В год 80-летия Победы в Великой Отечественной войне в нашей стране и странах СНГ было много значимых мероприятий, в том числе и в писательском сообществе. Одно из них – творческая встреча «Правый мир» в Сыктывкаре, в Литературном музее И.А. Куратова. Её гостем был Василий Дворцов – художник, реставратор, писатель и председатель Совета по прозе Союза писателей России. Сам он сибиряк, но с 2007 года живёт в Москве, работает в правлении Союза писателей и считается одним из немногих, кто пишет о войне – не только о Великой Отечественной, но и о недавних военных конфликтах. Сын потомственного офицера, он не оставался в стороне – был в Абхазии, в Чечне, в Южной Осетии, когда там «становилось горячо», всё видел своими глазами. «Единственное, в Приднестровье не был, – признался писатель, – хотя казаки брали меня с собой – не как корреспондента, а воевать. Но духовник меня не пустил».

С 2014 года Василий Владимирович не раз ездил на Донбасс и писал о защитниках Новороссии. То есть человек с опытом. И на творческой встрече обсуждалось, как можно писать о войне. О той, которая сейчас перед нашими глазами, и о давно прошедшей, которую мы знаем лишь по воспоминаниям уже ушедших фронтовиков. Ведь есть искушение всё приукрасить или, наоборот, очернить под видом «реализма», описывая события натуралистически, выпячивая грязь и кровь войны. Писательство – это одна из форм коллективной памяти, так что вопрос-то важный.

Во встрече участвовали известные в Республике Коми и России писатели и поэты: Надежда Мирошниченко, Андрей Попов, Наталья Стикина, Александр Суворов и другие. Был общий разговор, но для краткости представляем его в форме интервью.

Василий Дворцов

Понимание войны

– Василий Владимирович, в Сыктывкар вы приехали сразу после участия в ХХ Международном фестивале-празднике «Славянские литературные дожинки», который проходил в Белоруссии. Он ведь был посвящён 80-летию нашей общей Победы?..

– Сразу поясню: дожинки – это окончание жатвы, полевых работ, поэтому так назвали осенний фестиваль. Ещё отмечу, что в Белоруссии о Великой Отечественной войне помнят не хуже, а даже лучше, чем у нас, на ней всерьёз молодёжь воспитывают. Сами понимаете, война унесла три четверти населения Белоруссии.

– Вы там презентовали свою последнюю книгу о войне?

– Она вышла в прошлом году в Москве и переведена на белорусский язык. Это повесть «Счастье» – по названию города Счастье на Луганщине, который с 2014 года находился под контролем ВСУ и националистических батальонов и был освобождён только в 2022 году во время СВО.

– В Белоруссии СВО официально вроде бы не поддерживают, как бы нейтралитет.

– Да, и было странно, когда обсуждали мою повесть: говорили о любви, о дружбе её героев, аккуратно обходя главное содержание.

– Понять их можно: фестиваль же был посвящён не этой войне.

– Знаете, можно жить, сунув голову в песок, но окружающая реальность от этого не изменится. Исторически все войны против России связаны между собой. Объединённая Европа шла против нас и в 1812 году, и во время Крымской войны, и в 1941-м, когда Гитлер подчинил всех там, кроме Югославии и Англии. Европе нужны были наши ресурсы. И что изменилось? Зачем НАТО придвинулось впритык к нашим границам, фактически войдя уже на Украину? Конечно, сейчас война не такая, какая была в 41-м. Корректнее её сравнивать с советско-финской, которая была накануне, – когда удалось отодвинуть границы подальше от Ленинграда и тем самым обезопасить промышленные центры перед большой войной. Но это ничего не меняет, все эти события были частью Drang nach Osten – натиска на восток, которому мы противостояли.

Как и в 41-м, мы снова противостоим нацизму. И моя повесть – это история девочки-подростка, во время оккупации городка Счастье украинскими националистами проходившая искушение нацизмом. Ей противостоит родной отец, обычный русский человек, который помнит ещё Советский Союз. Что он может противопоставить обаянию нацистских ритуалов, национальных песен, романтике безбашенных боевиков, расовой гордости? В повести отец терпит, ждёт и любит – пока родная дочь сама не увидит разницу между красивыми словами и преступными делами. И она это видит в финале.

Что касается наших братьев белорусов, то их, как и нас, объединяет в единый народ память о Великой Отечественной. Но одной памятью о Великой Отечественной жив не будешь – история ведь продолжается, и отсидеться в стороне не получится. Это касается многих и у нас в России – тех, кто не хочет понимать или боится понимать суть происходящего. Мы не хотели воевать, оттягивали конфликт, но всё равно пришлось в него вступить. А когда вступили – тут уж надо идти до конца.

– О Сталине говорят, что его заслуга не в том, что под его руководством победили в войне, а в том, что после победили в обеспечении мира. В истории России ведь часто бывало, когда мирные переговоры нивелировали наши победы – дипломатия отдавала всё просто так, по доброте или по недомыслию.

– Да, после капитуляции Германии наши западные союзники много чего хотели и требовали от Сталина, но в итоге в Восточной Европе был выстроен мощный буфер из соцстран и на десятилетия воцарился мир. Прежде такого не было в тысячелетней истории России. Но после распада СССР этот буфер рухнул и всё вернулось на круги своя – нам приходится защищаться. Многие этого не понимают, живут прошлыми представлениями. А те, кто понимает, часто полагаются на авось. Сразу после 2014 года и событий в Новороссии у нас прокатилась волна патриотизма – я тогда участвовал в поэтических сборниках и видел это горение в стихах и людях. А потом пошло на спад. И сейчас прошло три года после начала СВО и чувствуется какая-то усталость в обществе. Враг может этим воспользоваться, так что надо ко всему быть готовым.

Знаете, бывал я в разных горячих точках, и самое страшное там – женские глаза, как они в тебя смотрят. Сжигает чувство вины, что ты приехал только посмотреть и потом написать. Эта женщина тебя принимает, готовит еду, её муж и сын воюют – а ты кто? Почему здесь сидишь и не идёшь её защищать? Но это особый опыт, надо видеть глаза в глаза. Поэтому и трудно понять.

Поэма о дедушке

– Не так давно, в 2021 году, у вас вышла книга о Великой Отечественной войне – «1943. Ковчег». Критики написали: «Повесть можно назвать книгой-первопроходцем в области отечественной художественной литературы о священниках на войне. В ней раскрыт духовный мир двух верующих людей, воинов-добровольцев: дьякона отца Димитрия и сына священника Антиоха…» Это так?

– Да, там есть про дьякона, который служил радистом. А про священников в Великой Отечественной у нас мало писали. Есть роман «Поп» Александра Сегеня, по которому, как знаете, был снят одноимённый фильм. Но там священник не на фронте, а в немецкой оккупации. Между тем мы знаем, что даже Патриарх Пимен, будучи иеромонахом, был призван на фронт, получил несколько ранений, войну закончил в звании старшего лейтенанта. Многих батюшек призывали из мест заключений. Некоторые, оказавшись в оккупации, шли в партизанские отряды. Это тема большая – до революции-то о священниках на войне много произведений было, и надо бы продолжить эту линию.

Эта повесть переросла потом в роман «Крещение свинцом». А как всё начиналось? Пять лет я заседал в различных жюри, каждый год вычитывал по 500-700 произведений молодых авторов. В том числе и в юбилейный год, 75-летия Победы, когда присылали на тему войны. И что поразило: у большинства немцы показаны добренькими – вот добрый фашист по головке русского ребёнка гладит, вот даёт ему конфетку. И ни слова про убийства. Извините, а кто в той войне убил миллионы наших детей? Кто создавал специальные лагеря смерти для детей и выкачивал их кровь для переливания своим раненым солдатам? Молчок – только образ добренького фрица, протягивающего шоколадку ребёнку. Это такая у нас идеология, вбитая в головы молодёжи. И я решил написать, как было на самом деле.

Сам-то я родился в Сибири, но мой дед-фронтовик – из кубанских казаков, и за основу я взял одну из армейских операций на Кубани – рейд дивизионной разведки по тылам, в ходе которого наши бойцы стали свидетелями фашистских зверств. Стал собирать материал, и мне местные краеведы и дети войны прислали воспоминания о фашистской оккупации. Честно скажу, полгода болел душой, начитавшись этих ужасов. Там и про карательные отряды, и про специально завезённых украинских полицаев, которые особо зверствовали. Не бывает добрых фашистов по определению, нацизм – это зло в чистом виде.

– Вы упомянули своего деда-фронтовика. Про него вы ведь поэму написали?

– «Правый мир» – так она называется. И здесь такая предыстория. Как уже сказал, я много лет заседаю в жюри творческих конкурсов. И вот что заметил: лет двадцать уже Россия переживает бум женской поэзии. На каждом конкурсе обычно в десятке лучших – два мальчика и восемь девочек. Такого количества прекрасных поэтесс ещё никогда не было в истории русской литературы. С чем это связано? Я выявил такую закономерность. Литературный дар развивается на примере предшественников, а кто у нас предшественники? Дети войны, потерявшие отцов. Поэты Юрий Кузнецов, Роберт Рождественский, Станислав Куняев и так далее. Писатели Василий Белов, Григорий Распутин… Ещё можно назвать критиков, актёров, художников. И всё это – сплошная безотцовщина. Что они видели в детстве? Своих матерей и соседок, которые на женских плечах несли все тяготы. И это отразилось на их творчестве. Я очень люблю Валентина Распутина, но не могу найти в его произведениях ни одного положительного мужского персонажа. Только женщины, образ матери.

– И как этот «женоцентризм» повлиял на поэзию?

– Да он на всё повлиял. Тема сложная, и тут можно долго дискутировать.

– А как вы различаете «женскую» и «мужскую» поэзию?

– Есть гендерная психология, там всё сказано. Мужчины мыслят, чувствуют иначе, это факт. Мужское творчество – оно формообразующее. У нас что получилось? С шестидесятых годов прошлого века поэзия русская перестала развиваться. Новые формы не создаются, только старые наполняются эмоциями. А это – вносить свои эмоции в готовую форму – лучше получается у женщин. Они достигают в этом совершенства, перед чем я преклоняюсь. Но нового-то ничего нет. Когда я поделился своим открытием с друзьями-литераторами, меня высмеяли. Но я так вижу.

– И как это связано с поэмой о вашем деде?

– Дело в том, что безотцовщину я очень хорошо понимаю. Родители мои рано расстались, и представление, каким должен быть мужчина, дал мне дедушка, который меня очень любил. Я ведь был у него первым внуком от старшего сына. Меня привозили к нему на каникулы – в забайкальский город Нерчинск, это примерно в 300 километрах от Китая. Профессиональный военный, он прошёл всю войну, был трижды тяжело ранен, последнее ранение получил во время Хингано-Мукденской наступательной операции – это когда быстрым броском в Маньчжурию наши войска окружили и разгромили семисоттысячную квантунскую армию, после чего японцы капитулировали.

После войны он продолжил служить в Забайкалье, а при хрущёвских реформах его уволили – до присвоения звания полковника ему оставалась пара месяцев. Предложили высокий чин в милиции, но дедушка отказался – завёл корову, овец, свиней в своём хозяйстве в Нерчинске и поставил на ноги шестерых детей, все получили высшее образование. И с детства перед моими глазами был пример мужчины, который умел воевать, трудиться и был центром большого рода. И я видел мужскую преемственность – ведь тогда был жив и его отец, мой прадед, в честь которого меня назвали Василием. Он дожил до 109 лет. Детство эгоистично, и я тогда не сознавал, сколько любви и заботы мне дед отдавал. А когда сам стал отцом и дедом, то вдруг понял – и такая тоска меня взяла, что не ответил ему любовью. Он ведь так за внука переживал! Когда меня младенцем-молочником привезли в Нерчинск, бабушка «для здоровья» влила в меня ложку с утиным бульоном, и я стал умирать. Отнесли в больницу. Отец простоял два часа и ушёл, а дед так и стоял, пока не промыли желудок… Да много чего было. Он меня впервые и на коня посадил. И разные умения дал.

Рейд разведчиков-кавалеристов. Иллюстративное фото; источник: livinghistory.ru

Чтобы исполнить долг перед дедом, решил я написать эссе о советской кавалерии, в которой мой дед служил. Там много интересного. Что удивительно, главным разорителем этого рода войск был сам Будённый – перед самой войной он стал ликвидировать конницу. К счастью, не успел. На Волховском фронте мой дед был командиром 4-го эскадрона, и я нашёл воспоминания о том бое, в котором он получил первый свой орден. С головой погрузился в материал: где стояли наши пушки, откуда шли немецкие танки, как ударил эскадрон, отсекая пехоту, как преследовал врага. Разбирался со всем этим – и тут наступил 2014-й год.

Пришли тогда первые сообщения о детях, которых бомбили с украинских самолётов. 13 августа они из РСЗО обстреляли детский пляж около города Зугрэса в ДНР. Били кассетными боеприпасами – весь берег реки Крынки был усеян телами раненых и погибших, в том числе детей. Националисты обстреляли и сам Зугрэс – снаряды упали на спортивный стадион и вечернюю школу, убив нескольких человек, среди которых был и ребёнок. Потом появились фотографии, как украинцы с самолётов бомбят Горловку, а дети прячутся в подвалах. Я тогда гостил у приятеля, который старше меня лет на 30. Он говорит: «Слушай, я же оттуда родом! И в детстве, в 1941-м, сидел под бомбёжками в Горловке. В нашем доме был очень хороший погреб, крепкий такой, кирпичный, и все соседи прибегали прятаться к нам. И вот такая картинка у меня в глазах. Бабка соседская, значит, за ногу сдёргивает вниз своего внучонка маленького, кричит: “Вась, молись Богу!” Он, ошалевший, кричит: “Боженька, дай хлебушка!” Она шлёп ему по попе: “Дурак, молись, чтобы бомба не попала!” Малыш-то не понимал, что происходит».

И вот тут, как говорится, был у меня сильнейший эмоциональный пробой. Какое там историческое эссе о кавалерии?! Что я пишу? Надо писать поэму, чтобы всю душу вложить в это. А как писать? После «Василия Тёркина» ничего нового и не придумаешь. Решил в песенном таком жанре, с запевами. Как деда, ещё юного, с Кубани в армию призвали, в кавалерию. Как на Дальнем Востоке он встретил свою любовь. Как во время войны ждала его жена с тремя детьми. И как он вернулся и ещё трое на свет появились. И так легко это всё из меня выплеснулось…

Что было дальше?

– Поэма не только была напечатана, но и стала учебным пособием для 1070 школ Кубани, на родине моего деда, – на уроках мужества изучается. И тут вдруг нашлись мои родственники, о которых я даже не знал. Когда родители расстались, связь с родственниками напрочь прервалась. А тут мой дедушка, после поэмы-то, словно ко мне их послал. Встретился я с двоюродными братьями и сёстрами – сразу родство в них почувствовал, обрёл большую семью.

И ещё мне такой знак был. Перед самой пандемией, во время которой собрания были запрещены, в Новосибирске в День Победы в Бессмертном полку участвовало 270 тысяч человек. Море людей! Я там, кстати, выступал с трибуны на центральной площади, потом у вечного огня. И вот в небе пролетели самолёты, прошёл парад – и двинулся по улице Бессмертный полк. Люди разных возрастов, национальностей, все светлые, со счастливыми улыбками. Я чувствовал: происходит что-то очень важное, пронзительно существенное. И вдруг вижу в небе орла. Он парит над нами. Явление редкое над Новосибирском – откуда же он взялся?

А у меня через всю поэму проходит образ орла – он и в начале появляется, и в середине:

Казак Василий, растирая пот,
Смотрел на набегавшего Ильюшку.
Что нужно человеку? Всё в краюшку –
Чуток землицы, двор, здоровый скот.
Что надо человеку? Правый мир,
Вот это небо, эти камышины,
Речная рябь, сливовица за тыном,
Курган, орёл да коники для сына.
Что надо человеку? – Правый мир.

Потом появляется над Сталинградом и исчезает. Потому что орлы не гнездятся там, где шумно, где взрывы. И возвращается в конце поэмы. Дед ведёт по полю коня, на котором сидит его внук:

Вполне даже обжившись на коне,
Внучок, как дед, смотрел из-под ладони
Как, чёрная на синем небосклоне,
Парит большая птица в тишине.
Орёл кружится… Значит, нет войны,
Нет свиста пуль, пожаров и разрывов –
Ведь он гнездо не заведёт без мира,
Не выведет орлят без тишины.

И вот в небе только что пролетели шумные реактивные самолёты, и вертолёт какой-то по-прежнему висит-гудит, а орёл появился, показал себя. И тут я понял: всё, своему деду я долг отдал. И не только ему, но и тем фронтовикам, которых видел в детстве в бане без рук и ног и кому мы подтаскивали шайки с водой. И тем, кто не вернулся…

Когда в 2022-м в Ростове-на-Дону в госпитале я впервые увидел наших раненых, без рук и ног, то сразу вспомнил тех фронтовиков. И подумал: «У их детей и внуков будет свой долг перед ними». История продолжается.

– В зоне боевых действий вам удаётся бывать?

– С поездками стало очень сложно – фронт там рыхлый, 50 километров от передовой не считается тылом. Поэтому никого не пускают, даже официальных представителей, в том числе и от Союза писателей. Там только армия.

Раньше на Донбасс удавалось часто ездить, в том числе и с Алексеем Полуботой, который был тогдасекретарём правления Союза писателей. Ещё в 14-м году он поехал в Новороссию с гуманитарными грузами, был военкором, и я с ним ездил туда несколько лет. А когда началась СВО, он пошёл добровольцем. В декабре 2023 года пропал без вести – в числе тех штурмовиков, кто участвовал в самых кровопролитных боях. Человеком он был удивительным, настоящим православным, готовым пострадать за други своя. Поэты обычно сосредоточены на себе, на своих внутренних переживаниях, а его хватало на всех. Например, благодаря ему народ узнал о замечательном русском советском поэте Николае Тряпкине. Песни-то на его слова в исполнении Кобзона, Толкуновой, Капуро все слышали – ту же знаменитую «Летела гагара…» – а кто написал, оставалось в тени. И Алексей организовал фестиваль имени Николая Тряпкина «Неизбывный вертоград», а также создал комиссию при Союзе писателей по наследию поэта. Сам он был очень мирным человеком, это видно даже по его фотографиям – такое добродушное лицо в военной каске, совсем не вяжется с обстановкой. Но не мог терпеть несправедливости, зла и поехал защищать Новороссию. Времена меняются, а русский человек какой есть, такой и есть.

Алексей Полубота. Фото: vkvideo.ru

Реализм и натурализм

– О войне с началом СВО стали много писать?

– Пишут. Завтра из Сыктывкара я еду в Петербург – пригласили участвовать в круглом столе, посвящённом современной «лейтенантской прозе». Думаю, меня там закидают камнями, поскольку этот термин я вообще не приемлю. Что значит «лейтенантская»? Почему нет «капитанской» или от лица рядовых, сержантов? Астафьев, например, не был лейтенантом. Различать-то надо не по воинскому званию, а по содержанию. И там, на круглом столе, я хочу затронуть важную вещь – что в военной прозе есть искушение от реализма скатиться в натурализм. Если почитаете, что сейчас пишут о СВО, то увидите этакий наигранный пафос натуралистических деталей, крови и ужаса. Всё это смакуется. Да, есть такой художественный приём сгущения красок, кафкианской абсурдизации реальности. Но это только приём, он не должен быть содержанием.

– А что вы скажете о романе-антиутопии «Эпоха мертворождённых» луганчанина Глеба Боброва? Он опубликовал её ещё в 2008 году, за семь лет до начала войны на Донбассе, и всё в точности предрёк. И детали там весьма натуралистичны – он сам рассказывал нам, что старался показать безобразный лик войны («Новороссийский дневник», «Вера», № 774, апрель 2017 г.). Разве он был не прав?

– Глеба я знаю по Союзу писателей, в ЛНР он возглавляет писательскую организацию. В романе у него страшный, но всё-таки художественный образ войны. Он, кстати, сам прошёл Афганистан, имеет награды и знает, о чём пишет. Я же говорю о натурализме за гранью художественности.

Попробую объяснить на своём примере. Вот когда я стал писать повесть «Счастье», то долго не мог перестроиться с публицистичности на художественность. Даже запаниковал: как я могу придумывать из своей головы об этом?! Но ничего придумывать и не потребовалось. Просто вжился, как бы вспомнил то, что видели другие. Вот девочка собирается в школу, прихорашивается перед зеркалом. Вот вести из Киева о «революции гидности»… Так вот представляешь и даже запахи начинаешь чувствовать. У каждого, конечно, по-разному. Но Господь даёт ощущение, понимание, и рождаются образы. Есть у меня в Луганске товарищ – Владимир Даренский, доктор философии и религиовед. Он, прочитав мою повесть, сказал: «Я знаю несколько таких историй. А ты о какой девочке написал?» Это была высшая похвала – вроде бы придумал, а получилось жизненно. И натуралистичности не понадобилось, чтобы читатель принял за реальность.

– А вам самому интересна военная проза?

– Конечно, я мирный человек. Хотя в Чечне меня даже в разведку брали, и я смог узнать, что почём. Это когда от страха даже обмочиться не можешь, потому что весь выпотел, по горам лазая, и воды в организме нет, одна соль на коже. Но мне важнее написать не об этом, а от лица мирного человека, как переживается эта война: о страхе, надежде, любви к ближнему. А ещё о ненависти. К сожалению.

Вот верил я в 14-м году, что на Донбассе все «наши». Но это было наивностью, ведь даже в коренной России народ разделён на три части. Одни – за Русский мир, как особую, свою цивилизацию. Другие – за Европу, за некие их ценности. А большинству всё равно. И вот такая сцена. Приезжаю в освобождённый Северодонецк, который выглядит как Сталинград, кругом развалины. Иду по улице, которую и улицей уже нельзя назвать. Сначала из руин появляются собаки – смотрят издалека умными глазами, оценивают и куда-то исчезают. Потом вижу кошек – они поближе подходят, разглядывают. Затем появляются какой-то старичок, старушка, и совершенно неожиданно из развалин выкатывается детская коляска, её толкает какая-то женщина. Она тоже, как тень, скрывается за развалинами. А я иду, фотографирую. И натыкаюсь на стайку подростков лет 14-15. По их взглядам понимаю, что подходить к ним не надо, и бочком так в сторону отхожу, ретируюсь. Почему? В их глазах: вот ты, оккупант, разрушил нашу мечту о Европе, а что принёс взамен? Они ведь воспитывались в постмайданной Украине на убеждении, что страна двигается в Европу, где светлое будущее, всё крутое там и современное.

Конечно, никто их в Европе не ждёт. Разве что в качестве рабсилы. Но у них в голове модель прекрасного будущего именно оттуда. А мы какую модель будущего им предлагаем? Да никакую! Сами её сформулировать не можем, хотя она есть, только невысказанная.

Сейчас очень важно, чтобы писатели и вообще творческие люди дали соотечественникам и тем, кто ими становится, образ лучшего, Русского мира. Я его называю «Правый мир». Необязательно он должен быть сытым, хотя это существенно. Главное, чтобы в нём были справедливость, честность и любовь в христианском, православном изводе. И важно, чтобы само общество взыскивало такой образ, а не удовлетворялось чернухой с экранов. Тогда всё и появится.

Вот здесь, в Сыктывкаре, был я в галерее, видел картины 70-х годов – и такой оттуда оптимизм прёт! Геологи идут по тайге, просторы, впереди великие открытия. Такая радостная энергия! Ведь было же это! Почему сейчас не можем? Да всё мы можем, только надо увидеть впереди это лучшее будущее. Хотя бы мечтать о нём. Из мечты рождается образ, а из образа – реальность.

Надо «заражать» людей красотой, как мы её видим и чувствуем уже не по-советски, а изнутри нашего глубокого Русского мира, в котором неразрывны красота, истина и добро. А ещё, чтобы красота стала прекрасной, нужна мудрость. Глупое не бывает красивым, не бывает добрым. Оно никакое. Нужен ещё ум, понимание правды, прикосновение к истине. Достоевский писал: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной». Я его понимаю, разделяю его эмоции. Но Христос ведь и есть Истина. Есть цельность красоты, правды и добра – она неразрывна, она реальна. И если суметь отразить это в художественном реализме, то будет благо всем нам. Как в соляном растворе, всё начнёт собираться вокруг этого, кристаллизироваться, утверждаться.

Главное – не отчаиваться. Одно время ездил я со своим пессимизмом к духовнику, архимандриту Иоанну (Луговских), выплёскивал свои горести: мол, что враги-то с нами делают! Он отвечал очень просто: «Вася, ну это их планы, а у Бога – свои».

Отец Иоанн (Луговских)

Неизъяснимое

По окончании встречи спросил я Василия Владимировича, рос ли он в верующей семье. Писатель ответил:

– В моей поэме о деде в казачьей песне есть такие строки:

Муж бесценный мой, шлю тебе привет
От родных, друзей, от соседей всех.
Будь всегда во всём предан партии,
Защищай Советскую нашу Родину!
Мы так ждём тебя – даже молимся…

Это почти цитата из сохранившегося письма от бабушки к деду на фронт. Сначала о партии, а потом «даже молимся». Дед был военным, офицером, и веру свою не показывал. Вот было на СВО: сорокалетний замполит полка уверял меня, что на войне атеистов нет. Я сомневался, а он так горячо доказывал… Наверно, так и есть. Но от деда мне это не передалось, и в доме икон не было. Хотя крестили меня в детстве…

Как я пришёл в Церковь? Это ещё в советское время было. Работал я в Челябинске в кукольном театре художником. Иду на работу, а там рядом с автовокзалом была единственная в городе действующая церковь. Поскольку с автовокзала доносился шум-гам, то на время службы железные ворота в храм закрывали. И вот прохожу мимо, чего-то притормозил, и дед, который ворота закрывал, спросил этак строго: «Ну ты заходишь или нет?» Я зашёл и первый раз в жизни попал на богослужение. И стал туда ходить – по субботам на вечерню, поскольку воскресную литургию ещё не понимал. А на вечерне мне хорошо было, как бы растворялся в ней. Потом узнал, что у этого деда-привратника нательный крест в виде розочки: на фронте в крест дважды пули попадали, грудину ему разбивало, но не убило – крестик спас. Вот удивительно, что именно он, фронтовик, меня в храм зазвал.

– И что дальше было?

– Из театра я ушёл, хотя моя оформительская работа ценилась – мои спектакли шли на ура, потому что научился делать светомузыкальную партитуру спектакля. Как сценограф поставил более полусотни спектаклей в разных городах Союза. Было мне тогда, в 1982 году, 22 годика. А тут стал работать при храме реставратором, и как бы все пути закрылись – в Союз художников и так далее. Но я-то свой путь уже знал. А потом началась перестройка – я увидел, что разваливается страна, что всё происходит несправедливо, неправильно, вместе с водой из купели выплёскивают младенца. И это меня ещё больше утвердило в выборе: надо спасать то, что мы понимаем под Святой Русью. И работа реставратора этому очень соответствовала. Товарищи по цеху меня не понимали: «Там что, больше бабок платят?» У художников-то два, так сказать, подъёмных рычага – деньги и слава. И я нашёлся, что ответить: «Знаешь, денег там нет, но зато за мою работу мне руки целуют». И вопрос был снят: «А-а, ну тогда понятно…»

Тогда же я познакомился с Василием Луговских, который с 1982 года работал кочегаром в епархиальном управлении в Новосибирске. Он, как и я, оставил мирскую работу и пришёл в храм. Но пошёл дальше меня. По благословению архиерея построил храм в родном городе Черепаново и после рукоположения стал настоятелем. Потом построил ещё один храм, в посёлке Могочино Томской области, принял монашество с именем Иоанн, стал духовником Свято-Никольского женского монастыря, затем наместником Свято-Преображенского монастыря. И вот он был моим духовником, пока не почил в 2017 году.

– Вам, как писателю, его духовничество помогало?

– Есть гении в творчестве, а есть гении духовности. И мне повезло, что жизнь свела с такими гениями веры. Это и старец Илий, и псково-печерские отцы, и архимандрит Иоанн. Подходишь к ним как пустой сосуд – и в тебя через них втекает… Просто физически это чувствовал. Помогло ли это писательству? С одной стороны, понимаешь, что наш физический мир очень хрупок, тонок, прозрачен – так что видишь за ним что-то нефизическое, неизъяснимое. И в этом проблема – словами-то не опишешь. А с другой стороны, всё просто! Отец Иоанн сам был простым человеком и умел так просто сказать, без мудрёностей, что неизъяснимое-то сразу понималось. Я попытался передать это в некоторых рассказах – не знаю, насколько получилось. Тут уж читателям судить.

(Рассказы В. Дворцова – в рубрике «Чтение»)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска