(Продолжение. Начало в №№ 957–962, 964–970)

Священник на иномарке

Из записок Игоря Иванова:

Священник на иномарке, тем более новой, – это, как правило, искушение для людей: мол, из пожертвований бедных бабушек себе «крутую тачку» купил. Даже если точно известно, что машину подарил состоятельный предприниматель, рассуждают так: значит, вместе через церковь тёмные финансовые делишки прокручивали и за это получил вознаграждение.

В бедно живущей северной деревне новая иномарка особенно заметна. Вроде бы и понимает православный человек, что священнику машина край как необходима, а всё же сомневается: мог бы и «Жигулями» обойтись! Но у Бога на сей счёт свои мысли, и Его пути – не наши пути.

…Возле скромного домика столовой, преобразованной в храм, мы стоим с отцом Ильёй и смотрим на отблескивающий ещё сравнительно новым лаком его автомобиль. Историю его появления батюшка рассказывает эмоционально, то и дело смеясь, иногда нервно:

– Что вот эта машина? Денег, чтобы купить такую, у нас даже близко не было. Ну, нет и нет. А тут как-то очередные выборы, и я говорю жене: «Смотри, электронное голосование в Москве сделали – мы же в избирательных списках по Москве, – давай проголосуем? Тем более там какие-то подарки разыгрывают – а вдруг?» Сказано – сделано. Я в предпоследний день проголосовал, она – в последний, показал ей, как на компьютере это сделать. На следующий день с утра сидим трапезничаем. Я говорю: «Матушка, а я десять тысяч выиграл!» «Хватит меня разыгрывать», – отвечает. «Я серьёзно! Вот мне прислали сообщение на телефон…» – «Тебе ещё и не такое мошенники пришлют. Смотри, доиграешься». Убедилась, что это правда, переварила эту информацию, а потом спрашивает: «А я?» – «Что ты? Хватит нам и одного небольшого приза, десять тысяч тоже деньги». И тут второе сообщение на телефон приходит. «Матушка, ты машину выиграла!» – «Тебе заняться нечем, всё шутишь?..»

Когда и эту информацию переварила, вдруг спрашивает: «А налоги?» Тогда «Рено Каптюр» стоил миллион четыреста примерно. Тринадцать процентов от этой суммы – для нас совершенно неподъёмно. Что же делать? Родственники предлагают, мол, давайте мы по дешёвке эту машину у вас купим. Но машина, конечно, в деревне самим нужна. Вот зуб заболел у дочки – надо ехать в райцентр, это два с половиной тысячи. Но ты попробуй ещё договориться на нужное время! Я говорю: «Маш, давай возьмём эту машину, продадим её и купим трактор, о котором ты мне говорила. А на оставшиеся подержанную “Ладу” возьмём…»

– Так на ремонт старой целое состояние уйдёт! – восклицаю я.

– Но тут такая арифметика получается: заплати тринадцать процентов при покупке, столько же при продаже иномарки, но самое страшное, что в конце года, когда автомат сосчитает наши доходы, нас снимут с детских пособий, на которые мы фактически и живём. «Всё, отказываемся от такого подарка!» – говорит матушка. Обратилась к отцу Иосифу, наместнику Артемие-Веркольского монастыря. Он говорит: «Раз Бог тебе даёт машину, это же не просто так. А с этими налогами разобраться поможем…» Обратились к предпринимателям, собрали нужную сумму. А тут следующая проблема подкатила: надо на права сдавать и в автошколе ещё заплатить 70 тысяч…

– Так у вас ещё не было прав?

– Ни у меня, ни у матушки. Стали искать эти деньги – и снова нам Господь через людей помог. Наездили сколько положено учебных часов, сдали – я, правда, со второго раза. В конце мая я получил права, а через месяц поехали в Москву. Думал, поставим машину где-нибудь на окраине и будем ездить на общественном транспорте. Но какое там! – матушка напрочь по столице ездить отказалась, а мне пришлось по центру, в пробках, по страшному МКАДу, где надо гнать в чужом ритме, в поток встраиваться…

– Ну что ж, вся эта ситуация мне очень хорошо знакома: Господь всегда даёт, что требуется. Но ровно столько, сколько надо, даже чуток меньше, чтоб сам ещё постарался. И никогда больше.

– Конечно, Он же знает, как легко мы, священники, подсаживаемся на разные блага. И потому-то в этот раз Он даже не мне дал, а матушке.

По улице Фёдора Абрамова

Идём по улице Фёдора Абрамова, самой длинной в селе. В центре расставлены стенды уличной экспозиции «Возвращение к себе». Портреты и краткие биографии «деревенщиков»: Василия Белова, Валентина Распутина, Виктора Астафьева, Фёдора Абрамова, Василия Шукшина.

Абрамов по алфавиту первый. Начал было читать, да комары стали одолевать, долго на одном месте не постоишь. Рядом Государственный музей Фёдора Абрамова, аккуратный такой красный домик. Но он закрыт. На другом конце большой деревенской площади, наподобие пустыря, вижу весёленькую избу в три окна с тимуровской звёздочкой и какой-то мемориальной плитой на стене. Подхожу к дому № 114 поближе, читаю: «Музей “Дом брата Михаила”. В этом доме с 1957 года по 1975 год жил и работал над романом “Братья и сёстры” русский писатель Фёдор Александрович Абрамов». Внизу приписка: «Частный музей семьи Абрамовых, Владимира Михайловича и Анисьи Петровны. Основан в 2014 году».

Музей “Дом брата Михаила”

Тут какие-то ещё люди подошли, сформировалась такая импровизированная экскурсионная группа. Из дома вышел крепкий, тщательно выбритый мужичок в бейсболке: «Вы ко мне? Проходите!» Что ж, прекрасно – поглядим послушаем. Сразу скажу, что ни разу не пожалели, что попали на эту экскурсию не экскурсию, скорее, в гости к Владимиру Михайловичу. Он племянник Фёдора Абрамова. Непередаваемы задушевные интонации, с которыми он рассказывал о своём дядьке, – такой рассказ о родном человеке недоступен любому, даже самому лучшему экскурсоводу.

Владимир Михайлович Абрамов рассказывает…

– Фёдор Абрамов весь год жил в Питере… то есть в Ленинграде. Сюда зимой приезжал лишь раза два или три. Но каждое лето с 50-х годков он жил в этом доме. Здесь писал «Братья и сёстры», «Две зимы и три лета». Роман «Дом» он начинал здесь, а заканчивал уже в своём домике. Его он купил у одной старушки: домик-развалюшка, избушка на курьих ножках. Я как раз вернулся тогда из армии и помогал его восстанавливать. Мы с ним жили душа в душу, но на этой стройке, помню, мне от него доставалось больше всех. Я однажды его отвёл и говорю: «Чего ты меня ругаешь? У меня же всё нормально получается». А он отвечает: «Если я буду чужого мужика ругать, он бросит топор и уйдёт, а ты-то свой, никуда не денешься». И в самом деле, мужики из бригады слышали, как он меня ругает, поправлялись и уже делали хорошо. Этот маленький зелёный домик и теперь стоит, рядом с ним могила дяди Феди. Он полюбил его всем сердцем, говорил: «Где там мой дом, занесённый февральскими снегами?» Делился он со мной, что есть у него желание построить настоящий большой двухэтажный пятистенок, на втором этаже сделать большой читальный зал, чтоб люди приезжали из России и удивлялись красотам Пинежья. Но вот внезапно умер, 63 года ему было только, самый расцвет сил для писателя.

– Вижу, что вас комары кусают, – прерывается Владимир. – Сейчас пойдём в дом… Вот только покажу вам амбар, где находились сусеки для зерна, хранились в сундуках посуда, шубы. А вот здесь стояла банька по-чёрному, и мы в неё ходили с дядей Федей.

 …Слушая племянника писателя, я тогда вспомнил запавшие мне когда-то строки Абрамова про веник. Обычный веник для бани. Сейчас вот покопался и нашёл этот текст из книжки «Трава-мурава», убедился – он действительно стоил того, чтоб о нём вспомнить:

«Ха, взял да наломал берёзовых прутьев, вот тебе и веник. Берёза! Как была берёза, так и осталась берёза. А веник-то настоящий у стариков бывалошных, которые в этом деле толк понимали, знаешь, что такое? Целая наука.

Во-первых, сроки. Заготовлять только после Иванова дня. Когда самый смак. И берёза эта твоя только начало. А потом ветка дубовая да ветка смородиновая. Для чего? А вот для чего. Смородина для запаха, а дубок для шлепка. Чтобы сразу все тридцать три удовольствия: и запах, и ласка, и щекотанье, и царапанье, и шлепки. Понял теперь, что такое настоящий веник?

Но это ещё мало – связал всё в одну кучу и готово. Веник надо распушить лопатой, да сложить друг с дружкой бородами, да положить в прохладное место, в сарай, к примеру, да сверху ещё загнетить гнётом. Вот тогда только веник получится. Пропитается своим соком, заморным станет. А не так, как у вас: на жёрдочку свешал. И в баню теперь входят, что перво-наперво с этим веником делают? Мочат, в воду пихают. А у нас дед, бывало, только сухим хвостался. Он сам в пару отмякнет. Понял теперь, что такое настоящий веник?»

…Тем временем Владимир продолжал:

– Каждое утро, вставая с повети, где все мы спали, он шёл делать физзарядку и обливался в любую погоду холодной водой, фыркал как тюлень. И Пинегу любил: в сентябре никто из верколят не купается уже, а они с тётей Люсей, его женой, спустятся к реке и посерёдке реки вплавь – до самого монастыря… Очень он любил Пинегу, говорил, что это единственная экологически чистая река в Архангельской области…

Мы, отмахиваясь от комаров, вроде движемся к дверям дома, но у нашего рассказчика на пути заготовлен «рояль в кустах»: козлы и пила-двуручка.

– Дядя Федя очень любил крестьянский труд. Эти ручки пилы сохранили тепло его рук. Людмила Владимировна, когда у неё болела голова, всегда прикладывала свежий пятачок осины. И боль проходила. Понимаете? Давайте каждому отпилим по кружку…

Осина тоже заготовлена. Он берёт в руку пилу и смотрит на нашу небольшую группу, в которой в основном женщины да детишки.

– Давайте я! – вызываюсь.

Веркола. Игорь Иванов и Владимир Абрамов пилят осину во дворе музея

Пилим. Не отрываясь от процесса, Владимир поясняет: «Если болит горло, залейте на ночь коры молодой осины – и пройдёт. Не смейтесь, говорю правду! Только осина должна быть свежей».

А я что? – я и не смеюсь. Но главное сейчас: если пилой шоркаешь, комары разлетаются.

Наконец мы у самого крылечка. Тут травка растёт, и Владимир, глядя на неё, вспоминает:

– Очень любил дядя Федя косить. С девяти лет работал на сенокосе. И когда в Верколу приезжали артисты, которые играли в пьесах по произведениям Абрамова, он учил их косить. И научил: траву более или менее ровно скашивали, да и коса у них уже не втыкалась в землю. Из Малого драматического театра как-то раз к нему в Комарово приехали такие соплюшки и сказали, что хотят ставить по его «Братьям и сёстрам» спектакль. Он изумился, даже волосы на голове поднялись. Прогнал их, но они приехали второй раз. А когда в третий раз приехали, поставил условие: прежде чем ставить, поживите-ка в Верколе, чтобы узнать говорю веркольскую, жизнь женщин, которые перенесли войну. И вот они жили в монастыре, сами дрова пилили, косили, варили… А лет десять назад сюда приезжали сорок китайцев, студенты-театралы, они ставили спектакль по Пушкину. Уже я учил их пилить, косить, дрова колоть…

– Ну и как они? Не безнадёжны?

– Им было трудно, потому что они из богатых семей. Но ничего, научились. Так что вот, дорогие мои, человек должен уметь всё или хотя бы представление иметь… Беритесь за всё, это для вашего же блага, – подводит итог Владимир, и мы заходим в дом.

По-пинежски – передызье

Мы заходим в дом, вернее в такой длинный коридор.

– Там подволока, налево поветь, сюда хлев, туда приворотье, откуда корова выходит из хлева на улицу. Все эти слова мелькают в романах Абрамова, – поясняет Владимир. – А этот коридор называется передызье – вход перед избой.

– Может быть, предызбье? – уточняет кто-то. – Если перед избой…

– Нет, у нас говорят «передызье»! Здесь каждая вещь знает своё место, и без неё никак не обойтись. Сначала инструмент. Это – плотницкая черта, чтоб паз получался ровный при строительстве дома. Старики не дураки были раньше, от них учиться и учиться надо. Этот отвес с надписью «А.А.» отца Фёдора Абрамова, дедки моего. Гирьке сто лет в субботу, если не двести… Хозяйские принадлежности. Утюги. Этот женский, а то – мужской, более тяжёлый. Брюки перед танцами очень хорошо ими было гладить. Грабли с зубьями из черёмухи. Почему из черёмухи? Потому что не ломаются. Вот самодельные коньки с верёвочками – на валенки…

В музее

Все вещи разошлись по рукам, я верчу в руках медный котелок, с которым племянник ходил на рыбалку с дядей Федей.

– Кажись, это заплатка? – обнаруживаю с удивлением. Непривычно. В наше-то время какие заплатки? – сразу на переплавку или на свалку.

– Да, котелок прохудился, заплатку и поставили – бедно ведь жили. А вот медный рукомойник, тоже залатанный. Заплатки в деревенской кузнице ставили. А это медная братыня – матушка хлебное пиво варила на престольный праздник, давала по пять-шесть глотков. Скажите мне, дорогие мои, почему медная посуда самая лучшая? Потому что убивает микробов! А вот сосновый короб – в нём хлеб не черствел. Понимаете?

Это «понимаете» я знаю откуда: от Фёдора Абрамова. У него, когда он волновался, в речи этих «понимаете» пруд пруди.

– …А вот кичига на сыромятном ремне. В деревне было три гумна, где обмолачивали своё зерно вручную, вплоть до 60-х годов. Гумно давали семье ровно на неделю, и нужно было успеть справиться. Матушка будила нас в три часа ночи: «Ребята, вставайте, сегодня наша очередь обмолачивать!» И вот мороз, колючий снег, мы идём обмолачивать своё зерно до полдевятого – до школы. Зерно в одну сторону, солому – в другую. Потом солому ещё били, она становилась мягкая, как шёлковая, и её добавляли в сено коровам. Так-то! – у стариков ничего не выбрасывалось.

По передызью мы наконец продвинулись к комнате, в которой работал Фёдор Абрамов.

Но прежде чем показать рабочее место писателя, наш экскурсовод показывает в угол:

– Здесь чуланчик. В хлеву холодно зимой, и когда корова приносила телёнка, его доращивали здесь два-три месяца. Мы, дети, очень этому радовались: он тут прыгает, крутится, а мы его гладим, чуть ли не целуем, кормим сами. Кто с малых лет с животными, у того душа добрее – это истина, дорогие мои.

– А запах? – уточняет Михаил. – Всё-таки жилая комната…

– Какой запах, это же телёнок! И меняли же подстилку каждые два дня… Я, по крайней мере, не помню, чтоб пахло как-то… Своя корова, тёлка, бычок, а Фёдор Абрамов посылал зимой из Ленинграда в Верколу сливочное масло. Зачем? Налоги были такие, что на семью из семи человек с утренней и вечерней дойки оставалось полтора-два литра. Честно скажу, жили очень трудно. И дядя Федя всегда нам посылал денежные переводы.

Владимир разворачивает листочек с сообщением, это перевод на 250 рублей старыми: «Здравствуй, брат. Посылаю денег на расходы. Письмо напишу позднее, сейчас очень занят. Будь здоров. Фёдор. 10 марта 1960 г.».

Стол писателя

– Здесь, в этом доме, дорогие мои, всё так, как было при жизни дядьки и при жизни отца, здесь как будто время остановилось, – Владимир обводит рукой сравнительно небольшое помещение, которое в городе назвали бы залой. Справа, как заходишь, – печь, слева – панцирная железная кровать, прямо – стол перед окном, над столом – репродукция «Неизвестной» Крамского, сбоку – комод с небольшим трельяжем, сундук и швейная машинка в углу, две прялки, шкаф по моде 60-х годов с косыми ножками… Нет, никак не скажешь, что богатая семья, но всё чистенько, достойно: скатёрки, клеёнки, занавески.

– Книжечка Пушкина была на его письменном столе – сами знаете, эти стихи помогают нам жить. А эту книжку с баснями Крылова подарила ему очень надёжный его друг – Нина Константиновна Мешко, которая почти полвека была бессменным руководителем Северного русского народного хора. Слышали, как хор протяжные песни поёт? За душу берёт. Когда дядя Федя получил Государственную премию СССР, он весь коллектив, 48 человек, пригласил в ресторан в Ленинграде с зеркальными стенами. Как же он называется? Не вспомню, ну и ладно… Так вот, они всю ночь пели, а люди через открытые окна слушали на Невском такой бесплатный концерт.

За этим столом работал дядя Фёдор. Окно было всегда открыто, и любой мужичок, проходя мимо по улице, мог остановиться, снимал кепочку и подолгу с дядей разговаривал. Лето, жара, душно, да ещё мы тут маленькие толчёмся – мать всё говорила: «Тише вы, тише! Дядька пишет!» А он 20-30 страниц напишет и как именинник ходит: день прожит не зря! Но уставал очень. Умственный труд ведь очень тяжёлый. Устанет и говорит матери: «Я на поветь пойду, полежу». Не знаю, спал он там или думу думал, но через час-полтора выходил оттуда уже свеженький и опять садился за работу. Дорогие мои! Это был человек, который с утра и до позднего вечера работал. Как нынче говорят, трудоголик. Понимаете? Работа была для него счастьем.

– А где его печатная машинка? – спрашиваю.

И приятно услышать, что «дядя Федя всегда пером писал». Может, оттого, что у меня отец-журналист в 70–80-е годы тоже только от руки писал и переписывал. Хотя и пишущая машинка электрическая была, и даже громоздкий телеграфный аппарат дома стоял – можно было прямо на нём корреспонденции стучать и сразу в Москву передавать. Но нет. А в то время в столицах многие уже сразу на машинке тексты шлёпали.

Людмила Владимировна Крутикова-Абрамова и Фёдор Александрович Абрамов в Верколе

Остаться живым

– Про войну дядя Федя не любил говорить, но на рыбалке иногда рассказывал. Когда началась война, он окончил три курса филологического факультета в Ленинграде. И в июле уже добровольцем шагал в гимнастёрке на фронт. Самое страшное, он говорил, что не хватало винтовок. Давали одну винтовку на двоих – на троих. Предупреждали: убьют твоего товарища, возьмёшь у него винтовку. Как всегда на Руси, наступление у нас было в открытом поле. Идёшь, а пули так и цокают по людям. Первый раз его ранило в сентябре. Батальон из 680 человек был разбит полностью, остался 21 человек. В том числе он. И то его вытащили раненого: пуля пробила плечо и вышла за лопаткой. Второй раз его в октябре 42-го года ранило – уже очень тяжело. Почему-то ему запомнилось, что немец был длинный, в очках, он успел выстрелить первым, и пуля оказалась разрывной. От потери крови и боли Фёдор Александрович потерял сознание. Похоронная команда уже бросила его в братскую могилу, и хорошо, что санитарка плеснула тёплой водой – он приоткрыл глаза.

(По правде сказать, я читал другую версию этого события – будто солдат после боя шёл с котелком, споткнулся, нечаянно пролил лежащему трупом Фёдору воду на лицо, и он очнулся, застонал. Но спорить и уточнять тут не стал – всё-таки рассказывает это самый близкий из ныне оставшихся родственников Фёдора Абрамова.)

– …Его достали из ямы и привезли в госпиталь. А там голодно, холодно; хотя двумя матрасами укрывался, но всё равно таял-погибал он. Однако мир не без добрых людей, за него заступилась в блокадном госпитале доктор-хирург: во-первых, она не дала ему отрезать ногу, во-вторых, выписала ему дополнительное питание – клёцки, такие катышки жмыха, это его и спасло. Вывезли его из Ленинграда по «Дороге жизни», и он долечивался в Вологде, в Ярославле. Потом дали ему отпуск по ранению на десять месяцев, и он поехал на Пинегу. Три месяца преподавал в Карпогорской школе. Здесь насмотрелся, как работают наши матери, зимой, в лесу, полуголодные…

Потому и сказал на встрече в «Останкино» в 1982-м, что это неправда, будто второй фронт был открыт в 1944 году, – «второй фронт был открыт русской бабой ещё в 1941 году». Там перед публикой он два часа сам говорил, два часа на вопросы отвечал, но в эфире оставили только полтора часа, притом всё самое острое вырезали. Обычно такие записи повторяли, а тут не разрешили…

В 1943-м его опять на фронт отправили – в военную контрразведку СМЕРШ, потому что после ранения, да ещё хорошо знал польский язык, мог читать и писать на немецком. Он рассказывал, как его в 1944 году отправили на Брянщину, где погиб полностью партизанский отряд из-за предательства. Обвинили трёх молодых солдат. И знаете, он нашёл главного предателя – им оказался пожилой человек, который работал в обкоме партии каким-то мелким начальником. И вот эти ребята, которых он спас, с благодарностью писали ему письма всю свою жизнь.

Памятные лица

На стенах в горнице множество фотопортретов в рамках, и в них же присунуты под рамку снимки поменьше – это привычно видеть в крестьянских домах. Такая семейная образница для всех, кого нужно помнить.

Владимир, указывая на снимки, объясняет, кто где, но у меня на имена-фамилии, родовые связи и иерархию, к сожалению, неразумение полное. Удаётся выхватывать только отдельные факты.

– У меня очень рано умер отец – история повторилась: у дяди Феди тоже родной отец рано умер. Феде было 2 годика, а отцу моему, Михаилу Александровичу, в это время – 16 лет. И всё воспитание Феди он взял на себя, вывел того в люди и дал образование. И дядя Федя называл моего отца «брат-отец». В романе «Братья и сёстры» главного героя он назвал Михаилом и дал ему три черты: трудолюбие, совесть и справедливость. Таким был мой отец. Он умер, когда я учился во втором классе.

Вообще-то, воспитывала всех пятерых детей в семье Абрамовых мать – Степанида Павловна, человек суровый. Братья у него были Михаил, Николай и Василий, а Фёдор был среди них самым младшим.

Степанида Павловна последние семь лет была парализована, и ухаживала за ней моя матушка. Согласитесь, не каждая невестка может семь лет ухаживать за свекровью.

Средний брат дяди Феди – геройский мужик, в начале войны уже имел два ордена и погиб при форсировании Днепра. Похоронен на острове Хортица в братской могиле.

Тётя Маша – сестра Фёдора Александровича – преподавала историю и русский язык. Средний брат Василий 12 лет был директором Подюжской школы, она теперь в честь него названа. У нас, у Абрамовых, в роду все педагоги, один я не выучился…

…А это глубоко верующий человек – тётка Таня. Всю жизнь проработала она в Сурском монастыре, а когда начался разор монастыря, жила вместе с нами, отец привёз её. Хотя она была пожилая, но работала лодочницей – перевозила детей, школа ведь была за рекой, в монастыре. Помню, как однажды отец ездил её искать: осенью в темноте потеряла ориентиры и её унесло рекой…

Родная кровь

– В 74-м году я ехал с учёбы из Горького через Москву. Вижу, везде афиши: «Фёдор Абрамов. Деревянные кони». Я так обрадовался! Я знал, что он всегда останавливался в гостинице «Россия». Там и нашёл их с тётей Люсей на одиннадцатом этаже, она как раз гладила ему галстук да сорочку. Он обрадовался, схватил меня в охапку. «Пойдём, – говорит, – сегодня у меня премьера в Театре на Таганке».

– Это когда Милентьевну ещё Алла Демидова играла?

– Говорят, спектакль потом пользовался большим успехом. Но я не знаю, я с ним не пошёл в тот раз, сказал: «Нет, дядя Федя, я проводить-то тебя провожу, а на премьеру не пойду». Юрий Любимов встретил нас: «Федя, ты чего меня с сыном-то не познакомил?» Кстати, хороший дядька, мы с ним мгновенно нашли общий язык – бывает же так, что не знаешь человека, а оказывается свой в доску. А дядя Федя ему говорит: «Это мой племянничек, но в жилах течёт у нас одна и та же кровь».

– А куда вы ехали?

– Ехал я в Архангельск, выучившись на водителя троллейбуса. Приехал, а там ещё линии не проведены. И я в Верколу вернулся, стал работать на автобусе.

* * *

– Хотите, дорогие мои, я вам рассказ дяди Фёдора прочитаю? – предлагает Владимир. – Я очень многие рассказики его наизусть знаю. Из «Травы-муравы» вам рассказ «На страду с того света». Это про моего отца…

Что ж, дело хорошее. Я перед поездкой на Пинегу в телефон себе произведения Фёдора Абрамова закачал с мыслью о том, что в свободную минутку почитаю (не случилось ни одной свободной минутки, увы), и тут рассказ этот быстренько у себя нашёл, а пока Владимир декламировал его, втихаря сверялся. Точно прочитал, почти слово в слово. Ну, некоторые слова заменил, но это неважно. А одно предложение пропустил: что сено для Михаила «было – всё».

Ну, сами судите, сознательно или случайно. Этот рассказик в изначальном виде у писателя выглядел так:

«Который уже раз снится всё один и тот же сон: с того света возвращается брат Михаил. Возвращается в страду, чтобы помочь своим и колхозу с заготовкой сена.

Это невероятно, невероятно даже во сне, и я даже во сне удивляюсь:

– Да как же тебя отпустили? Ведь оттуда, как земля стоит, ещё никто не возвращался.

– Худо просят. А ежели хорошенько попросить, отпустят.

И я верю брату. У него был особый дар на ласковое слово. Да и сено для него, мученика послевоенного лихолетья, было – всё. Ведь он и умер-то оттого, что, вернувшись по весне из больницы, отправился трушничать, то есть собирать по оттаявшим дорогам сенную труху, и простудился».

– Книжечку «Трава-мурава» вы обязательно прочитайте! – закончив декламировать, говорит Владимир. – Когда будет тяжело, когда не будет хотеться жить – прочитайте. И сразу поймёте, как жили люди и как надо жить.

Дядя Федя говорил: лечитесь красотой. Понимаете? Очень он тонко чувствовал природу. Даже я, проживший всю жизнь в деревне, так не видел. Бывало, идём, он остановит меня: «Владимир, остановись, такая красота!» И природа сама с ним дружила. На похороны приехало больше пяти тысяч человек, и все видели, как над гробом кружили три журавля, долго кружили – удивительное дело!

* * *

Нам с Михаилом известно, что в Архангельском литературном музее есть записка Фёдора Абрамова, написанная перед тем, как взяться за книгу: «2/II–83 г. Комарово. Господи, благослови, сегодня начал “Чистую книгу”». Её, написанную уже в последние дни жизни, передала музею жена писателя Людмила Крутикова-Абрамова. Больше ничего о том, верил ли писатель в Бога, нам неизвестно. Но вот в комнате видим: в красном углу висит икона. Спрашиваем у племянника о том, верил ли его дядя в Бога.

– Я как-то спросил его: «Дядька, а ты веришь в Бога?» А он вопросом на вопрос ответил: «А как ты думаешь, если бы я не верил в Бога, я бы остался в этой страшной войне живым?»

– Но он же партийный был…

– Партийный, но Церковь очень уважал. Говорил: когда встретишь батюшку, всегда сними кепочку и поклонись – от тебя не убудет…

* * *

Рассказывая о своём дяде, Владимир то и дело извиняется, что «приходится сокращать»:

– У меня много информации, а о Фёдоре Абрамове надо говорить много или ничего не говорить.

Рассказ уже прозвучал, теперь Владимир берёт гармошку и предлагает ему подпевать. И очень душевно, по-русски поёт-играет.

Однако детки уже устали, начинают ёрзать. Он угощает какого-то паренька подушечками – «любимыми конфетами Фёдора Абрамова, их у нас в магазине так и называют: “писательские конфеты”». Но не помогает, теперь дети просят пить.

Мамочки встают, благодарят Владимира Михайловича, прощаются. Но нет, мы-то с Михаилом ещё «не наелись» этого замечательного общения с племянником писателя. У нас есть ещё вопросы.

Фото с гармошкой

Михаил подсел поближе к Владимиру, который всё ещё держал в руках гармонь, и протянул газету «Вера» – чтоб представиться, мол, вот мы откуда.

– Газету-то «Веру» я видел, ведь в монастыре работал! Я ей верю – почти исключительно правда в ней.

– Скажите, а чья это была идея – создать музей Абрамова?

– Музей создала у меня жёнушка Ася Петровна. Она много документов нашла на подволоке. Отец был хозяйственник и каждую бумажку хранил. Дом этот пустовал уже больше десяти лет, и вот…

В это самое мгновение открылась дверь и на пороге показалась худощавая женщина учительского вида в платочке и очках.

– Вот она у меня! – воскликнул Владимир, привстав от неожиданности и отложив в сторону гармошку.

Оказалось, она только что вернулась из монастыря, где сейчас, будучи на пенсии, трудится экскурсоводом. После знакомства тут же в комнате, где писал Абрамов, мы и продолжили наш разговор. Как оказалось, хозяйка родом из Тельвиски, села на Печоре близ Нарьян-Мара, сюда приехала после окончания педучилища по распределению.

– Она уже обвыклась, всё-таки 47 лет уже живём, – прокомментировал эти сведения Владимир. – Помню, когда приехала, я сразу приметил её, понял, что такую красавицу нельзя упустить. Тогда многие на неё засматривались.

– Да, я красивая была, – подтверждает Ася Петровна, которая на самом деле носит красивое русское имя Анисья, прямо как из произведений Фёдора Абрамова. – За мной тогда бегали, но я отстранялась: перед глазами стоял образец мужчины, мой папа – который не пил, не курил. Володя если придёт на танцы, выпив для смелости, – я с ним танцевать не пойду. А познакомились мы, когда он забрался на кедр в монастыре и кидал в меняя сверху шишками. Так обращал на себя внимание. А кедры эти, по преданию, посадил Иоанн Кронштадтский. Володя ко мне в монастырь вплавь добирался из деревни. Придёт сухой, но вижу – бельё в руке мокрое…

– Да, когда человек любит, ему всё хорошо, и даже люди вокруг и деревья помогают, – ностальгически вздохнул Владимир.

– В монастырь? Тогда же он не действовал, – уточнил Михаил.

– Да, когда я ехала сюда по направлению, вообще ничего не знала ни про монастырь, ни про Фёдора Абрамова. Школа тогда располагалась в стенах монастыря, а кругом разруха. Но я увидела эти белокаменные здания, табличку «Охраняется государством» на братском корпусе и подумала: «Куда я попала! Как здорово!» И с того времени я всегда чувствовала там благодать. Здесь, в деревне, суета, нервозность, а как только переступаешь эту черту – реку, – там всё другое.

– А ваши ученики чувствовали эту благодать, как вы думаете?

– Думаю, что-то чувствовали, хотя и относились к этому по-детски легковесно. Вот говорили, что дети из нашей вспомогательной школы там что-то нехорошее делали. Но нет, ребята были хорошие, я думаю, что если они что-то и портили, то делалось это по наущению хитрых взрослых.

– А кем вы работали?

– Моя специальность – учитель начальных классов. Но, как это в сельских школах бывает, вела математику и черчение, русский и литературу. Пионервожатой была на общественных началах, само собой – учителем физкультуры, музыки, рисования…

– Расскажите, как вы с Фёдором Абрамовым познакомились?

– Сначала через его произведения. Ещё в училище я прочитала «Братья и сёстры» и сразу полюбила эту книгу. Сама фамилия Абрамова мне ничего не говорила, но он будто написал про нашу семью. У нас всё то же самое было: работали на сенокосах такой коммуной, всю жизнь корова у нас была и под коровой мама умерла в 66 лет. Жили в старом доме, где были только кровати и стол со стульями, не было даже шифоньеров. А о том, что Володя племянник писателя, я не знала. Перед свадьбой в 1977 году мы с Володей ездили к Фёдору Александровичу в Ленинград, а потом он приехал к нам на свадьбу в Верколу. Потом он ещё приезжал в деревню, и мы много общались.

– Вы сказали, что жизнь вашей семьи в Тельвиске была похожа на жизнь героев Абрамова. А место церкви и вере в ней было?

– Я всегда верила. У нас в селе была Богоявленская церковь, где мой дед был церковным старостой. По доносу его арестовали и в 1937 году расстреляли. Случилось это именно 25 апреля, в мой день рождения. Потом из церкви сделали дом культуры, но когда она действовала, церковные одежды и утварь ей жертвовал Веркольский монастырь. И меня Господь привёл именно в Веркольский монастырь: когда я в 1975 году приехала сюда учительствовать, то для жилья получила келью в братском корпусе. Оглядываясь назад, я делаю вывод, что это мой дед всегда вёл меня по жизни.

Хозяйка рассказала, как в 2000-х в школе стала проводить уроки православной культуры, начала знакомить учеников с жизнью святых, притом, чтоб у проверяющих вопросов меньше было, мол, пропаганда православия в светском учебном заведении, поручала рассказывать о святых самим деткам. Вспомнила, как первые чтения в память Артемия Веркольского организовала для детей. Школьники опрашивали старожилов о чудесах от св. Артемия и готовили самостоятельные доклады. Были и намерения, которые не получили развития. Между прочим, Анисья Петровна заметила: «Я старалась всё объяснять себе и наконец поняла: если что-то хочется, но не даётся, не идёт – значит, это тебе не надо. И всё, я больше не продолжаю двигать это дальше, переключаюсь на другое».

Завершая разговор, я предложил семейной паре Абрамовых выйти на крыльцо и сфотографироваться. Обязательно с гармошкой, которую так любил слушать писатель Фёдор Абрамов. Этот снимок, сделанный напоследок, – вот он, перед вами.

Вот они, добровольные хранители памяти Фёдора Абрамова

(Продолжение следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска