70 лет со дня гибели линкора «Новороссийск»

Утром раздаётся звонок. Сообщают, что меня пытается разыскать дочь старшего инженер-лейтенанта Владимира Писарева с линкора «Новороссийск». Дело в том, что пять лет назад я упомянул об этом офицере в очерке о трагедии на Севастопольском рейде («Гибель “Новороссийска”», «Вера», № 863, 2020 г.). Напомню: там сработали лежавшие с войны на дне бухты немецкие мины, погубив один из лучших кораблей советского военного флота.

«Гибель линкора “Новороссийск” 29 октября 1955 года – это одна из тех ран, которые лишь рубцуются, но не исчезают», – написал я тогда. А сейчас получил ещё одно подтверждение этого. Так совпало, что это случилось ровно через семьдесят лет после гибели 829 моряков-черноморцев. Но не только мины стали причиной катастрофы. Требовалось вовремя начать эвакуацию, но этому помешал хаос, когда семь адмиралов, которые примчались на корабль руководить его спасением, мешали друг другу и экипажу. Одновременно с эвакуацией, как показало расследование, можно было попытаться спасти корабль – отвести его буквально на несколько десятков метров в сторону берега, который был совсем рядом, и тогда бы он сел на дно, а не перевернулся. Приказа сделать это моряки ждали до последнего. Так и не получив его, погибли на своих местах командиры машинной и котельной групп Писарев и Мартынов.

Их останки найдут через год. Писарева последний раз видели стоящим в тамбуре котельного отделения – он уговаривал моряков оставаться на боевом посту и ждать приказа. Жена – Людмила Борисовна – после потери любимого мужа изменилась раз и навсегда, словно выгорев изнутри. Когда говорят «пережила смерть» или «пережил», это нередко бывает полуправдой. Да, человек продолжает жить, но – нет, ничего он не «пережил», слишком многое в нём умерло.

Людмила Борисовна и Владимир Евгеньевич Писаревы

Эта история могла стать уроком о том, что нужно беречь людей. «Из этого дела нужно извлечь очень крупные уроки», – сказал возглавлявший комиссию по расследованию Вячеслав Александрович Малышев, уроженец Сыктывкара, о котором мы также рассказывали в нашей газете («Танки сорок первого», № 830, 2019 г.). Он руководил советской танковой промышленностью во время войны, под его началом создавались первые атомные ледоколы и подводные лодки, руководил советской ядерной программой, что и стало причиной его ранней смерти – умер от облучения. Гибель моряков «Новороссийска» его потрясла. Вице-адмиралу Кулакову, одному из виновных в случившемся, Вячеслав Александрович гневно сказал тогда, увидев насмешку на его лице: «Отчего вы, товарищ Кулаков, улыбаетесь? Идёт разговор, как вы спасали людей, боролись за жизнь людей. Что вы балаганите? Вас спрашивают, почему в момент, когда было ясно, что корабль погибает, не были приняты меры к спасению личного состава?»

Есть те, для кого напрасные смерти абсолютно неприемлемы, и те, для кого они – статистика. Возможно, на Страшном суде им придётся увидеть лица жён, матерей, сыновей и дочерей погибших по их вине. Не желая им геенны, я надеюсь, что суда совести этим людям всё-таки не миновать. Но пока не им, а мне приходится слушать человека, так и не увидевшего отца, – Наталью Владимировну Дмитриеву. Год за годом в квартире, где она жила с матерью, царила тишина. Мать – Людмила Писарева – слишком редко прерывала молчание. Вплоть до самой смерти, последовавшей 6 мая 2021 года.

 «Она была нежная девушка»

– Наталья Владимировна, где вы нашли нашу публикацию о гибели «Новороссийска»? – спрашиваю я.

– Прислали с родины отца. Там при школе есть Музей боевой славы, где ищут сведения о земляках. Я передала туда много фотографий, кое-какие документы, они тоже делятся сведениями, приглашают.

– Насколько тяжело ваша мама перенесла то, что произошло?

– Ей было 23 года, она ждала моего рождения, когда услышала в очереди на рынке, что ночью взорвался линкор. Вспоминала об отце очень-очень редко. Ей было мучительно говорить об этом. Иногда вспоминала, что он был очень добрым. Рассказала, как бегала по Севастополю, пытаясь что-то узнать о нём. Но с нею не хотели говорить. Один из уцелевших моряков, которого она нашла, находился в шоковом состоянии и молчал. Командование и власти тоже отмалчивались.

– Возможно, они не знали, жив ли ваш отец. Он ведь считался пропавшим без вести. Спасатели слышали, как моряки пели в утробе линкора, стучали о борт, а на третий день стало тихо. Что было дальше?

– Приехали дядя отца, родители мамы, увезли её из Севастополя. Потом она работала, я росла… Мама тяжело перенесла случившееся. Я запомнила её очень жёсткой. Маму уважали на работе, она работала в школе, была парторгом. Мы с ней не были друзьями – у нас были непростые отношения. Был портрет отца – и молчание вокруг него, трагедия всё окрасила собой. Много думая над этим, я начала понимать, насколько она была хрупким человеком. Запомнила её железной, твёрдой, властной, но сохранилась их переписка с отцом, из которой я узнала, что мама была когда-то очень счастлива. Отец был очень светлым, добрым, последнюю рубашку мог отдать. А по её письмам видно, насколько она была нежная девушка. Гибель отца всё изменила, она так и не могла смириться с нею. Смогла купить маленькую квартиру, в которой я сейчас и живу. Вдовам погибших предложили жильё в Москве. Нам дали комнату в коммуналке, через десять лет мама смогла собрать на кооператив.

– Как стало известно о гибели отца?

– Мама говорила, что его опознали по ботинкам. Из этого я сделала ошибочный вывод, что он погиб во время взрыва, иначе тело сохранилось бы лучше. А узнала, прочитав текст в «Вере», что он погиб, сражаясь за спасение корабля.

Людмила Борисовна и Владимир Евгеньевич Писаревы

«Приказ есть приказ»

Уже после этого разговора я нашёл записи коротких воспоминаний Людмилы Борисовны Писаревой и её стихотворение 1988 года.

Запись первая:

«Мы снимали комнату на Садовой улице. Это на самом верху Севастополя. Из нашего окна всегда были видны верхушки труб “Новороссийска”, и я определяла по ним, где муж: нет их – Володя в море, есть – значит, может ненароком и домой заглянуть. Он ведь сутками пропадал на корабле. Служба.

Взрыва я не слышала. Утром, как всегда, выглянула в окно. Труб нет. Всё ясно – ушли в море. Я ждала ребёнка и потому частенько наведывалась на рынок за свежими овощами. В то утро безо всяких дурных предчувствий отправилась в Артбухту с хозяйственной корзиной. Тётки в очереди гудят: “Новороссийск”, “Новороссийск”. Прислушалась – ушам не верю: взорвался! Первая мысль: наверное, котлы! Володя!

Кинулась на возвышенность, откуда видна Северная бухта. Вижу: против госпиталя – огромная подводная лодка, только без рубки. Пригляделась – это днище опрокинутого линкора. И люди по нему ходят. По молодости была уверена: жив Володя! Накупила яблок и скорей в госпиталь. Он, конечно же, там! У решётки меня не пускают. Всем жёнам говорят либо “жив”, либо “погиб”, а мне – “неизвестно”. День неизвестно, два неизвестно… Видимо, была надежда, что из перевёрнутого корпуса ещё выйдут люди. Он был там. Только после того, как внутри затихли последние стуки, мне выдали свидетельство о смерти. Я осталась совсем одна».

Запись вторая:

«Однажды пришли в гости Володины матросы. Рассказали, что видели лейтенанта Писарева за несколько минут до опрокидывания линкора. Он надел чёрные перчатки, сказал: “Приказ есть приказ!” – и полез в котлы».

Запись третья:

Был или не был тот город у моря,
Южное солнце и корабли,
Дом на Садовой,
Разлуки и встречи,
Встречи, разлуки –
В них я и ты.
Мудрость седых руин Херсонеса,
Прохлада учкуевской синей волны,
Зелень бульваров,
Цветенье каштанов,
Во всём этом счастье –
В нём я и ты.
Пеплом покрылись осенние дни
Того далёкого страшного года,
Ушли в бессмертие моряки
Погибшего флагмана
Черноморского флота.
Идут года, но в вечность глядит
Матрос с гранитного постамента
На город внизу, букеты роз
И маки – следы кровавых слёз,
Льющихся в бесконечность…

Автобиография

– Что ещё я могу сказать об отце, – продолжает Наталья Владимировна. – У вас православная газета, и это, наверное, будет интересно. Он был из семьи священнослужителей, все его предки были либо священниками, либо диаконами. Священником был и его отец, Евгений Иванович, мой дедушка. Он был репрессирован, потом освобождён, попал на фронт, умер в 1949 году.

Мать отца, моя бабушка, Александра Ивановна Соколова, тоже была из семьи священнослужителя – диакона Иоанна Александровича Соколова. На днях звонила родственнице – она совсем старенькая, говорит, что мало что помнит об отце Иоанне, только то, что его прятали, когда возникла угроза ареста. Был священником и дядя бабушки по матери – отец Евгений Анненков. Он служил в Покровской церкви села Обухово Нижегородской губернии. В двадцатые годы арестовывался, а осенью 1937-го был расстрелян.

Такая вот родня. Всё это приходилось скрывать. Хотя отец никогда от дедушки не отрекался, в своей автобиографии он о многом умолчал, что-то оказалось сильно искажено. Сообщил, например, что деда посадили за хулиганство. Но духовенство тогда преследовалось, поэтому, возможно, это неправда. Раскрыть в полной мере, что ты попович, означало, что придётся проститься с мечтой стать морским офицером.

– Дедушка – отец Евгений – воевал?

– Да, снял перед войной сан, а потом ушёл на фронт. Отец писал об этом в автобиографии. Давайте вы сами её прочтёте, если возникнут вопросы – отвечу…

Вопросы действительно возникли, но многие ответы искать пришлось самому. Читать автобиографию, конечно, грустно. Особенно после того, как благодаря архивным документам начала раскрываться подлинная картина. Что касается отца и родни, то тут в автобиографии почти сплошные умолчания или несоответствие фактам. Компетентные органы, надо полагать, знали, что к чему, но не показывали вида, иначе некому было бы служить. Парторганизации догадывались, но всё равно предпочитали обман, унижение для миллионов людей, вынужденных менять свои биографии.

Владимир Писарев писал, что родился в семье служащего в селе Вазьянка, хотя на следующих страницах ему всё же пришлось признаться, что отец был священником – наверное, не хотел начинать с этого документ. Рассказал, что отец Евгений был арестован в 1932-м и работал на строительстве канала Москва—Волга, но скрыл, что тот получил срок за веру. Сообщил, что отец ушёл из семьи в 1936 году, хотя на самом деле никуда тот не уходил. Наоборот, это Владимира отослали в Дзержинск к родным. Пойти в школу в Вазьянке, где каждый знал, что он сын православного пастыря, да ещё отсидевшего, было пыткой. Лейтенант упомянул, что в 1937-м отец оставил священнослужение, сняв сан, но утаил, что тот сделал это ради того, чтобы семья воссоединилась. Уведомил, что отец воевал, но умолчал, что, вернувшись с фронта после тяжёлого ранения, был Церковью прощён и снова стал священником, оставаясь им до самой смерти в 1949-м.

Насколько мучительно Владимиру Писареву давалась полуправда, знает один Бог. Судя по всему, его благословили исказить биографию родители, убедила родня, да и сам понимал, что иначе никак. Об остальных родственниках вообще не сказал ни слова, что неудивительно – там было что скрывать.

В 1943 году Владимир поступил в военно-морскую школу в Горьком, а в 1946-м – в высшее Тихоокеанское морское училище во Владивостоке. Был отчислен «за плохую дисциплину». Возможно, узнали про отца, который в это время служил в Казанском храме села Рожново близ Нижнего Новгорода, но решили не раздувать скандала. Отчаявшись на время стать моряком, Владимир Писарев поступил в Химико-технологический институт имени Менделеева в Москве, что говорит о его блестящих знаниях. Проучился всего один год, а потом снова открылась дорога на флот. Возможно, помог дядя по матери – преподаватель Артиллерийской академии. Или же сказалось то, что отец вышел за штат – жить отцу Евгению оставалось совсем немного. А может, то и другое.

Расследование

История Писаревых открылась мне далеко не сразу. В главе «Автобиография» я поделился некоторыми результатами исследования, но поначалу понимал очень мало, да и Наталья Владимировна знала о предках отрывочно.

Пришлось пробираться через ошибки в документах, умолчания, преодолевать вынужденное и осознанное искажение биографий. Тут в чём ещё трудность? Священнические роды сплошь и рядом носили одни и те же фамилии, имена, отчества – запутаться проще простого.

– Это не про вашего деда написано? – спрашивал я Наталью Владимировну, зачитывая сведения, найденные на сайте Казанской церкви в селе Рожново:

«Иерей Писарев Евгений Иванович также прошёл сложный и неоднозначный путь православного пастыря в годы советской власти. Родился он в 1893 году в селе Борисово Дальнеконстантиновского района в семье дьякона. Обучался в духовном училище, а затем два года – в Нижегородской семинарии. С 1912 по 1920 год был псаломщиком-регентом, служил на разных приходах. Затем был призван в Нижегородское тыловое ополчение.

В 1922 году принял сан священника. В период с 1922 по 1928 год служил в Казанском храме в селе Базино Бутурлинского района, а с 1928 по 1932 год – во Владимирском храме села Вазьянка Спасского района.

В 1932 году Спасским нарсудом отец Евгений был осуждён по 74-й статье УК “за неправильный распорядок при пожаре”. Срок наказания – полтора года – он отбывал на строительстве знаменитого канала “Москва—Волга”. Вернувшись из трудового лагеря, опять служил в Вазьянке. В период массовых репрессий в 1937 году отец Евгений оставил служение в Церкви и до 1940 года работал на Дзержинском промкомбинате бухгалтером.

С началом Великой Отечественной войны вернулся в Вазьянку, где работал в местном колхозе “Красный луч” в должности счетовода. В 1942 году Евгения Ивановича Писарева мобилизовали в армию, где он находился до августа 1944 года в должности связиста-телефониста. Вернувшись с фронта, епископом Лысковским Зиновием он вновь был восстановлен в священническом сане».

– Наталья Владимировна, – уточняю, – «неправильный распорядок на пожаре» – это, конечно, лишь повод для ареста.

– Очень похоже, – растерянно отвечает моя собеседница. – И имя, и биография почти совпадают. Только мой дед родился десятью годами позже.

– Жаль, – отвечаю, но сомнения продолжают грызть – сходство почти невероятное.

* * *

Расхождения с биографией отца инженера-старшего лейтенанта Писарева – следующие. Родился он в 1903 году, а не в 1893-м и не в Дальнеконстантиновском районе, а, скорее всего, в Нижнем Новгороде. К девяти годам никак не мог окончить семинарию и начать служить псаломщиком-регентом. Казалось бы, вопрос закрыт – это разные люди. Но вот дальше просто мистика какая-то. Один стал священником в 1922-м, второй примерно тогда же. И тот, и другой оказались в лагере в 1932-м, работали на строительстве канала «Москва—Волга», а освободились в 1934-м. Оба сняли с себя сан и работали бухгалтерами на промкомбинате. Одновременно ушли на войну, в 1942-м, одновременно были демобилизованы в 1944-м, а такое возможно лишь после тяжёлых ранений.

В мельтешении сотен названий, которые я прочёл и забыл, пытаясь разобраться с историей рода Писаревых, не сразу заметил ещё два важных совпадения. Бухгалтером тот отец Евгений, который, как утверждалось, родился в 1893 году, устроился в Дзержинске. В том самом городе, недалеко от Нижнего Новгорода, где учился Владимир Писарев, поселившись у дедушки с бабушкой.

Но не то главное, что, согласно обеим биографиям, священники служили в Вазьянке. Поначалу, читая автобиографию лейтенанта Писарева, я на место его рождения внимания не обратил, а может, и забыл. И вдруг встречаю на сайте Музея боевой славы Вазьянской средней школы: «Ведущие, члены кружка “Музейное дело”, рассказывали о жизненном пути Писарева В.Е., родившегося в селе Вазьянка в семье священника местного храма Писарева Евгения Ивановича».

Тут-то всё и совпало. Обе биографии принадлежат одному человеку, родившемуся в 1903 году. Просто одна из них вымышленная, точнее заимствованная, не целиком, а до 1922 года. Судя по всему, отец Евгений пытался запутать компетентные органы ради сына. У кого же он заимствовал описание начала своего жизненного пути? У брата Александра, действительно родившегося в 1893 году.

* * *

Дед этих священников, прадед инженера-старшего лейтенанта Писарева, Иоанн Васильевич, служил диаконом в селе Молякса. Иван Иванович (дед моряка) родился в 1871-м. В довольно юном возрасте женился, а в 1898 году был рукоположён во диаконы села Спасское Семёновского уезда. Служил потом в Нижнем Новгороде, а после того, как стал иереем, – в родном селе Моляксе. Дети: Николай (1891 г.р.), Александр (1893), Михаил (1896), Антонина (1901), Евгений (1903). Все четверо сыновей стали священниками.

О судьбе трёх из них после революции разузнать не удалось, а вот Александр, часть биографии которого была перенята братом, как оказалось, стал мучеником за веру. Последнее место его служения – село Ближнее Борисовское Кстовского района. Был арестован 18 ноября 1937-го. Дата расстрела – 3 января 1938-го.

Письма

А теперь вернёмся к биографии Владимира, прерванной на том месте, где после года учёбы на химика он смог вернуться к исполнению своей мечты – стать офицером флота. В 1948 году Писарев отправляется в Пушкин, что близ Ленинграда, где поступает в Высшее военно-морское училище имени Дзержинского. Был старшиной класса, помощником командира взвода, то есть оказался на очень хорошем счету. В конце 1953-го женился на студентке Института имени Герцена Людмиле. Она тоже была с Волги, одно время жила в Горьком – дочь полковника медицинской службы, которого переводили с места на место. Вскоре после свадьбы пришлось ненадолго расстаться: он отправился на крейсер «Александр Нахимов» (на «Новороссийск» его переведут в марте 1955-го), а она осталась доучиваться.

Их дочь, Наталья Владимировна, плохо видит, поэтому родительских писем читать не может, смогла переснять и отправить мне лишь несколько из них.

Людмила:

«18.04.54. Ленинград.

Мой родной, я так рада, получила сегодня от тебя письмо. Уже начинала беспокоиться из-за твоего молчания целую неделю. Ведь всякие страхи лезут в голову. Всё ждала каждый день твоего звонка по телефону, но так и не дождалась. Почему-то всё жду и жду. И знаешь уже до чего дошла: слышу шаги по коридору – и мне всё кажется, что это ты. Сама ведь говорю себе, что это абсурд, но это уже у меня психоз. А вдруг тебя отпустили на несколько дней, и ты приехал! Иногда фантазирую: ты дома, приехал без предупреждения. Володенька, милый, ведь уже апрель перевалил на вторую половину, скоро кончится и останется уже не три, два месяца (до встречи. – В.Г.).

Мне так осточертела (грубо выражаясь) жизнь без тебя здесь одной. Но ты думаешь, я пала духом? Нет, живу занятиями, учёбой, твоими письмами, ожиданием, гоню время – в общем, запасом энергии и энтузиазма. Добрался ли ты наконец до корабля? До сих пор не знаю этого и волнуюсь. Но теперь, получив сегодня твоё письмо, немного успокоилась.

Получила вчера письмо от нашей дзержинской мамы (Александры Ивановны Писаревой. – В.Г.). По письму её поняла, что она не знает обо всех твоих злоключениях. Ну и правильно, ей этого всего знать совершенно не нужно. А от меня не смей ничего скрывать. Я должна быть в курсе всех твоих событий. Договорились? Но об этом тебе, кажется, говорить не нужно. Кто же ещё будет с тобой всё переживать, если не я? А мама уже достаточно пережила за свою жизнь. Это ты правильно говоришь. Во вторник, 20-го, сдаю советскую литературу. Боюсь очень, но будем всегда надеяться на лучшее. Сейчас читаю, учу с утра до ночи. Уже в голове туман. Нужно перечитать было массу книг, прочла много, но всё же не все. Сейчас уже 9-й час вечера, а нужно ещё сегодня прочесть тетрадь с лекциями.

Уповаю на всевышнего, что духа ещё хватит на совершение сего подвига. Но всё же… Дорогой мой, пиши по возможности чаще. Я знаю, что тебе зачастую бывает там не до писем, но хоть по два слова, но пиши. Пиши обо всём подробно, если будет время. Ты же знаешь, что меня интересует каждая мелочь, связанная с тобой. Все домашние и девочки мои шлют тебе большой привет. Крепко-крепко целую, пиши, мой дорогой. Мила».

А это письмо Людмила написала уже из Севастополя, где устроилась на работу учителем русского языка и литературы. Крейсер, где служил муж, вышел в море. Она не была уверена, что он получит её послание, но надеялась:

«26.09.54. Севастополь.

Родной мой, я так скучаю без тебя. Не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя, но я не могу не написать тебе. Знаешь, такая тоска без тебя, просто руки опускаются – ничего не хочется делать, глаза ни на что не смотрят. Ещё в школе забываешься, а как домой придёшь, так и не знаешь, куда деть себя. Я так ждала тебя в среду, ушла на собрание, оставила тебе записку. Прихожу – тебя нет. Правда, мне в школе ещё сказали, что тебя, очевидно, не отпустят. Я уже приготовилась к этому, и всё-таки тоскливо стало, страшно. И ещё целую неделю тебя не будет. А тут ещё в школе маленькие неприятности. И от всего вместе какое-то ужасно подавленное состояние. Скорее бы ты возвращался, мне без тебя так трудно… За меня не беспокойся, у меня всё в порядке и благополучно. Очень жду тебя, скорее, скорее возвращайся. Пишу коротко, всё равно вряд ли дойдёт до тебя моё послание, ведь ты где-то далеко сейчас. Крепко-крепко тебя целую. Мила».

А это его короткие открытки. Такое впечатление, что он отправлял их почти каждый день:

«24/V-54 г., г. Севастополь. Дорогая моя, ужасно волнуюсь за тебя! Сдала ли ты экзамен, о котором писала. Пиши мне немедля, как ты себя чувствуешь. Через три дня ухожу в плавание. Будь здорова и не скучай. Береги себя. Крепко-крепко целую. Володя».

«25/V-54 г., г. Севастополь. Милуша, дорогая моя. Сегодня исполнилось два месяца, как расстались друг с другом. Ужасно медленно течёт время. Ещё остался 1 месяц до конца твоих экзаменов, а значит, и до нашей встречи. Жду с нетерпением тебя. В моей жизни есть кое-что новое. Напишу подробности письмом. Телеграфируй сдачу каждого экзамена. До скорой встречи. Крепко-крепко целую. Володя. Пиши, жду».

«27/V-54 г., г. Севастополь. Милушечка, дорогая моя. Сегодня последняя ночь в Севастополе. Завтра в полдень наш корабль снимется с якоря и уйдёт в заграничное плавание. Следи по газетам, возможно, будут писать. Всё готово для выполнения правительственного задания. Ляжем костьми, а не опозорим российского флага. Настроение бодрое. Впереди много неизвестного. Ты всегда со мной, и это придаёт мне силы. До скорой встречи, моя родная. Володя. Будь здорова и не скучай».

Обратите внимание на её слова: «Уповаю на всевышнего» и его: «Ляжем костьми, а не опозорим российского флага». Такое впечатление, что переписка велась не в 1954-м, а веком ранее. Да и происхождение у обоих соответствующее: он – потомок священников, она – из дворян. Обещание своё Владимир выполнил – российского флага не опозорил. Когда одни паниковали, другие – его братья по духу и чести – стояли насмерть, сражаясь за спасение корабля.

Перед глазами стоит эта сцена. Он надевает чёрные перчатки, чтобы избежать ожогов, произносит: «Приказ есть приказ», – и исчезает в недрах корабля, уходит в жизнь вечную, где молится за него сонм предков-священнослужителей, отец-исповедник, дядя Александр Писарев и двоюродный дед о. Евгений Анненков – пастыри, погибшие за веру. До рождения дочери оставалось три месяца. Год до того, как в машинном отделении найдут его останки в офицерском кителе и погребут в общей могиле на Братском кладбище Севастополя.

«Когда душа твоя тоскует»

На оборотной стороне фотографии лейтенанта Писарева, которую мне прислала Наталья Владимировна, увидел несколько стихотворных строк, написанных рукой Владимира для жены:

Когда душа твоя тоскует,
надежды гаснут как огни,
Над правдой клевета ликует,
кругом тебя враги одни,
Когда в борьбе слабеют крылья,
беда приходит за бедой,
И плачешь ты в тоске бессилья,
не забывай, что я с тобой!

Ниже: «Милочке от Володи. г. Ленинград. 23 ноября 1953 г.».

То есть подарил карточку невесте за месяц до свадьбы – в этом было что-то пророческое. Захотелось разузнать, он ли это написал. Оказалось, что не совсем. Лейтенанту принадлежала лишь последняя строчка.

На оборотной стороне фотографии лейтенанта Писарева – несколько стихотворных строк, написанных Владимиром для жены

Братское кладбище Севастополя

Некоторые считают, что автором стихотворения была Великая княжна Анастасия Николаевна Романова. Дело в том, что за несколько месяцев до гибели она записала его в альбом графини Гендриковой. Графиню тоже расстреляют, в сентябре 1918-го, а альбом сохранится. Но нет, написал стихотворение другой человек – Великий князь Константин Константинович Романов. Как оно оказалось у будущего советского офицера Владимира Писарева, можно лишь предполагать, но это кое-что говорит о тайной стороне его жизни. Приведу стихотворение полностью, в первоначальном виде:

Когда душа твоя тоскует,
Надежды гаснут, как огни,
Над правдой клевета ликует,
Кругом тебя враги одни,
Когда в борьбе слабеют крылья,
Беда приходит за бедой
И плачешь ты в тоске бессильной,
Не забывай, что Бог с тобой.
Пусть тяжело твоё томленье,
Пусть цепь страданий велика,
И все заветные стремленья
Оставить суждено пока,
Пусть слов не слышишь одобренья
И обездолен ты судьбой,
Не допускай в себе сомненья –
Не забывай, что Бог с тобой!

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска