(Продолжение. Начало в №№ 981–983)

Глаза Богородицы

Из записок Михаила Сизова:

В Косинском монастыре мы подзадержались – не как в прошлый раз, когда пощёлкали фотоаппаратами да дальше поехали. За два десятка лет всё тут преобразилось. Близ Никольского храма появилась сень упокоения с именами расстрелянных священнослужителей и монахинь.

– У монастыря было сорок десятин земли, – рассказывает матушка Ксения, – и при советской власти сёстры образовали сельхозхозяйственную артель. Власти терпели её до 1938 года. В начале марта всех арестовали – 15 монахинь, 18 послушниц, священников Николая и Сергия и дьякона Алексия. Увезли в Ленинград и вскорости, с 8 по 11 марта, расстреляли на Левашовском, как считается, полигоне, там же и похоронили.

– За что расстреливали? За то, что верующие?

– Само собой. Но так обставили, будто они были против советской власти. Приезжали сюда родственники расстрелянного отца Алексия и показали нам выписку из протоколов допросов, которую им выдали в архиве. Там ни одного слова про веру – вопросы только про то, что и где дьякон говорил, пороча коммунистов. Из протокола следует, что ничего такого не говорил, но всё равно приговорили к высшей мере. Ещё нам выписку показала родственница одной монахини, и там указано, что она где-то сказала: «Монастыри скоро обратно откроют», – и будто бы через это заявила, что скоро советская власть закончится. Такой вот повод придумали гонители Церкви.

– А вы сами постриг приняли при советской власти? Застали гонения?

– Нет, в середине 90-х в Церковь пришла. Выросла я без религии, на советском атеизме. Однажды молодая женщина, очень близкий мне человек, попросила сопроводить её в монастырь – одной-то ей было страшно ехать. Съездили мы, и она там осталась. Когда я возвращалась, то плакала, жалела: ведь она такая молодая и двое детей и муж есть, а монастырь – одни развалины! Детей она потом в монастырь забрала. Несколько раз навещала её, смотрю: люди на огороде работают, такие дружные, настоящие сёстры. Подумала: «И вправду, какая разница, где жить? Хоть на Северном полюсе – всё равно на одной земле живём». И так получилось, что та женщина не удержалась в монастыре, вернулась с детьми к мужу, а я в монастырь ушла. Но не сразу. Съездила к одному прозорливому старцу, он благословил принять тайный постриг и жить поначалу в миру. Но владыка постриг меня открыто, на литургии, и дал послушание при епархиальном храме.

– Два разных благословения – и кто был прав?

– Оба правы. Тогда ещё гонений на Украинскую Православную Церковь не было, но старец заранее хотел оградить от этого – при тайном монашестве ведь никто бы меня не тронул, так что я бы так и осталась на Украине. Но есть и другой путь…

– Исповедничества? То есть спасение может быть личным, через келейную молитву, но также и через открытое перед миром служение?

– Как Господь направляет, так тому и быть. Вот сейчас я, экономист по образованию, строительными делами занимаюсь, о чём раньше и не ведала. Приехала сюда – за что хвататься? Вижу, на крыше храма Преподобного Варлаама Хутынского вороны рубероид растаскали, сверху течёт и старые леса заваливаются, вот-вот на храм упадут. Берусь за это. Потом за другое, за третье… И думать, зачем Господь послал мне это, времени нету. Значит, так надо.

Часовня в память об основателях обители и невинно пострадавших от богоборцев

Или вот штукатурим внутри. Местами старая роспись осталась. Мне говорят, что она девятнадцатого века, не имеет художественной ценности, да и краска уже отваливается – надо заштукатурить. Но кто я такая, чтобы образа замазывать? Смотрю на роспись – там преподобный Варлаам изображён, сцена из жития, как он увидел столп света. Что он скажет, если я это замажу? Говорю рабочим: «Штукатурьте сверху и снизу, а посерёдке, где роспись, не трогайте». Раньше роспись, может, и была блёклая, не видная, но если сейчас на неё посмотрите – краски яркие, каждая деталь видна!

Такое у нас уже было с одной Богородичной иконой, которую матушка Надежда в Барнауле купила задёшево и сюда привезла. Изображение было как бы размазано – ни лика, ничего не было видно. А потом икона полностью обновилась!

Эту обновлённую икону мы видели в Никольском храме – большеокую, написанную в народном как бы стиле, по самодеятельному, любительскому «канону». Поэтому её названия матушка до сих пор не знает. Но икона чудотворит, о чём свидетельствуют её украшения – бусы и кольца. Ещё больше благодарственных вкладов у соседней иконы Божией Матери, название которой точно известно – Остробрамская. Появилась она здесь также при матушке Надежде. А история такая.

Сама икона находится в Вильнюсе. Едут к ней молиться об избавлении недугов со всей Европы, в том числе из России. И в Санкт-Петербурге родилась идея: заказать копию, чтобы она стала доступна всем россиянам. Когда список был готов, его с крестным ходом провезли по Крыму, вокруг Санкт-Петербурга, побывала она и в разных монастырях. А потом стали думать, в какой храм икону определить. Один из участников крестного хода и подсказал: «А знаете, есть такой монастырь, который восстанавливает всего одна монахиня. Давайте туда!» И накануне праздника преподобных Константина и Косьмы Косинских повезли её в монастырь. Пока везли по Петербургу, она, как сообщили матушке Надежде, замироточила. В пути случилась авария, но чудом никто не пострадал. Привезли, пронесли крестным ходом вокруг обители и установили рядом с ракой преподобных. Сейчас-то она в богатом окладе, с богатыми подвесками, а тогда и внимания не привлекала – стоит и стоит. Но вскоре все убедились в её чудотворности – начались исцеления перед ней.

Матушка Надежда все чудотворения записывала в книгу, с указанием фамилий и адресов исцелившихся. Вот один из случаев. Из Санкт-Петербурга на автобусе привезли 45 детей-инвалидов – полузрячих и слепых. «Я стала петь, говорю: “Детки, подходите поближе”. Они подходят, склоняются над иконой – те, кто полузрячий. Я икону подняла, чтобы лик был перед ними, и они вдруг заплакали. Увидели, что Божия Матерь глаза открыла. На иконе-то веки опущены. Я тоже смотрю, но без очков была, спрашиваю: “Детки, скажите, какого цвета глазки у Матери Божьей”? Они говорят: “Тёмно-синие”. И дальше плачут. И взрослые, кто рядом был, тоже плачут. Прошло некоторое время, приехала руководительница, которая привозила детей, говорит: “Матушка, простите меня, что не сообщила вам сразу. Вот девочка, которая здесь плакала, вошла тогда в автобус – и полностью прозрела. Такое чудо! Сейчас прозревают другие детки, мы записываем их имена, записываем даты исцеления и потом вам ксерокопию пришлём”. И это только один случай, а сколько их было!»

– Иконописец, который этот список написал, приезжал в монастырь уже при мне, – вспомнила матушка Ксения. – Был он с женщинами со своего прихода, читал с ними акафист перед нашей Остробрамской, а потом мы вместе чай пили, и вот что он рассказал. Оказалось, ему не просто так заказ сделали, а сам он обет Богу дал. Болел, молился перед маленькой иконкой Остробрамской и исцелился. Решил сделать список для себя, и так совпало, что в Петербурге как раз искали, кто бы сделал копию для всех страждущих. Вот для всех и написал. Словно Сама Божия Матерь этих людей направляла…

Прощаемся с матушкой у входа в новенький келейный корпус, выстроенный на месте старого (фото в начале публикации). В советское время с 1953 по 1983 год в нём располагалась школа. Когда школу перенесли в другое здание, верхний этаж, деревянный, сгорел, а первый этаж, каменный, местные разобрали на кирпичи. Новый корпус полностью каменный и поражает размерами – много сестёр в нём может вместиться.

– Пока что я одна, – вздыхает матушка. – Бывает, что приходят, но пожилые, под 80 лет. Куда мне с ними? Я ведь тоже такая. Мать Надежда насельниц старше 45 лет тоже не принимала, и тоже всё время одна была.

– Как думаете, почему Господь не присылает сестёр? – спрашиваю.

– Значит, так надо. Значит, не время ещё. Я об этом не думаю, просто делаю своё дело, а уж как Господь управит…

Спрашиваю, как можно помочь обители. Матушка говорит, что на их страничке «ВК» – «Николо-Косинский женский монастырь» – имеется счёт для пожертвований. Позвонить же матушке можно по телефону 8-911-603-73-61 (к этому номеру и банковская карточка привязана: Галина Ч.). Может, кто-то из сестёр пожелает пожить, помолиться в обители.

* * *

Поехали мы дальше. Я посмотрел в Интернете про Остробрамскую икону. Интересно, что почитается она как католиками, так и православными. Название произошло от того, что икона находилась в часовне на «остром» (возвышенном) конце города над крепостными воротами: «брама» по-славянски – это «ворота». Кто был автором образа, неизвестно. Один литовский историк считает, что икона написана в эпоху Возрождения итальянцем. Другой историк, польский, авторство приписывает своему земляку-поляку. Кто-то вообще корни ищет в Голландии. Тем и удивительней, что в России, когда Виленский край входил в состав нашей империи, православные считали её своей, русской.

Остробрамская икона в Никольском храме

Сейчас в Литве она стала одной из главных святынь. Спрашивается: где Литва – и где Косино? Почему именно сюда чудотворный её список пришёл? Тайна. Как и то, почему возрождать обитель приехала сюда матушка с Украины, где начались гонения на православных. Но что гадать? Матушка же сказала: «Значит, так надо».

От Косино мы отъехали уже порядочно, когда я обнаружил, что забыл в монастыре свою сумку. Ничего ценного в ней не было, кроме очков, которые обошлись мне дорого. «Значит, ещё раз туда вернёмся», – предположил Игорь. Такое у нас не раз бывало. Однажды в Москве ночевали в квартире археолога Леонида Беляева, а потом он звонил Игорю: «Вы у меня зубную щётку и мыльные принадлежности забыли». Член-корреспондент РАН, большой учёный, в 70-е годы определивший точное место крещения князя Владимира в Херсонесе – и беспокоился о какой-то щётке. Прошло время – и судьба снова нас свела. А Косино, можно сказать, мы три раза для себя открывали – и почему бы не быть четвёртому? Я уж привык ничего не загадывать – Господь ведёт…

На прощанье оставили матушке наши газеты – почитать на досуге. Да только будет ли он, этот досуг…

Диссидент

Из записок Игоря Иванова:

Теперь мы едем от Косинского монастыря в деревню Борисово, что в полутора километрах от Ильмени. Там стоит Покровская церковь, со времени её постройки нынче исполняется 170 лет. А близ храма – река Перехода, она извивается как червь: тем сильнее накручивая кренделя, чем ближе к впадению и исчезновению в водах озера.

Покровский храм в Борисово

Храм закрыт. Службы здесь как в обычном сельском приходе – по выходным, в праздники да по особым случаям. Сегодня нет ни того ни другого. Побродив между могил вокруг церкви, направляемся к дому настоятеля отца Николая Епишева. Когда в прошлый раз мы были здесь же в экспедиции («Але ты чега восхоте – молися», № 454, декабрь 2003 г.), беседовали с ним долго, даже переночевали у батюшки, а обо всём не переговорили. Увлеклись беседой о Достоевском, Шелонской битве да о царе Иоанне Третьем – любимыми темами его исследований. Упустили, что в 1970-х он был участником подпольных христианских кружков, самых первых в послевоенном СССР. Уже многих в живых нет, а отец Николай ещё служит.

Здороваемся. Дежурный обмен комплиментами, дескать, не сильно изменились, разве что волос на голове стало пожиже. Но волос-то на голове у батюшки, по правде сказать, и вовсе не осталось, так только, пух какой-то. Зато борода на месте.

Отец Николай Епишев

– Удивляюсь, как вы через 20 лет о нас вспомнили, – радушно говорит отец Николай.

Шутим:

– Хоть и переболели ковидом, пока беспамятством не страдаем…

Тут батюшка между прочим вспоминает, что его приход был единственным в районе, который не поддался на «совершенно непригодные и оскорбительные для Церкви требования» Роспотребнадзора в связи с коронавирусом. Из деревенской солидарности местный медпункт обещал предупредить, если из города приедет проверка. «Меня здесь всегда считали за диссидента», – подытожил о. Николай, и это словечко – «диссидент» – вывело нас на долгий разговор о молодых годах батюшки, которому нынче 22 марта исполнилось 80 лет. Напоминаем ему, что он религиозный диссидент не только сельского масштаба, но и самый настоящий, из 1970-х, за которым ещё КГБ гонялось.

Религиозно-философский семинар, Ленинград, 1977 год. Слева направо: Николай Хованский, Виктор Райш (будущий священник), Александр Щипков, Александр Огородников, Всеволод Корсаков, Сергей Бусов, Николай Епишев (будущий священник), Андрей Бондаренко (будущий священник). Спереди – Владимир Пореш

Проходим в дом. В комнате-кабинете священника ловлю себя на смутном воспоминании: такую обстановку я уже видел где-то… И понимаю, что видел много раз: это типичное жильё православного интеллигента. На стенах иконы вперемежку с подаренными знакомыми художниками пейзажами, шкафы беспорядочно забиты книгами в два ряда, два стола посреди комнаты плотно завалены книгами, папками, вручную исписанными бумагами, тут же недоеденный ужин всухомятку, в угол стола задвинута коробка с лекарствами и справками, на верхней из которых написано: «Анализ крови». Возраст, однако.

* * *

Но начать нужно с предыстории.

Уроженец Ленинграда, прежде чем стать священником, сорок лет «безвыездно», как он говорит, прожил в городе на Неве.

– Какое у вас образование? – спрашиваем.

– Экономическое, филологическое, духовная семинария… Ещё музыкальное.

– Все пригодились на приходе?

– Практически все.

– И экономическое тоже?

– Тут, на приходе, жизнь надо организовывать, во всём ориентироваться. Так что это тоже оказалось полезно…

– В 1973 году я поступил в Псковский государственный педагогический институт учиться на филолога, – рассказывает о. Николай. – А на следующий год познакомился с отцом Николаем Гурьяновым – к нему мы ездили с моей верующей мамой, много общались. Надо сказать, тогда он не был так известен, ничем особо себя не проявлял, и ко мне особых преференций у него не было. Помню один случай. Однажды, на Преображение, мы с мамой были на острове у батюшки. День этот в летнем посту единственный, когда разрешается рыба. Мама очень хотела рыбки, обошли весь остров, но нам никто даже хвоста не дал. Это сейчас приедешь туда, тебе насуют всякой, а тогда ничего не давали. Едем обратно на лодке, мама грустит. Вдруг видим: летит судно на воздушной подушке, останавливается посредине озера возле какого-то рыбацкого ялика. «Рыба есть?» «Есть!» – отвечают рыбаки. А мы тут поравнялись с ними, и я кричу снизу: «Я тоже рыбки хочу!» И рыбаки насыпают мне линей, которых мама особенно любила – их не надо чистить. Вижу, она такая счастливая! Мама была убеждена, что это произошло не случайно, а это отец Николай нам послал. С озером у отца Николая вообще было связано много удивительных историй. Как-то раз на озере разразилась буря, а он в это время ехал на кораблике. Причаливает. «Отец Николай, как вы доплыли в такую погоду?!» «Хорошо доехал, – отвечает он. – А что было?» Всю дорогу он читал псалмы и никакой бури и качки не заметил…

– То есть веру вам привила родная мама? А когда вы крестились?

– Так получилось, что нас с Натальей Ивановной, матушкой моей, чудесным образом вскоре после рождения крестили в одном и том же храме – Преображенском соборе Санкт-Петербурга. Матушка меня моложе, так что она попозже крестилась, – батюшка повышает голос, чтобы она услышала в соседней комнате.

Услышав, Наталья Ивановна отвечает своеобразно, вопросом:

– Чай будете пить? Поедите?

Отец Николай громко отвечает за всех: «Будем!» – и мы продолжаем беседу. Михаил просит:

– Расскажите, как вы участвовали в религиозных семинарах в Питере в 1970-х…

– Ну что сказать… Поначалу был кружок единомышленников. Руководителя не было, не было организации с каким-то членством. Вместе выбирали любой храм, а после богослужения у кого-нибудь на квартире организовывали чаепития, одновременно и чтения: каждый брал какую-то тему себе и выступал с ней. Постепенно из этих встреч организовался «христианский семинар», активное участие в его создании принимал Александр Огородников. Это в основном была интеллигенция, люди грамотные. У меня было много литературы самиздатовской: Бердяев, философы, издания ИМКА-пресс, – все их у меня осенью 1979 года при обыске конфисковали. Книги забрали и цинично заявили: «Заберём эти книги, а потом продадим!»

Из тех, кто был в нашем кругу, выделялся ещё Владимир Пореш. Его посадили в 1980-м – мы его провожали в здании суда на Фонтанке: он идёт по лестнице, а мы ему поём: «Христос воскресе!» Владимир отсидел несколько лет, и ему начальник лагеря говорил: «Ты никогда отсюда не выйдешь!» Но с приходом Горбачёва, в 1986-м, внезапно его выпустили…

– Вы не боялись репрессий властей из-за ваших собраний?

– Тогда мы ничего не боялись, потому что уже несколько лет как все были «просвечены» КГБ – за нами была слежка. И об этом мы знали. В конце 70-х нас стали громить. У меня провели обыск, и я уже понимал, что надо себя готовить к худшему. Наконец меня вызвали в Большой дом на Литейном. Помню, иду туда и мне сильно пить захотелось. А в голове тюремная поговорка из «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына: «Не верь, не бойся, не проси!». Чтоб не просить даже воды в Большом доме, надо попить сейчас. В один из дворов на Литейном захожу, там на первом этаже у открытого окна женщины сидят разговаривают. «Будьте добры, стаканчик воды», – прошу у них. Они на меня так странно посмотрели. Одна из женщин подала мне воды, а я вспомнил евангельское: кто напоит ближнего только чашей воды – не потеряет награды на Небесах, ему воздастся за это… Какое-то время меня выдержали в приёмной. Я сидел и молился – с собой взял краткий молитвослов 1956 года выпуска, в котором среди прочих была молитва при обстоянии врага. Эта книжечка у меня до сих пор сохранилась!..

Тот самый молитвослов 1956 года

Батюшка начал рыться среди бумаг на столе, попросил нас включить свет, ибо начало уже смеркаться, наконец выудил видавшую виды, обклеенную скотчем книжку со множеством закладок.

– Вот она! – торжествующе сказал отец Николай. – Эта самая книжка меня в Большом доме ободряла.

Я раскрыл её: пожелтелые от времени, как и положено, страницы, а на форзаце печатными буквами написана шариковой ручкой молитва с пометкой, что читать её надо утром, как проснёшься: «Молитва о спасении России». Написано так давно, что уже и шариковая паста расплылась: «Господи И. Христе, Боже наш, прости беззакония наши. Молитвами Пречистыя Твоея Матери, спаси страждущия Российския люди от ига безбожныя власти. Аминь». А под ней – «Ектения о здравии» (утром): «Спаси, Господи, и помилуй страну нашу Российскую и православныя люди ея во отечестве и в разсеянии сущыя, страну мою и власти ея».

– На следователя произвело впечатление, что я был очень спокоен, – продолжил отец Николай, – не дрожал, не заискивал. И это как раз благодаря молитвам из этой книжки. Он даже спросил: «Почему ты такой спокойный?» Но когда ты с Богом – ничего не страшно.

– И как вы возвращались оттуда?

– Особой весёлости не было. Мы никогда не знали, чем всё это закончится, – к тому времени несколько человек из наших было уже посажено. Но если в Смоленске нашего человека, Виктора Попкова, в 1980-м на три года загребли просто за то, что обнаружили такую же, как у меня, литературу – формально арестовали за «тунеядство», то у нас в Питере этого было мало, чтобы сажать, слишком распространена религиозно-философская литература была. Я как-то не готовился к посадке, а избежал её, может быть, потому, что меня политика мало интересовала. А вот Пореш, человек сильной воли и спортивного сложения, по-моему, готовился. Для этого он имел больше «заслуг»: ездил в Москву, встречался со знаменитыми диссидентами.

– Кого ещё вы помните из ваших семинаров?

– Александр Щипков был из нашего круга, они с митрополитом Смоленским, нынешним Патриархом, много общались… Он сейчас известный православный деятель.

– Да, вспомнил! В одном из очень старых интервью он рассказывал, как познакомились Огородников и Пореш: «Стоял Пореш на Невском проспекте: борода, длинные волосы и джинсы. Навстречу идёт человек – тоже борода, тоже длинные волосы, тоже джинсы. Подходит и спрашивает Пореша: “Вы антисоветчик?” – “Да”. – “Можно у вас переночевать?” Это был Огородников. Они с Порешем стали большими друзьями». В том же интервью Щипков, говоря о вышедших из семинара замечательных священниках, вспоминал и вас… К слову сказать, в начале 90-х у нас в Сыктывкаре, в помещении редакции в Доме печати, проходили примерно такие же встречи. Тоже собиралась молодёжь, кто-то перед этим читал книгу и делал по ней доклад. Но это было уже совсем другое время, наступившее после 1000-летия Крещения Руси. Политика нас тогда как-то не очень интересовала. И вот вопрос: с высоты ваших лет была ли во всём этом какая-то глубина, настоящее воцерковление, или больше – рискованная игра с властью?

– Я тоже не хотел вмешиваться в политику. Но считаю, что семинары были нужным делом.

– Вы поддерживали потом связи какие-то с участниками вашего кружка?

– Как-то нет особо… Правда, Александр Огородников ко мне приезжал.

– Вам в кружке подсовывали стукачей? Кто они были, это доносители? Для меня это всегда было загадкой.

– Конечно, всё общество было принизано этим, мы не особо соблюдали конспирацию, и поэтому нас довольно быстро выявили. На работе мне раза два или три организовывали встречу со стукачом, который по моим следам ходил…

Один работал киномехаником в небольшом кинотеатрике на Невском проспекте, недалеко от Московского вокзала. У него была будка трёхуровневая, и в одном помещении, куда он приглашал, мы сидели разговаривали, а в соседнем нас писали. Подсунули мне его на работе: отправили в странную командировку, в которой совершено никакой необходимости не было. Сказали: поселишься в гостинице. Прихожу в номер – а у меня сосед по комнате. Видимо, он был штатным сотрудником, потому что кому-то его в больнице подложили потом… Говорили о христианстве.

– Удивляюсь, неужели он мог так изобразить христианина, что ему можно было поверить?

– По крайней мере, видно было, что Евангелие он в руках держал, какая-то начитанность у него была. У них там были всё-таки специалисты, даже среди духовенства.

«Отверзлись смеженные очи!»

– В конце 1970-х вы, насколько я знаю, уже служили певчим в ленинградских храмах. А что было потом?

– В 1986 году я поступил псаломщиком в Старую Руссу, а через два года здесь появилась нужда в священнике и я получил назначение от святителя Алексия, митрополита, будущего Патриарха. Он поднял перст и о моём будущем служении сказал: «В деревне!» Такие, как я, люди с высшим образованием, не нужны в большом городе – слишком большие круги от брошенного камня будут, так что он назначил мне место, где не происходило ничто и никогда.

– А с матушкой как вы познакомились? Ведь в сан обычно не рукополагают, если кандидат не женат или не принял постриг…

– Мы с матушкой познакомились благодаря тому, что ходили в один пригородный храм под Гатчиной. Нашим духовником был выходец из Латвии архимандрит Кирилл (Начис). Он родился в Латвии в семье простых крестьян, и все дети из этой семьи стали священниками. Потом студенчество – христианская образованность. Его наставником был епископ Рижский Иоанн (Поммер), будущий священномученик Иоанн Рижский, – на его похоронах Кирилл нёс свечу…

Архимандрит Кирилл (Начис)

– Да, известно, что отец Кирилл, в миру Леонид, пережил заключение, в 1950-х был арестован, отбывал в лагере в Инте и Кажиме, а после освобождения, в 1955-м, приехал в Сыктывкар к своему брату, который служил в Кочпоне.

– Его митрополит Никодим хотел сделать епископом, но о. Кирилл отказался под предлогом того, что у него престарелая мама, потерявшая зрение. На самом деле просто в официальной сфере участвовать не хотел. Архиерей рассердился и отправил его служить под Гатчину – в мариенбургский Покровский храм. Как раз в это время мы с Натальей Ивановной туда ездили. Когда спало большевистское иго, владыка Алексий (Ридигер) назначил его духовником епархии, а в 1994-м владыка Иоанн (Снычёв) – наместником возрождённой Александро-Невской лавры. Рассказывают, что Григорий Жаринов – был такой в Ленинграде уполномоченный – однажды пытался запретить о. Кириллу проповедовать. На что тот ответил: «Проповедовал, проповедую и буду проповедовать!» По-видимому, смелость такую Жаринов оценил, потому что впоследствии первый протягивал ему руку.

– Но вы начали рассказ о том, как поженились…

– Да, перед поставлением на приход мне надо было срочно жениться. А я человек в этой сфере… – отец Николай с улыбкой стучит по деревянному столу. – 40 лет прожил с мамочкой, без жены. И когда я начал поиски, отец Кирилл за этим наблюдал, сам, однако, не принуждал жениться на ком-то конкретно. Он, наоборот, говорил: ищи сам и Провидение Божие тебя выведет. Я одну предложил кандидатуру, другую. Он: нет и нет. Подожди. Все ведь исповедовались у него, и он всех знал. А когда я пришёл с Натальей Ивановной, он сказал с юмором: «Наконец-то отверзлись смеженные очи!»

– Расскажите немного об отце Кирилле.

– О проповеди его могу сказать – это был великолепно составленный проповеднический текст, строгий, не рассчитанный на эффекты. Он не читал по бумажке, но всегда чётко обосновывал все доводы Писанием и Преданием. Он вырастил не одно поколение христиан. Например, настоятельница Пюхтицкого монастыря Варвара (Трофимова) – это он её туда направил. Отец Кирилл всегда говорил: «Мы русские и должны об этом помнить…»

…Тут из столовой раздаётся голос Натальи Ивановны:

– Где будем кушать, у вас там или сюда придёте?

Отец Николай оглядел заваленные столы словно в первый раз:

– Сейчас придём…

 (Продолжение следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска