Встреча в Пикалёво

О том, что давняя наша распространительница газеты была в детстве узницей фашистского концлагеря, узнали мы далеко не сразу. Много лет уже отправляем из редакции пачки газет по адресу: «Ленинградская обл., г. Пикалёво, Морозовой Анне Петровне», а ведать не ведали о судьбе этой женщины. И вот нынче зимой решили встретиться с ней. Предварительно позвонили, чтобы договориться о встрече, но трубку Анна Петровна не поднимала. «Ну, как Бог устроит. Просто заявимся в гости, адрес-то знаем», – решили мы.

Анна Петровна Морозова

Приехали в Пикалёво. Первым делом заглянули в местечко Горка, где несколько лет назад отец Анатолий – батюшка с потомственной священнической фамилией Филонов (от слова «фелонь») – собирался построить храм. Сам он тогда служил в церкви, устроенной в фойе бывшего кинотеатра. Помню, зашли туда, а батюшка через большую лупу на длинной ручке записки за упокой вычитывает, старенький уже («Память о Пикалёво», № 632, март 2011 г.). Сводил он нас на Горку. С той поры мы здесь не бывали… Горка ничем не изменилась: как и тогда, катаются с неё мальчишки на ватрушках, на вершине стоит Поклонный крест. Впрочем, на вершине её не было тогда большой ямы – вырытого котлована. Видно, батюшка начал строительство, да не успел закончить.

Снова звоним Анне Петровне – безответно. Находим её дом, звоним уже в домофон: «Неужели её нет дома? А мы в такую даль ехали…» Крещусь незаметно от друга, с которым приехал, – ещё засмеёт меня, мол, раньше думать надо было, списаться, созвониться. Домофон сработал, дверь открылась.

– Вы из «Веры»? Господи! – на пороге встретила нас женщина в сетчатой шапочке на голове, какие обычно надевают повара. – Да проходите же!

Выяснилось, что телефон у неё отключён и вообще она делом занята – на плиту поставила опару, чтобы печь просфоры сразу на две службы; там же, на кухне, уже и планетарный миксер приготовлен.

– Запозднилась я, – сетует хозяйка, – день сегодня серый, долго спала. Ладно, думаю, никто меня не беспокоит, когда испеку, тогда и испеку. А видишь, тут гости какие драгоценные.

– А для какого храма печёте? Он у вас по-прежнему в фойе кинотеатра? Вроде бы собирались на Горке строить…

– Вы про Крестовоздвиженский, в кинотеатре «Мечта»? Да, раньше я туда ходила и газету «Вера» приносила отцу Анатолию. Деньги тогда собирали на новый храм, но их не хватило, и поставили на Горке часовню, вокруг клумбы насадили. Но часовня сгорела, и всё там разобрали, одна яма осталась.

Пикалёво. Крест на месте сгоревшей часовни

Отец Анатолий уехал к сыну в Тихвин и там скончался, он старенький уже был, и его заменил отец Пётр. Сейчас у нас отец Димитрий, он служит в церкви Воскресения Словущего, которую построил наш горожанин-предприниматель на городском кладбище, на месте старой церкви, которая сгорела в 1960 году. Вот я туда езжу. Недавно там православный центр построили с классами воскресной школы, и народа стало ещё больше на службах… Но пройдёмте в комнату, опара-то подождёт ещё, не убежит с плиты.

В комнате много икон. Висит и календарь газеты «Вера».

– А это ваша мама? – показываю на семейные фотографии в рамке на стене. Там вместе четыре фото: две женщины и двое мужчин. Одна из женщин одета по моде 30-х годов, другая – по моде 70-х, видно, что это сама Анна Петровна в молодости. А мужчины – Святейший Патриарх Кирилл и парень, похожий на Анну Петровну.

Дорогие сердцу люди: мама, сын, Патриарх

– Да, мама, перед войной. А вы уже записываете? – хозяйка кивнула на мой диктофон. – Подождите, я хоть шапочку сниму, да и причесаться надо.

Шутить в ответ, что мы не телевизионщики и, мол, какая разница, во что рассказчик одет, я не стал. У всего есть свои рамки. И рассказ о жизни – это же не просто так… Начали мы с самого начала, с родовых корней.

– Мы из-под Старой Руссы. Отец из деревни Пустой Чернец, где и я родилась, а мама из деревни Веряжа. В трёх километрах от Веряжи – село Коростынь с церковью Успения Богородицы, туда мои деды и прадеды ходили молиться. Мама рассказывала, что шли туда в одной обувке, а перед папертью переобувались в нарядное. Рядом с храмом были прекрасные сады. При советской власти этими садами завладел колхоз «Прожектор», и маминому отцу, Павлу Ивановичу Тибину, 1873 года рождения, предложили там место главного садовника. На что мой дедушка сказал: «Если бы ваша власть была с Богом, то я бы согласился». По доносу его арестовали 6 марта 1938 года, 14 марта Особая тройка осудила, а 18 марта расстреляли на полигоне в Левашово. Так быстро с ним управились. Было у него пять дочерей, и все разъехались кто куда. Ну а моя мама, Александра Павловна, вышла замуж за вдовца Петра Матюхина, у которого были уже дети. И вот жили они в Пустом Чернеце. А храм в Коростыни в советское время так и не закрыли, народ наш богомольный не дал. Храм красивый, на высоком берегу озера Ильмень. Бывали в наших местах?

– Коростынь… это древнее поселение ильменских словен, которые князя Рюрика призвали и Русь образовали, – начинаем с другом вспоминать. – А ещё был Коростынский мир, заключённый в этом селе новгородцами с Иваном III после Шелонской битвы, когда новгородские земли присоединили Москве. Ну да… точно! Мы же там были в связи с этой битвой и ваш храм видели – местный священник водил в него. А ещё там видели… тевтонский крест.

И сразу вспомнилось. Это в начале нулевых было, когда страна ещё не выбралась из ямы 90-х годов. Приехали мы в Коростынь, чтобы найти священника Николая Епишева, который водил крестные ходы на место Шелонской битвы («Але ты чега восхоте – молися», № 454, декабрь 2003 г.). И первое, что увидели с дороги, – большой железный крест на фоне озера. Был он внутри пустотелым и напоминал «балкенкройц», какие малевали на фашистских танках, подражая тевтонским крестам. Удивились мы. Глядь, оттуда, с мемориала, люди выходят, по-эстонски разговаривают – это они ко кресту цветы возлагали. А потом вот что выяснилось.

До войны в этом красивом месте был пионерский лагерь. Когда немцы пришли в августе 1941-го, то устроили в нём дом отдыха и госпиталь, где лечились в том числе солдаты дивизии СС «Мёртвая голова». Умерших хоронили рядом. В 1997 году на месте кладбища решили устроить мемориал, хотя местные вспоминали, что немцы после войны тела эксгумировали и вывезли на родину. Но очень уж красивое место, как раз для мемориала – берег огромного озера, линия горизонта сливается с небом, чувствуется там вечность. Уместно бы поставить памятник нашим солдатам 11-й армии Северо-Западного фронта, которые бились здесь с захватчиками, а не эсэсовцам. И народ наш, конечно, восстал, пришлось вмешаться губернатору, и ОМОН оцепил место открытия мемориала. Из-за скопления народа приехавшим на открытие немцам, в том числе ветеранам, бывшим солдатам вермахта, пришлось выйти из автобусов и топать к мемориалу пешком. Сопровождавший их оркестр стал играть советские военные марши и песни, и эксцессов не случилось. А потом неподалёку появился и православный крест – его установил отец Николай Епишев, уже много лет отпевавший наших солдат, чьи останки находили местные поисковые отряды.

В плену у фашистов

– Да, красивый в Коростыни храм, – соглашаемся с Анной Петровной. – Хорошо, что немцы его не тронули.

– В Чернеце, где мы жили во время войны, тоже был храм, Апостола Иоанна Богослова. Немцы устроили в нём гараж, а на колокольне у них была пулемётная точка. Когда они в марте 1944-го стали отступать, то взорвали и храм, и колокольню.

– Вам тогда сколько лет было?

– Годик исполнился. Родилась я в 1943-м на Анну Пророчицу, 16 февраля. К тому моменту отца в деревне уже не было, скрывался где-то у партизан. Наши-то его не мобилизовали, потому что он был пожилой, уже воевал в Первую мировую, и помню, в детстве мне рассказывал про каких-то австрияк и про осколок от снаряда. Родилась я, когда ему было 50, а матери – 39 лет. И от первой умершей жены у него были дети: две старшие, уже замужние дочки, и сын Витька одиннадцати лет, мой сводный брат.

– И что вам рассказывали? Как немцы вели себя в деревне?

– Когда они пришли, то жителей согнали в местный клуб и ветхие постройки, а сами поселились в их домах. Наш дом заняли лётчики – неподалёку, у деревни Нагово, у них был аэродром. И вот братец мой Витька повадился у них сигары таскать. Какой-то солдат заметил и начальству доложил. А немцы лютовали из-за партизан, и начальник приказал Витьку расстрелять. Мать услышала про «киндер капут» и слёзно, на коленях упросила, чтобы пощадили ребёнка. Пришлось ей на глазах у немцев выпороть Витьку, но зато живой остался.

В мае 1943-го немцы стали угонять русских на Запад. Под конвоем вели из деревень на железнодорожные станции стариков, женщин, детей, а также скот – коров, овец, коз. Так и мы оказались в теплушке, набитой людьми и скотом. Мы – это мама, я, Витька, мамина свекровь и наша корова Красёха. Еды и воды нам не давали, и пока ехали, несколько человек умерло. А нам корова помогла.

Сначала привезли в Литву. Как рабов, определили нас в частное хозяйство, но пробыли мы там недолго – хозяин-литовец отказался, мол, какие работники, женщина с двумя детьми. Бабушки с нами тогда уже не было, ей по дороге удалось сбежать. В общем, обратно нас немцам передал, а корову нашу, домотканые постели наши и всё, что у нас было, себе забрал.

Повезли нас дальше. Были мы уже без коровы, и я не знаю, чем меня мама кормила и как я выжила. Мама всё время молилась, у неё иконка с собой была. Привезли нас в немецкий город Галле в концлагерь, это недалеко от Лейпцига. Концлагерь был при авиазаводе «Зибель», где собирали фокке-вульфы, юнкерсы и другие самолёты. Из узников концлагеря там выжимали все соки, а потом убивали. Каждое утро маму под конвоем и под лай сторожевых собак угоняли на работу, а мы с Витькой оставались в бараке за колючей проволокой. На меня, грудного ребёнка, маме выдавали паёк, и пока её не было, Витька этот паёк съедал. И так почти каждый день. Что с него возьмёшь – он же ребёнок, кушать хочется. Удивительно, как я выжила! Рассказывали, что ручки и ножки у меня были тоненькие, как соломинки. И после войны я долго твёрдую пищу не ела.

Однажды Витька убежал на улицу, я одна в бараке осталась и к печке подползла, стала из неё золу выгребать. Платьишко на мне тлеть начало и сгорело. А сама я – живая, только животик обгорел, долго не заживал потом. Мамины соседки сказали: «Она у тебя несмертная – долго жить будет». И что интересно: мама рассказывала, что я никогда не плакала. Вот есть фотография 1945 года – я уже на ножках стою и за ушко держусь. Мама не могла понять, чего я за ухо-то хватаюсь. А у меня там был нарыв, очень болел, но я не жаловалась, и мама узнала о нём, лишь когда он лопнул и протёк. Потом у меня и по жизни так пошло: никогда не давала ходу своим эмоциям, спокойно всё воспринимала – и никогда не было конфликтов с людьми.

Снимки, сделанные в Германии 1 августа 1945 г. На фотографии слева маленькая Аня держится за больное ушко

В мае 1945-го нас освободили, попали мы в советскую зону оккупации. Пока суд да дело, мама устроилась на работу к Landwirt, к немецких фермерам-землевладельцам, – чтобы меня молоком отпоить и вообще всем нам поправиться после голодухи. Вместе с мамой на поле, на посадках, работал и Витька, достаточно окрепший. Уже лето наступило, а нас всё на родину не отправляют. Наконец сообщают, что надо идти на станцию, там эшелон формируется. Мама взяла меня, заплечный мешок и пошла. А Витька задержался – хозяева попросили его закончить лошадей пасти, привести их в конюшню, а потом, мол, будет свободен. Пришли на станцию. Много народа собралось. Ждём эшелона сутки, вторые. А Витьки нет, пропал. Мама попросила какую-то женщину меня подержать, вроде платок ей за это подарила, а сама побежала на ферму. Глядь, навстречу на лошади скачет Витька. Оказалось, хозяева его на замок закрыли, чтобы у себя в работниках оставить, но он через какое-то окошко пролез, лошадь взял – и был таков.

Потом был фильтрационный лагерь. Тех, кто на немцев работал, даже подневольно, особенно тщательно проверяли. Вернулись мы на родину только в сентябре 1945 года.

– Ваша мама не ругалась на советскую власть? – пришла мне такая мысль. – Ведь её отца за веру расстреляли, а потом эти проверки после немецкого плена…

– Была Победа. Россия победила германский фашизм. Радость у людей! В нашу деревню все угнанные, кто выжил, уже вернулись, и родственники нас ждали. Мне рассказывали, что родители двоюродных моих сестёр летом 1945-го отправляли их в нашу деревню пешком за восемь километров, чтобы узнать, приехали мы или нет. И вот мы приезжаем, такая встреча! И главное – встречает отец, живой.

Разруха после войны, конечно, была страшная. Ничего не хватало. Из игрушек своих помню «черепки» – осколки битой посуды – и тряпичную куклу, которую мама сшила. Любила я ходить к соседке бабе Дуне, портнихе, которая давала мне обрезки, тряпочки. А когда она однажды сшила мне платьице, то я просила обрезки от сшитого не давать другим детям, мол, эти тряпочки мне самой дороги.

 А мама всё не могла забыть нашу корову Красёху, которую присвоили себе литовцы. Без коровы нам было трудно жить. И она поехала в Литву выручать бурёнку. Те корову возвращать отказались. Тогда мама поехала в Вильнюс, где служил муж моей сводной сестры, он куда-то позвонил, и всё устроилось. Забрала Красёху, уже вечером вела её по лесу, тут трое мужиков напали, вот из тех литовских хозяев, и снова отобрали. Пришлось опять привлекать милицию. В общем, вернулась к нам Красёха.

Мамина иконка

– И как дальше сложилась ваша жизнь? – спрашиваю Анну Петровну.

– Подросла, в школу пошла. Новую нашу школу строили в деревне Нагово, там отец плотником работал, и мы туда бегали. А по пути были места боёв – много разного железа валялось, даже пулемётные ленты парнишки находили. Однажды я набрала полный подол каких-то графитовых «карандашиков», домой принесла, чтобы ими рисовать. Оказалось, что это части то ли запалов для гранат, то ли ещё что-то. И какое было горе, когда отец «карандашики» мои высыпал в заброшенный колодец.

На фото слева – мама Ани и брат Витя. На фото справа – Аня с братом Витей и мамой, 1947 г.

Одно время мы жили в Боровичах, где лесничим работал мамин дядя. Был там новогодний концерт, на скрипочке играла одна девочка – и так мне это запало, так захотелось научиться такую же музыку создавать! Но мечта не сбылась. После школы поехала я в Ленинград поступать. Там недалеко от Гатчины жил мой брат Витя. Он уже поездил по стране, даже на целине побывал. Ну и я с ним некоторое время покочевала. Вернулась домой и в 1962 году решила с подружкой поступать в политехнический институт в Калинин. Окончила его, стала инженером-механиком. Сюда, в Пикалёво, в строительный трест меня определили, квартиру получила, замуж вышла, сын родился. Ещё на шофёрские права сдала, много по командировкам ездила, даже на Урал, в Чебаркуль, забиралась. Но знаете, всегда хотела вернуться на родину отца и матери. Бывало, с братом поедем на машине, увидим озеро Ильмень – и так спокойно на душе. И говор местный слышишь, прям такой родной! Наши ведь как бы нараспев говорят.

– И в Коростыни в храм заходили?

– Да он и тогда был открыт, службы в нём не прекращались… Подождите, покажу вам.

Анна Петровна достаёт с полки старое потрёпанное Евангелие. Синодальное издание 1901 года. На форзаце пером написано: «Коростынь. Сие Евангелие Александры Павловской. От учительницы ученику…»

Мамино Евангелие

– Это, как я поняла, подарок ученику Михаилу, брату моего коростынского дедушки. Евангелие у моей мамы оказалось и всё время с ней было – пока глаза видели, до последнего часа. А ещё она не расставалась вот с этой иконкой, – хозяйка показала на образ на стене, украшенный веточкой вербы. – Она была с нами в концлагере, и мама перед ней молилась. Она думала, что святой с белой бородой на иконе Никола Чудотворец. А потом оказалось, что это преподобный Серафим Саровский, мне батюшка наш об этом сказал. Получается, она сразу двум святым молилась, и оба её услышали.

* * *

Ещё долго мы сидели в гостях у Анны Петровны. Поделилась она радостными впечатлениями от паломничества на Святую Землю, которую помогла устроить её родственница в Москве. О том, как, прочитав в «Вере» о переносе мощей Матроны Московской в Покровский монастырь, съездила туда и теперь там постоянно бывает. О Старорусской иконе Божией Матери в Тихвинском Успенском монастыре, которую особо почитает…

Сидели мы на кухне, пили чай, и обратил я внимание, что большая пластмассовая коробка с этикеткой «Цейлонский чай» уж очень старая, прям «винтажная» вещь.

– Там на донышке год значится: 1943-й, – подтвердила хозяйка. – Это немецкий футляр из-под чего-то. Их было у меня несколько, разных размеров, только этот сохранился.

– Ваш трофей с войны?

– Да, с того самого поля, где и «карандашики» собирала. А этикетку – это уже сама я наклеила. Не пропадать же добру, вот в хозяйстве и пригодилось.

Прощались мы как родные люди. Дай, Господи, здоровья рабе Своей Анне, несмертному ребёнку страшной войны.

Нынче весной ко дню 40 мучеников Анна Петровна прислала нам фото с просфорами и жаворонками

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска