно склонили головы. Ближе к полуночи стал слышен гул голосов и топот множества сапог. Части Советской Армии вступали в город, двигаясь к центру.

Со слезами на глазах

А потом была Победа, которая пришлась на Светлую среду. В этот день в храмах читается Евангелие от Иоанна о явлении воскресшего Христа ученикам на Тивериадском море и о покаянии Петра. Апостолы поначалу не узнали Сына Божия, позвав незнакомца ловить с ними рыбу. Рыбачили всю ночь, но так ничего и не поймали. Тогда спросил их Спаситель: «Дети! Есть ли у вас какая пища?» «Нет», – отвечали ученики. «Закиньте сеть по правую сторону лодки и поймаете».

Они закинули и не могли вытащить сети из-за тяжести улова.

«Это Господь», – предположил Иоанн, остальные же, догадываясь, Кто рядом с ними, молчали.

Но когда уселись на берегу, сварив уху, Господь трижды спросил Петра, любит ли тот Его, и трижды услышал: «Ты знаешь, что я люблю Тебя». Каждый раз ответ звучал всё тише, а в третий раз – с глубокой печалью. Пётр понял, что происходит, вспомнив, как трижды отрёкся от Христа. Быть может, оттого и пришлась наша Победа на Светлую среду, чтобы стать вечным напоминанием о том, как наш народ отступился от Господа, но в этот день был прощён.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска