(Продолжение. Начало в №№ 981–992)

Русское море

Из записок Михаила Сизова:

С отцом Фёдором Бородиным, который и пригласил нас приехать в Пушкиногорье, мы встретились ближе к вечеру. Вживую, как говорится, я видел его только раз, более десяти лет назад, когда он преподавал на философском факультете Санкт-Петербургского университета и работал в издательстве «Амфора». Та встреча была у нас деловая, по изданию книги на тему «Наука и христианство». И мог ли я тогда подумать, что он станет священником? Наверное, в этом есть неведомая нам логика.

Отец Фёдор Бородин

Внешне он почти не изменился. При встрече благословил, спросил, удалось ли договориться с отцом Михаилом о ночёвке в гостевом доме и есть ли у нас зонтики. Мол, дождь собирается, а можно бы съездить на Савкину Горку.

– Ваше любимое место? – догадываюсь.

– Да, часто стою там и душой отдыхаю. Кроме того, туда можно прямо на машине подъехать, а если в Михайловское или Тригорское – там пешком много ходить.

Садимся, едем. Спрашиваю батюшку, повлияло ли банкротство «Амфоры» и переезд с семьёй из Петербурга в Пушкиногорье на его решение принять сан?

– Да мы сами не решаем. Есть иллюзия, что вот мы сами всё, а потом оказывается… На философском факультете был я на кафедре логики, думал там защищаться и попросил профессора Иосифа Нусимовича Бродского, одного из основоположников символической логики в России, стать моим научным руководителем. Он взял и резко отказал. Это меня оскорбило – вот пойду тогда на философию религии!

– Нелогичное решение.

– О чём и говорю. На кафедре философии религии и религиоведения я как-то неожиданно вписался, темы интересные появились, и преподавал я семнадцать лет. Одновременно подрабатывал – семью-то кормить надо. В 96-м устроился в банк сотрудником по работе с держателями пластиковых карт – зарплата была в десять раз больше, чем в университете. Поменял несколько организаций, пока не попал в издательство – думал, вот идеальное сочетание с занятием религиоведением. И тут – как гром среди ясного неба – банкротство. Надо было как-то переосмысливать свою жизнь.

– И решили уехать к Пушкину?

– Пушкинские Горы нам с супругой всегда нравились. Здесь настоящая русская природа и особый дух Руси изначальной. Опять же монастырь. В Петербурге в университетском храме я уже был алтарником у отца Кирилла Копейкина, и поэтому здесь мне тоже предложили послужить. Познакомился с настоятелем храма в деревне Вехно, приехал к нему, а там, в Вехно, на покое жил отец Иоанн Миронов. Поговорил старец со мной и благословил рукополагаться. Вот так всё и случилось. Поставили вторым священником в Преображенский храм Вехно. А когда бываю в Питере, то и в университетском храме служу.

– Студенты, наверное, на службы не ходят? – предполагаю. – Они же асоциальный элемент.

– Так и преподаватели почти не ходят, в приходе в основном обычные горожане. Дело в том, что для университетских там место работы, куда, например, с детьми, чтобы их причащать, являться неудобно. У них по месту жительства…

Разговор прервал гудок телефона – отцу Фёдору позвонил отец Михаил. Разговор у них зашёл о ремонте какого-то храма, и отец Михаил, как историк и ценитель старины, выросший среди научных сотрудников музея-заповедника, стал критику наводить: «Там какой-то новодел, сверху даже шляпу сделали, представляешь?»

«Пока ещё не сделали», – уточнил отец Фёдор. «Но подготовка под шляпу ровно есть». – «Ну, там не шляпа. Там будет такое же примерно, как было. Только без металла, одно дерево, лиственница». – «А деревяшки зачем? Они гниют». – «Лиственница не гниёт. Венеция вон вся на лиственнице стоит». – «Она в воде не гниёт, становится как камень, а на воздухе… У меня полдома из лиственницы, уже гнилое выпиливал. Это как “Тойота”, которая якобы не ломается. Дождь, мороз – и пожалуйста. И ещё, зачем они в жёлтое покрасили? Это не наш цвет. И угол стены плохо сделали». – «Соглашусь, цвет резковат. А угол вроде нормальный». – «Сейчас пришлю тебе фото угла. Он прямой!» – «А был?» – «Он же не должен быть ровным, когда ты вручную кладёшь». – «Так мужики вручную и клали». – «Ага, но видно, что уровень прикладывали или отвес у них был. Это разве вручную? Там стена какого века?» – «Восемнадцатого». – «А вот у нас, посмотри, монастырские стены даже девятнадцатого века – и все неровные. И нам-то зачем эту прямизну наводить? Ну ладно, чего уж руками махать… Там твои-то как, встретился с ними?» – «Да, сейчас вместе в машине сидим». – «В домик-то ночевать придут? Мне бойлер топить?» – «Придут, придут…»

Отец Фёдор выключил телефон, рассмеялся:

– Ну отец Михаил, прям наехал! Угол ему не понравился.

– А я его понимаю, – вклиниваюсь я. – Мы только что во Пскове были, в храме 1137 года постройки, и местный историк нам показывал на углы, что они не прямые. И рассказывал, что знаменитый реставратор Грабарь отметил в храме «гениальную кривобокость».

– Точно! – поддержал меня Игорь. – В Антониево-Сийском монастыре, тоже очень древнем, крылечко было немного порушено. Отец Трифон, помню, нанял рабочих, они сделали всё аккуратно. Батюшка посмотрел и говорит: «Всё это ломайте кувалдой и делайте, как было в старину, не так ровно». И штукатурить запретил: «Обмазывайте глиной». Чтобы неровности остались.

Тропа на Савкину горку

– Кто же спорит! Живое точной математикой не охватить. Как и саму жизнь – формальной логикой… А вроде дождь перестал?

Мы уже давно приехали на место и ждали, когда дождь перестанет барабанить по крыше машины. Выбираться наружу мне не хотелось. Ну какие там красоты в сырости и слякоти, без солнышка в небе?! А когда вышел из машины, то обомлел. На холме было сухо. И сверху открывался чудный мир: изгиб реки Сороти, поля, перелески, уходящие за горизонт. И всё это живое. У природы, конечно, нет души, но мы можем улавливать настроения: вот здесь она серьёзная, а там ветреная, беспечная. Как писал Пушкин, прощаясь с этими просторами:

Простите, верные дубравы!

Прости, беспечный мир полей,

И легкокрылые забавы

Столь быстро улетевших дней!

– Пушкин любил здесь бывать, – рассказывает отец Фёдор. – Он вообще хотел купить деревню Савкино с этой Савкиной Горкой, чтобы она стала его личным имением. Михайловское-то, где он жил, было имением матери. Но владельцы Савкино, братья-помещики Затеплинские, долго тянули со сделкой, что-то пошло не так – и личным имением Пушкина стало сельцо Кистенёво рядом с Болдино, которое отец переписал на него.

– В Болдино камерная атмосфера, а здесь пространства, – заметил Игорь.

– А также глубокая история. Есть предание, что этот холм в стародавние времена был насыпан вручную кривичами. Но, наверное, в памяти народа так отразилось то, что в десятом-одиннадцатом веках здесь был насыпан земляной крепостной вал, за которым укрывалось селение. Проводились раскопки, и здесь нашли три тысячи фрагментов керамики и украшений древних славян – бронзовых пряжек, браслетов, костяных амулетов. А потом здесь появился монастырь во имя Михаила Архангела. Село Михайловское, имение матери Пушкина, как видно, принадлежало монастырю, почему и такое название.

– А название Савкино от чего произошло?

– Поначалу здесь была крепость Воронич, но её перенесли на два километра в сторону. В 1513 году на холме появился крест с надписью: «ЛЕТА 7021 ПОСТАВИ КРЕСТЬ САВА ПОПЪ». Есть предположение, что его поставили на братской могиле русских воинов, бившихся с литовскими захватчиками и похороненными на территории монастыря. В 1580 году монастырь был разрушен войсками Стефана Батория, а крест остался, подписанный «Савой попом». Поэтому и горку, и деревню стали называть Савкиной. Вон крест-то стоит, каменный, и часовню рядом поставили.

Вид с Савкиной Горки

Помолились мы в часовне, ещё раз полюбовались видом с холма.

– Вон видите домики? Тут кругом были владения рода Пушкиных-Ганнибалов, и потомкам отошли разные кусочки. И Михайловское отсюда видно, и Тригорское, и Петровское – близ озера Кучане, куда Сороть вливается…

– Река-то широкая. Сейчас в разливе?

– Да, вода только в июне спадёт. Самое лучшее время здесь с июля по август, прямо рай. Можно и купаться, и рыбачить, всё цветёт. Супруга моя говорит: «Здесь нет моря, а так бы идеально». В ответ я привожу её сюда, на это космическое место: «Смотри. Вот Русское море. До горизонта и дальше».

В Медвёдово

Следующим утром отец Фёдор повёз нас к духовнику епархии. Пушкиногорье относится к Великолукской епархии в составе Псковской митрополии, и у неё два духовника – игумен Евфросин (Боев) и иеромонах Иона (Фалько). Поехали мы к игумену Евфросину в деревню Медвёдово.

– Какое русское название – Медвёдово! – радуюсь я.

– Там в трёх километрах волостной центр Крестилово, а ещё у батюшки храмы в деревнях Иваньково и Заклюка, – комментирует отец Фёдор. – Мы-то привыкли на Севере к финно-угорским названиям рек и озёр, по которым часто и селения называли, а здесь одни славянские топонимы. Сам-то батюшка родом не отсюда, а из-под Выборга. Ну, вы знаете эту историю – после советско-финской войны на возвращённые территории вербовали переселенцев со всего Союза, и его предки были в их числе. А монашеский его путь начался в Вологде – в Спасо-Прилуцком монастыре. Затем служил он в Нежине Черниговской области, вернулся и был настоятелем подворья нашего Святогорского монастыря в деревне Успенское, занимался там восстановлением огромного храмового комплекса. А сейчас вот в тихой деревне, только молитва там у него.

– Насколько тихой? – спросил Игорь.

– В Медвёдово мало жителей осталось, и на службы к нему едут в основном из Локни, райцентра, и из Великих Лук.

– Для монаха, конечно, хорошо такое уединение. Но жаль, что деревни пустеют.

– Что же делать, урбанизация. Люди и раньше переселялись туда, где лучше. Вот пример. В двух километрах от Медвёдово был погост Лешее с Успенским храмом – так его упразднили ещё в девятнадцатом веке. Остались только заросшее кладбище и камни у речки, остатки мельницы.

Путь был неблизкий, почти 90 километров до Медвёдово, и отец Фёдор успел нам рассказать его историю. Деревянный Покровский храм был построен там в 1772 году «тщанием помещицы секунд-майорши Марфы Арбузовой» и с тех пор никогда не закрывался, даже в советское время. Арбузовы – это старинный дворянский род, восходящий к концу XVI века. Известно, что боярский сын Леонтий Арбузов владел поместьями в Бежецкой пятине – на востоке Новгородской земли. В 1811 году Александра Петровна Арбузова, великолукская помещица, венчалась с Илларионом Осиповичем Ушаковым и в качестве приданого принесла его роду деревню Медвёдово. Илларион Осипович был племянником фельдмаршала Кутузова, служил в гвардии, но решил осесть на земле, уволился из армии. Во время Отечественной войны 1812 года был в ополчении, после – уездным предводителем дворянства. В начале ХХ века имением в Медвёдово владел его внук Николай Петрович Ушаков, который оставил после себя пятерых детей. Революция, войны раскидали их по всему миру, а сам он с женой упокоился на кладбище у Покровского храма. Надгробные памятники потом исчезли, но их нашёл местный житель и установил на место.

От старинного барского дома, в котором было 27 комнат, остался только фундамент, и там сейчас частный участок. У парадного его входа с колоннами прежде красовались две скульптуры льва, одна из них в 60-е годы стояла у здания почты Медвёдово, но потом и она пропала. Парк, в котором проглядываются ряды лип и вязов, зарос кустарником, а из 12 ключей, откуда Ушаковы брали воду для самовара, осталось всего несколько, остальные покрылись илом. А церковь, хоть и деревянная, прекрасно сохранилась…

Когда мы подъехали, церковь меня не впечатлила – весьма скромная, без архитектурных изысков. Между тем искусствоведы считают её уникальным памятником деревянного зодчества.

Храм в Медвёдово

– Посмотрите на обшивку, – обратил наше внимание отец Фёдор, – доски внахлёст под углом. Такое редко где увидишь. А ещё в храме старые иконостасы, на звоннице – колокол 1748 года. И главное – намоленность. Ну, вы сами почувствуете.

Игумен Евфросин встретил нас на крыльце церковного дома, благословил, провёл в комнату и предложил усаживаться к столу на табуреты – крепкие и основательные, как и сам хозяин.

– Неужели сами делали? – догадываюсь я.

– А что делать ещё…

– Ну, табуретки на века! А где столярному делу научились?

– За двадцать лет в монастырях был я электриком, сантехником, штукатуром, каменщиком, плотником, столяром – там всему научат.

Игумен Евфросин (Боев)

– А прежде, когда в Выборге жили, не умели?

– Да, горожанином был, ничего не умел.

Пока отец Фёдор разрезал привезённый к чаю торт, Игорь заметил:

– А вот у вас икона на пластике, из акрила она?

– Это ко мне приезжает одна искусствовед, и дочка её подарила свою поделку на день рождения. Её никуда не уберёшь, они ведь продолжают приезжать, видят.

– Так красиво у неё получилось, хоть и по-детски. А эта икона, крестиком вышитая, тоже подарок?

– Да, тоже храню. Ещё старики иконы приносят. Своих-то у меня нет. Школа Нила Сорского – три иконы, и всё. А вы, значит, из «Эскöма»? Давно её читаю. Не думал, что из неё ко мне приедут.

– Рано или поздно за тридцать-то лет должны были до вас доехать, – говорю. – Русский Север не такой уж и большой.

– Всего лишь с Западную Европу размером, – смеётся Игорь.

– Думаю, чуток поменьше, – не соглашается игумен. – Ну, с чего начнём беседу?

– Вы духовник епархии. Расскажите о своём первом духовнике, наверное, есть какая-то преемственность?

– Ну, ребята, разговор будет долгий..

Первый духовник

– В конце 80-х познакомился я с протоиереем Германом Михайловым. В семинарию он поступил в 1945 году, был в первом послевоенном наборе. Был таким открытым человеком, всегда говорил правду, за что и страдал. Когда стал священником, уполномоченные по делам религии прокатили его по всей Ленинградской области – стоит где начать служить, сразу его снимали как неблагонадёжного для советской власти. Говорили: «Ты, поп, своей смертью не умрёшь». В конце концов Господь определил его в место, где он прослужил более тридцати лет. Там постоянно чудотворения случались, из-за них и одного генерала батюшка чуть снова не пострадал, но Господь хранил…

– А где это место?

– Городец в Лужском районе Ленинградской области. Бывали там?

Вспомнили с Игорем: да, проезжали через него. И недолго там, к сожалению, задержались, хотя место историческое. И что удивительно, история почти один к одному с тем, что мы слышали о Савкиной Горке. Холм, на котором кривичи возвели свою крепость – Городец, был насыпан ими в IX–X веках. Затем на холме появился монастырь во имя Георгия Победоносца. Не раз он становился на пути захватчиков из литовского княжества, и в ходе одного из таких набегов настоятель обители архимандрит Трифон совершил подвиг, подобный более позднему подвигу Ивана Сусанина.

Было это в 1592 году. Когда литовцы заняли монастырь, архимандрит успокоил их бдительность, открыв подвалы со съестными припасами, а сам под благовидным предлогом вышел за стены и, добравшись до русской дружины, рассказал о численности захватчиков. Когда он вернулся, те обо всём догадались и убили монаха, разрубив его тело на куски. Прибывшие в Городец русские дружинники изгнали литовцев. Обнаруженные в монастыре части тела св. Трифона соединили вместе, и они, по преданию, срослись в одно целое тело, зарубцевались и стали благоухать. Погребли игумена Трифона под храмом, в стенах которого он пострадал за веру. С тех пор в монастыре и округе началось почитание преподобномученика Трифона, от его гробницы стали проистекать чудеса. В 1791 году на месте этого храма был построен новый – Великомученика Георгия Победоносца с приделом Успения Пресвятой Богородицы. При Екатерине II монастырь упразднили, и храм стал приходским. В начале 1960-х он сгорел. В настоящее время на холме стоят Успенская церковь, построенная в середине ХIХ века, и Георгиевский храм-часовня, возведённый в 2020 году. В этом храме-часовне чудотворные мощи преподобномученика Трифона ныне и находятся. Туда часто приезжают паломники – по пути в Святогорский и Псково-Печерский монастыри.

Рака над мощами св. Трифона (фото: трифон-городец.рф)

– Да, мы слышали про Городец, – подтверждает Игорь. – И про настоятеля, которого сравнивают с Иваном Сусаниным.

– А чего сравнивать, захватчиков у нас всегда так привечали, – продолжил игумен. – Вот мне отец Герман рассказывал о своём предшественнике, который похоронен за Успенской церковью. Это был протоиерей Михаил Образцов. Происходил он из крестьян, в 1911 году в тридцатилетнем возрасте по благословению Иоанна Кронштадтского стал священником. В 1944 году он, служа в Городце, помогал партизанам. Немцы не знали об этом, но поймали его прихожан, узнали об их связях с партизанами и батюшку заключили в концлагерь в Луге, приговорили к расстрелу. И тут такое случилось. В концлагере он молился преподобномученику Трифону, день Ангела которого 14 февраля, и как раз к этому дню Лугу освободили наши войска. Причём в город ворвались партизаны, они сразу захватили лагерь, и немцы не успели расстрелять заключённых. После этого батюшка поселился рядом с мощами – в подвале церковной сторожки – и взялся восстанавливать Успенскую церковь, пострадавшую из-за боёв. Вскоре уже стал в ней служить. И служил до самой смерти в 1959 году.

– А вы про отца Германа начали говорить и генерала…

– Мощи-то были под спудом, оставались под разрушенным Георгиевским храмом, и верующие брали из земли песок в целебных целях, по вере. Приехал генерал, у которого ноги болели. Батюшка ему говорит: «Если хотите, моя дочка Юлька в яму эту слазает, достанет для вас». Девочка слазила, передала ему. И через какое-то время генерал в благодарность написал письмо в «Ленинградскую правду», мол, надо бы похвалить через газету священника в Городце, он помог мне излечиться. Стали разбираться и батюшку едва не запретили в служении.

– К этим гонениям он как относился?

– С пониманием. Говорил мне: «Слушай, вот была революция, потом священников гоняли, кого на Соловки, кого расстреляли. Справедливо это? Ты подумай. Одни стали святыми, других Господь просто убрал из-за их маловерия. Поугасла вера-то у нас».

В один раз приехал я к отцу Герману, говорю: «Батюшка, благослови в семинарию поступать». Он: «У тебе отец военный, мать учительница, тебе не поступить. Не спеши, позже всё образуется». Тогда поехал я к Любушке Сусанинской – я ведь тогда не понимал, что нельзя вот так от одного духовника к другому скакать. Приехал, говорю: «Матушка, мне бы надо в семинарию поступить». Она: «Не надо тебе в семинарию поступать. Пойдёшь ты в семинарию Евгением, а выйдешь полуевгением. Не ходи пока».

– И что это значило? – удивляется Игорь.

– А вот и понимай. Наверное, что-то увидела во мне, что не готов ещё.

– Вообще она невнятно говорила, – припоминаю я.

– А мне сказала, чтобы я ближе к Иоанну Кронштадтскому держался, – поделился Игорь. – Я как раз тогда после университета из Ленинграда уезжал. До сих пор загадка. Хотя некоторые догадки уже есть…

– Она наперёд всё говорила – о том, что в будущем откроется. И часто предостерегала. Помню, когда Чеченская война началась, поехали мы с братом – спросить, заберут его или нет. Вышли из электрички, идём через железнодорожное полотно, тут нас догоняет мужчина с бородой, спрашивает меня: «Ты батюшка?» Отвечаю, что нет. «А вот я батюшка, можно я первый к ней пойду?» Не знаю уж, как он догадался, что мы к Любушке направляемся. Согласились его вперёд пропустить. А там у неё в домике стена фанерная, всё слышно, о чём говорят. И ненароком мы такое услышали. Батюшка попросил у старицы благословения храм строить, мол, спонсоры нашлись, всё отлично. Она ему в ответ, что не надо ему храм строить. «Да как же не надо, когда и спонсоры есть!» Она: «Начнёшь строить, денег будет куча, и ты бесу душу продашь. Но делай что хочешь». Она всегда прибавляла, что мы вольны поступать как хотим, но Бог всё видит. Лучше смириться, терпеть, в этом будет спасение. А мы терпеть не умеем.

Помню, как раньше к духовенству относились. К тётке моей в Луге батюшка заходил, и все сидели чинно, слушали его. Я тогда мальчишкой был, в 70-е годы. А как на владыку Тихвинского Мелитона смотрели – с благоговением! Он в 1986-м почил, на 90-м году жизни. Тогда, впрочем, и священство было другое. И прихожане.

Следок Богородицы

– Ну что, батюшка, вы нас ещё терпите? – спрашиваем. – Расспросами вас замучили.

– Продолжайте. В том же духе.

Смеёмся. Отец Фёдор резюмирует:

– Претерпевший да спасётся.

– Тогда расскажите, с кем из старцев вы ещё общались?

– Ездил на остров Залита к отцу Николаю Гурьянову. Когда спросил его, надо ли мне жениться, он ответил: «Нет, тебе не надо. Ты сначала попадёшь в монастырь и только потом будешь на приходе служить». Так всё и получилось. Ещё общался с питерской старицей Александрой Молчальницей. Ну, как общался – она писала ответы на листочке. Перед этим в Троицком соборе Александро-Невской лавры обратилась она к отцу Иоанну Скорику: «Батюшка, что-то я болтаю, болтаю, всё время болтаю, никакого у меня покоя нету, везде лезу, везде болтаюсь». Он ей: «А ты молчи». И она замолчала – несла этот подвиг, пока к Господу не ушла. Ну, вы понимаете, что «везде лезу, везде болтаюсь» – это у неё самооценка такая, она и прежде молитвенницей была. Стоит, протирает в храме подсвечник и молится. Постоянно творила Иисусову молитву.

Ещё хорошо помню юродивого Александра, который приходил в наш храм, когда я в Черниговской области служил. Он зимой и летом был в нескольких одёжках – на нём и куртка, и пальто, и фуфайка. Жил в трубе под железнодорожным полотном. Иду на службу – он лежит на скамейке у храма. Начинается литургия – он заходит туда.

– В этой своей одёжке? С запахом? – уточняет Игорь.

– Именно. Начинаю кадить, запах с ладаном смешивается и становится ещё хуже. Бабушки мои возроптали: «Батюшка, ну зачем ты его пускаешь? Он пахнет, так пахнет!» Отвечаю: «Да это мы так пахнем». Бомжом, как сейчас их называют, он не был, потому что не пил, не курил, такой образ жизни вёл сознательно. Насоберёт милостыни, монеток разных и денег бумажных, принесёт в храм – и в шкарбонку, в церковную кружку заталкивает. А там и доллары, и евро – заробитчанские деньги. И говорит что-то как бы невнятное, но всё же понятное. Мол, будете биться, резаться. Это он майдан в 2014-м предсказал и последующую войну.

– А чем всё закончится, не говорил?

– Нет. Но вот преподобный Лаврентий Черниговский, ушедший в 1950 году, тоже будущую войну видел и говорил: «Пободаются и соединятся». Такое пророчество. И верно, мы же один народ. Я вот не мог различить, кто из Черниговской области, а кто из соседней, Брянской. Одни и те же люди. Но всё равно человеческим пророчествам я бы полностью не доверял. Как мне в Почаевской лавре говорили: «Пророк пророчит, а Бог как хочет». Всё в руках Божиих – и по молитвам к Нему.

Ещё у нас в Великих Луках на Максимовском кладбище есть почитаемая могила девицы-старицы Екатерины Захаровой – мы туда несколько раз в год ездим, служим литии. Она преставилась в 1974 году, а перед смертью говорила: «Приходите ко мне на могилку. Читайте Псалом 50-й. Рассказывайте обо всём, что вас волнует, тревожит ваше сердце. Я буду вас видеть, слышать и помогать вам».

Екатерина, девица-старица (фото: трифон-городец.рф)

Она и при жизни молитвенницей великой была, люди к ней приезжали в деревню Пучково, где жила со своей родной сестрой – монахиней Досифеей. По соседству у племянника жила ещё одна монахиня – Глафира. Обе они подвизались в Свято-Вознесенском монастыре в Великих Луках, затем, когда монастырь в 20-е годы закрыли, переселились в Баландино и там создали общину, но власти в покое не оставили – похватали и отправили на этап. А эти две монахини чудом спаслись. Думаю, там, в Пучково, они вместе собирались и молились. И по молитвам, как рассказывают, к Екатерине дважды являлась Божия Матерь, оставив следок на камне у дома.

– Как понять – следок?

– Отпечаток ноги. К этому камню-следовику люди приезжали, Божией Матери молились и получали исцеления, их множество записано. Сейчас он находится в Казанском храме в Великих Луках, куда матушка прежде приезжала на службы, где её и отпевали. Дети и взрослые прикладываются к камушку. Можно к этому по-разному относиться, но вот такая благоговейная традиция. Лично я, когда служу молебен на могиле старицы, ощущаю радость. Это же реальность, что никто не умирает и что за нас молятся там, на небе.

Камень-следовик в Казанском храме Великих Лук (фото: трифон-городец.рф)

Знаете, вера может быть простой, без умничанья. Вот как бабки наши ходили в храм с чистой душой. Да и мужики благоговели перед святынями. У бабушки моей был брат Василий, у которого рано умерла жена. В 60-е годы в посёлке Горьковском под Выборгом он славился как хороший столяр. Бывало, сладит стол или табуретку, говорит хозяйке: «Марфа, мне за работу денег не надо. А вот есть ли у тебя иконы?» Та: «Ой, да полный чердак!» И всё это нёс к себе домой, потому что переживал, что святыни забыты-заброшены. И все стены до потолка были в иконах. Мы спрашиваем: «Крёстный, а это кто с медведем?» Он: «Это святой Серафим Саровский». И давай рассказывать о нём. Потом о Николае Чудотворце. И так через иконы я православие познавал.

Однажды Наташка, сестра моя двоюродная, в доме моей бабушки увидела икону Николы Чудотворца и заругалась грязно, прости Господи. Я ещё подумал: «Как же так, крёстный так хорошо о Святителе говорил, а она!» И бабушка её приструнила, мол, не тобой повешено. Вскоре отец её в лес за дровами собрался, она: «Папа, возьми меня с собой!» Побежала, села в телегу. Тут пчела вдруг лошадь в заднее место укусила, и та с места понеслась. Наташку чуть ли не изувечило. А лошадь нашли через два дня – с поломанной телегой, которая между деревьев застряла. Когда бабушка умерла и вещи её стали разбирать, никто к этой иконе не притрагивался – боялись чего-то. Только брат мой двоюродный решился. Сейчас у него дома полный угол икон, и она главная. Он уверовал, живёт как монах.

Сейчас вот откуда возьмётся такое благоговение? В голове одна информация, как в компьютере. В прошлом году ездил я к Александру Свирскому с паломниками после литургии. Сели в большой длинный автобус – ну, думаю, на самом заднем сиденье прилягу отдохну. А там наша молодёжь сидит, в телефоны уткнулась. Думаю: «Они же только что причащались!» И сразу вспомнилась моя бабушка, которая возила нас в церковь в Выборге. После причастия она специально нас отводила в такое место, где не получится баловаться, и с нами почти не разговаривала, чтобы не отвлечь от благодатности. Сидим, чай пьём и молчим.

А в целом-то молодёжь меня радует. Можете удивляться! С пожилыми, которые уже в годах в церковь приходят, намного сложнее, хотя вроде бы должны быть поумнее молодых, жизненный опыт имеют. Но у них плохо получается каяться, они себе на уме. А молодёжь искренняя: уж если каются, то всей своей душой – и прям на глазах светлеют, такие радостные лица! Вот это меня очень греет. Чтец у меня хороший, Андрей, скоро диаконом станет. Алтарник Сергей. Девочки на службу приезжают светлые, хорошие.

– То есть вера на Руси не угаснет?

– Нет, конечно. И почему только на Руси? Во всём мире! Вот мне запомнилось: лет десять был я в Почаеве и наместник посылал меня с коробкой стоять – пожертвования собирать. Однажды стою, подходят ко мне монахи, по виду китайцы, и на русском языке ко мне обращаются. Оказывается, у них там и монахи, и иеромонахи имеются. Так меня это обрадовало! Что бы ни случилось, Господь нас не оставит. Россия и советские гонения вынесла, и лишения 90-х – когда у нас в Выборге всерьёз говорили, что к Финляндии отойдём, и везде протестантские кирхи открывались. Но никто в эти кирхи не пошёл, какую бы гуманитарку ни раздавали. Если впереди будут ещё трудности – перетерпим, Господи помилуй. Землю Русскую никто не одолеет.

– Будем молиться, чтобы так было.

– Конечно, так и будет. А иначе по-другому как? По-другому – никак.

Меланхолия руин

Из записок Игоря Иванова:

Покидаем Медвёдово. Подумал: «Хорошо бы напоследок посмотреть бывшее имение Ушаковых неподалёку». Но потом вспомнил: «Да от него же ничего не осталось! Чего смотреть-то – руины?» Впрочем, и их не было. На месте барского дома построена деревянная изба – символично! Кирпичи после революции разобрали местные жители и вывезли в райцентр Локню – строить новую жизнь. Ну а что, почему нет – чего добру пропадать?..

Отец Фёдор предлагает проехать в Старые Липы – ещё одно разорённое имение, но где эти самые руины ещё остались. По дороге я задумался над тем, сколько руин мне довелось повидать на Русском Севере за годы поездок – бессчётное число! И вот что характерно. Бывало, проезжаешь село, стоит храм, скользнёшь взглядом по куполам – мелькнёт мысль: «Вот и славно!» – и едешь дальше, забыв вскоре увиденное. Зато когда проезжаешь мимо руин храма или заброшенного поместья, да что там, даже мимо привычных заброшенных деревенских изб, по сердцу невольно проскрежещет, а то и болью кольнёт. И это не только жалость к порушенным трудам рук человеческих, грусть о чьих-то несбывшихся надеждах основать строение «на века». Тут что-то большее – мыслечувство того, что конечен не только человек, но и всё в этом мире: прекрасные храмы, дворцы и убогие хижины, гениальные труды и суетливые хлопоты, начинания умные и глупые, память, благотворение и злоделание…

В XVIII веке у аристократов была мода на создание в парках искусственных руин – как писал один английский писатель той поры, «при виде руин естественным образом приходят на ум мысли об изменчивости, разрушении и опустошении, а за ними тянется и длинная вереница других образов, слегка окрашенных меланхолией…».

Но есть и другой взгляд. Человек не без известной гордости возводит творения своего ума, «украшая» землю по своим лекалам. Эти лекала в разную эпоху меняются. Но приходят сроки, и природа неизменно вносит в замысел человеческий свои поправки. И нельзя не признать, что в естественных руинах, где труд человеческий соединяется с трудом матушки-природы, в этих камнях, заросших травой и покрытых мхом, есть своя красота, а в их молчаливых судьбах – свой замысел…

За такими размышлениями 20 км пролетели быстро – и вот мы въезжаем в Старые Липы, некогда имение Брянчаниновых с интересной и во многом поучительной историей…

(Продолжение следует)

Фото авторов и из открытых источников

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска