Монах   Авраам (ЩИПАКИН)

 (Продолжение. Начало – в №№ 1000, 1001)

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

2000–2002 годы

В общем, стал я Германа из отпуска ждать. Какой-никакой, а всё-таки свой, фермерский, родной. Пока его не было, у меня срыв произошёл.

«Ушёл на ферму»

Дело в том, что новый бригадир перестройку затеял. Вокруг всё движется, пыль столбом, дым коромыслом – а я не понимаю, что происходит и что я здесь делаю. Стал настраивать себя на то, чтобы уехать, а нелегко уже – привык, прижился. «Надо, – думаю, – что-то такое сотворить, чтобы назад дороги не было». Для начала в воскресенье не поехал на службу. Переоделся в мирское – и сразу на причал, к пароходу, пока не передумал. Вещей не взял. А паспорт у благочинного хранился. Был помысел: «Не заходи, давай-давай прыгай на борт!» И другой, потише: «Что ж ты делаешь? Что ж ты делаешь?» Пошёл за паспортом. Видимо, искал уже невольно зацепку, чтобы остаться.

Навстречу братья после литургии и обеда по лестнице спускаются, фермерские среди них тоже, улыбаются понимающе: «Подрясник за что-то сняли, бывает». Я здороваюсь как ни в чём не бывало, иду дальше. Благочинного в кабинете не оказалось.

«Ладно, – думаю, – зайду пока к духовнику, попрощаюсь». А у него на двери маленькая такая бумажечка, от руки написано: «Ушёл на ферму». Меня так и прибило там, на лестнице: батюшка в выходной на ферму пошёл, а я бегу оттуда.

Исповедался у него на вечерне, и оставили пока на усадьбе, в себя прийти. Через пару недель вернулся на ферму. Но отношения с некоторыми братьями в коровнике надолго испортились. Они мне доверяли, а я сбежал, не сказал ничего. Предал.

Старая сказка на новый лад

Наконец Герман вернулся… и началась прежняя история, точнее продолжилась: он мне одно, я ему – другое. Но кое-что менялось потихоньку: вновь прибывшие его уже безоговорочно за старшего принимали. Меня это временами бесило, другого слова не подберёшь.

Он, конечно, взрослел, опыта набирался. И постепенно даже мне становилось ясно, что других вариантов в ближайшем будущем не предвидится. Лучше Герман, чем со стороны неизвестно кто.

* * *

Я тогда опять на кормлении был. Иногда раздор случался из-за ерунды какой-нибудь. Принёс он, например, как-то бутылочку пластиковую и говорит:

– Вырежи из неё мерный стаканчик для минералки с делениями на пятьдесят, сто и сто пятьдесят граммов.

Минералка – это соль с витаминными добавками, сокращённо минвит. Мы её в комбикорм добавляли при раздаче, всем по-разному – в зависимости от удоев и возрастных групп. Черпали на глаз крышечкой от герметика.

Сделать, как он просил, – делов-то минуты на две. Но я по привычке сразу в спор:

– Неудобно получится: отсыпать – досыпать, лишние движения…

– Сделай, пожалуйста, как я сказал…

– Да я лучше три разных сделаю!

Он рукой махнул:

– Да делай ты что хочешь. Я хотел, чтобы за послушание… – и ушёл.

Я три стаканчика вырезал, полочку для них специальную соорудил, лаком покрыл. Вроде удобно получилось, а радости нет.

* * *

Поездки на воскресные и праздничные богослужения сбивали с режима кормления и дойки, сдвигали их то в одну, то в другую сторону. Скотина, естественно, этого понять не могла и по-своему выражала недовольство. Братья хотя и понимали, но тоже нервничали, напрягались.

И тогда я стал пропускать богослужения. Казалось, пользы больше будет, если останусь, сделаю один всё вовремя: навоз уберу, стадо накормлю, подою и на прогулку выпущу. Даже азарт появлялся: старался успеть к возвращению всё закончить. Чтобы приехали, а коровки гуляют и в коровнике чисто.

Конечно, все были довольны. Кроме меня. Герман зайдёт в коровник, увидит, что всё сделано, улыбнётся:

– Привет тебе, трудолюбец!

А я молча навоз доскребаю, про себя сварливо думаю: «Уж как тут не улыбаться! Явились на халяву, молитвеннички».

Мыльные пузыри

Вот дорогое воспоминание. Жил я тогда наверху, на мансарде, куда потом Герман переехал. В очередной раз «накатило»: лежу в келье, озлобленный, в потолок смотрю, убедить себя стараюсь, что пора уезжать.

На дойку специально не пошёл, чтобы поняли все, какого ценного кадра теряют. «Сейчас, – думаю, – Герман прибежит, спрашивать начнёт, как себя чувствую, беспокойство изображать, слова правильные говорить – а в мыслях одно у него будет: когда же на работу выйду. Не угадал – не выйду, пускай выгоняют. А на прощанье ещё объясню ему, кто он такой!»

И вот слышу: заскрипели ступеньки на лестнице. «Ага! Иди-иди, нехороший человек… сейчас на свои места всё станет!»

Слышна молитва, негромкий стук, открывается дверь, заходит Герман. Смотрит на меня и… произносит именно те слова, которые я ожидал:

– Ты как себя чувствуешь?

Но содержание этих слов совсем не то: в них искреннее беспокойство, не фальшивое, не наигранное, и в первую очередь за меня, а не за рабочие показатели. Это обезоруживает, злоба ослабевает.

Не хочу, однако, сдаваться так просто, всматриваюсь, пытаясь найти, увидеть или хотя бы придумать намёк на лукавство, тень какую-нибудь… и не нахожу ни одной зацепки. Всё по-настоящему.

Камни, которые собирал так старательно, превращаются в мыльные пузыри, лопаются и исчезают.

Спрашиваю себя: «А чего я, собственно, с ума схожу? Нормально же всё».

Я бы так не смог

Летом 1999 года у нас на пригорке, где сейчас выгул для скота, стоял молодёжный казачий лагерь в палатках.

Одной из забав у них было раскачиваться на тарзанке и прыгать, кто дальше. Она была привязана к мощному сосновому суку. Не знаю, как они до него добирались, когда привязывали: сук был первый, ствол до него гладкий, метрах в пяти над землёй, не меньше.

В конце концов ребята уехали, а тарзанка осталась. Провисела она зиму под дождём и снегом, а потом захотелось мне толстую пеньковую верёвку в хозяйство прибрать – чтобы лошадь или бычка на выпасе привязывать. Хожу вокруг, не знаю, как до узла добраться, не могу придумать. Позвал Германа. Он верёвку потрогал.

– Эх, – только и сказал… и полез по ней вверх, как волк из мультфильма «Ну, погоди», на одних руках, ноги уголком держит, с улыбочкой.

«Да ладно, – думаю, – выпендриваться: как отвязывать будешь, если на этой же верёвке висишь?» Он долез до сука, перехватился, повис на нём, сделал аккуратный подъём переворотом – а сук толстый, неудобный для хвата, это не турник какой-нибудь, тем более на высоте пятиметровой. Я бы точно так не смог.

А он уселся поудобнее, узел развязал, верёвку сбросил, а спускаться не торопится – в капитана дальнего плавания играет: приложил ладонь козырьком ко лбу и, довольный, окрестности обозревает.

Первые опыты на сене

В то время все корма полностью (концентраты, сено и турнепс) завозили с Большой земли на плашкоутах. В дни разгрузки и завоза кормов на сеновал выходили все, кто мог, на дружные общие послушания.

Привозное сено иногда было не лучшего качества, влажноватое. В таких случаях приходилось потрошить тюки на дополнительную просушку. Ворошили его перед сеновалом пару дней, сушили, потом опять завозили на лошади, укладывали, трамбовали, пересыпали солью.

Весь обширный каменистый пригорок перед мостиком на сеновал становился золотистым от рассыпанного сена. На закате бродили по нему босиком притихшие фермерские братья и переворачивали сухую траву длинными самодельными сенными граблями и рогатинами. Занятие это успокаивало, было размеренным и плавным, хоть и довольно беспорядочным – каждый сам по себе.

И вот однажды мимо шли мужчина и женщина, постояли, посмотрели и говорят:

– Здравствуйте, мы из Смоленской области. Давайте покажем, как у нас в деревне сено валкуют и в копны собирают.

Показали… и пошла совсем другая работа, сообща. Поле покрылось ровными параллельными валками, которые потом быстро собрали в небольшие копны на ночь, чтобы вечерней и утренней росой не замочило. Красиво смотрелись они, отбрасывая тени в лучах заходящего солнца. А утром их опять на просушку раскидывали.

Труд в радость

А с 2000 года начались первые пробы по заготовке собственного валаамского сена на монастырскую ферму. Для конюшни, в то время немаленькой, подкашивали здесь и раньше, но явно недостаточно.

На ферме пионером в этом деле выступил конюх Валерий, пятидесятилетний мужик из Брянской области:

– Да что я, Мотеньке своей нормального сена, что ли, не накошу?!

Нашёл на чердаке три косы, выправил. И накосил, насушил и перевёз на своей ненаглядной кобыле тонны три зелёного пахучего сена, не сравнимого с привозным. Зимой я таскал его потихоньку для больных и новотельных коров.

Дальше – больше. Весной 2001 года, сразу после Пасхи, Германа назначили начальником всей фермы. И тем же летом Костя-тракторист на «Валмете» впервые скосил для нас большие поля, на которых сейчас Владимирский скит расположен.

В то время оборудования на трактор, кроме косилки и граблей, монастырь не имел, заканчивать работы надо было вручную. На ворошение, укладывание будущего сена в валки и копны переправлялись вечером с фермы на лодочке, на «Кефали». Рабочих рук стало не хватать, и Герман попросил о помощи на Центральной усадьбе.

Принуждения или какого-либо специального назначения там первые годы не было. На братской трапезе отец благочинный или его помощник объявляли о том, что вечером на сенокосе нужна помощь. И приходили помогали – кто мог, кто хотел, по желанию. Поэтому и труд был действительно братский, в радость. Это все чувствовали.

* * *

Ещё не прозвонил колокольчик, возвещающий окончание воскресной трапезы на Центральной усадьбе, ещё чтец продолжает толковать слово Божие, а помощник благочинного уже обходит столы под напряжёнными братскими взглядами, указывая, кому придётся остаться после обеда на мытьё посуды. Со стороны это было похоже на лотерею.

Фермерских обычно не трогали – все знали, что их и без того ждут долгая дорога, скотина и навоз. Но с некоторых пор отец благочинный стал требовать, чтобы и с фермы по воскресеньям оставался один человек на уборку. А кто у нас на ферме самый свободный? – конечно, Герман. Вот он и оставался.

Запомнилась сцена: в арке Святых врат отец игумен среди проходящих после праздничного обеда останавливает послушника – начальника фермы Германа. Тот в коротком рабочем кафтане с засученными рукавами несёт переполненные мусором вёдра.

– Герман, а ты почему здесь с мусором? Некому, что ли, больше?

– Вот именно, батюшка, некому!

* * *

В первые годы Германа легко можно было сбить в разговоре, огорчить грубостью. Он сразу замолкал, по-детски надувал губы и уходил, уклоняясь от спора. Мне это тогда казалось признаком душевной слабости, несовместимой с руководящей должностью. Никогда не видел его и даже представить не мог (и сейчас не могу) взбешённым, разъярённым или потерявшим контроль над собой. Но однажды он всё-таки сорвался.

Этому случаю я не свидетель, потому что в воскресенье опять на литургию не поехал. Мне рассказали: «Герман наш сегодня с благочинным поругался при всех прямо в трапезной!»

Переживал он потом очень сильно, как мне потом рассказывал невольный свидетель. Причину я не спрашивал. И так ясно: не за себя он вступился – за фермерских.

«Я раньше думал…»

Запомнился разговор небольшой, точнее даже фраза одна, Великим постом 2002 года. Мы тогда опять в одной келье жили, на мансарде.

Вечером после правила я засыпал, Герман молча сидел с чётками. Вдруг говорит:

– Я раньше думал, что монашество – это подвиги, отшельничество, пустыня. А теперь вот оно, монашество, на днях уже – и совсем по-другому всё…

На Страстной седмице, в Великую Среду, он принял монашеский постриг с именем Георгий.

«Муж двоедушен неустроен во всех путех своих»

А я за пять лет при монастыре так и не определился, хоть и надевал подрясник по праздникам. Первые два года в монастыре прошли безоблачно, вторые два – по-разному, на пятый – залихорадило.

Несоответствие между внешней формой одежды и внутренним «я» рождало постоянное ощущение нелепой игры, обмана себя и окружающих, пустой траты времени и необходимости побега. Фаза апатии неизбежно сменяла фазу активности точь-в-точь по сценарию МДП (маниакально-депрессивный психоз).

Герман имел возможность круглосуточно наблюдать череду моих настроений, поскольку первую половину 2002 года мы снова прожили с ним вместе. У них на втором этаже ремонт затянулся, а у меня как раз очередной сосед съехал. И Герман «временно» перебрался ко мне на мансарду. Заглянул однажды:

– Не возражаешь, если я поживу здесь немного?

Да так и остался. Несколько месяцев прошли на удивление мирно. Я уже успокоился насчёт него, в целом признал за старшего. Винить в своём неустройстве, кроме себя, было некого.

Герман (после Пасхи Георгий) вёл себя просто и по-братски. Пытался, как мог, помочь мне разобраться в себе, вытащить из уныния, подбодрить, расшевелить. Приглашал вместе сходить на пару дней в скит какой-нибудь с ночёвкой или с палаткой на берег Ладоги. Рассказывал о своих приключениях в горах, о современных кавказских пустынниках.

После тех рассказов и засел во мне впервые помысл о Кавказе как о возможном месте дальнейшего пребывания. А вдруг это именно оно и есть?

В марте Герман сменил мне послушание по моей же просьбе – назначил конюхом. Тот год был последним, когда на ферме держали лошадь, а иногда двух сразу – для работы и для пастуха.

Верхом до этого я пас довольно много, а вот запрягать и работать с лошадью не приходилось. И он показывал, как надо обращаться с мерином Радаром, упряжью и телегой. Это интересное занятие отвлекло и развлекло месяца на три. Потом опять началось уныние.

Зимой, после Крещения, Герман отпустил меня на месяц в Троице-Сергиеву Лавру и Нилову пустынь, а летом сам посоветовал и помог собраться и уехать на Кавказское подворье.

Назад не вернусь

Пять лет до тех пор не покидал я Валаама. Редкие вылазки в Сердоболь только подчёркивали оторванность от Большой земли и связанных с ней «больших» забот. Состояние, дарованное посреди Ладоги отсутствием средств связи и лишней информации, было совершенно особое, неповторимое, бесценное и, видимо, навсегда утерянное.

В самый разгар июля, полный надежд и мечтаний, двинулся я в южном направлении. Отец Георгий проводил на катере до причала. Мы плыли по внутренним озёрам на старом добром надёжном «Прогрессе». Я мысленно прощался с островом и его обитателями и был уверен: назад не вернусь.

Но, как обычно, вышло всё не так.

ТУДА И ОБРАТНО

2002–2003 годы

Вот говорят: «Мечтать не вредно». Я лично для себя ничего более вредного не знаю. Чем больше размечтаешься, тем сильнее обломаешься. Не сосчитать, сколько раз так было.

И эта попытка оказалась не исключением. Месяц спустя возвращался с Кавказа. Состояние – словно разобрали для ремонта, а собрать забыли. Не забыли, конечно, – просто начальник подворья выгнал. Не нашли мы с ним общего языка. Думал, как на ферме, свобода слова и мнений, но оказалось, что так – не везде.

На прощанье духовник отец Рафаил произнёс ласково:

– Алёша, тебе воцерковляться надо. Как приедешь, попроси, чтобы перевели с фермы в скит какой-нибудь.

«Воцерковляться надо», – а я уже три года как в подряснике. На улицах иногда «батюшкой» кличут, духовного совета спрашивают. Бывало, правда, и наоборот: «Ты под кого кóсишь, братан?»

«Бесславный конец»

Вернулся на Валаам, только не в скит – дали мне послушание «птичник» сторожить на Центральной усадьбе. От птичника там одно название – в этом длинном белом корпусе на окраине посёлка когда-то давным-давно кур держали. Потом их на ферму перевезли, а в освободившихся просторных помещениях разместились гараж, кузница, токарная и столярная мастерские, инструментальный склад. Движение вокруг с утра до вечера. А мне это послушание сторожа после «святой фермы» – как на пенсию отправили раньше времени.

Сижу однажды на скамеечке, размышляю, как дошёл до жизни такой. Вдруг на потрёпанном полугрузовом уазике фермерские подкатили, что-то выгружают-загружают, весёлые, оживлённые. Завидно мне стало, подошёл. Георгий увидал, сразу всё понял.

– Да-а, – протянул, – бесславный конец.

В больное место попал. Мог он так иногда, когда хотел.

* * *

Задело его, что я, когда вернулся, так ни разу на ферме и не появился. Уезжал ведь, можно сказать, с его подачи. Он тоже не сомневался, что я на Кавказе останусь, и другим об этом с уверенностью говорил. А тут я возвращаюсь – и не объясняю ничего, ферму стороной обхожу. У них на сеновале разговоры: «Ты его видел? Почему вернулся? Что говорит?» А Георгий сам ничего не знает, что его и задело.

А мне-то чего рассказывать, коли сам в расстройстве. Даже в баню в Смоленский скит я по длинной объездной дороге ходил – только бы с фермы никого не встретить.

Новое место – новые надежды

Но всё-таки совет отца Рафаила был услышан Свыше, и через месяц, в праздник Воздвижения Креста Господня, помощник благочинного отец Аверкий подарил мне новую надежду на неведомое:

– Решено тебя перевести в Никольский скит. Можешь переселяться.

Только вышел от него, как откуда-то с другой планеты Георгий нарисовался:

– О, ты-то мне и нужен! У нас свёклу убирать некому.

– Опоздал, – говорю, – не по адресу. В скит ухожу. И вообще, праздник сегодня.

– Нет, ты погоди, не уходи. Скит подождёт, мы сейчас этот вопрос с отцом Аверкием решим.

Через минуту выходит из кабинета – и молча мимо.

«Ну что, – думаю, – откомандовался, решáла? Иди сам собирай свою свёклу».

«А вы где были, братья?»

Шло второе лето освоения недавно возвращённых монастырю угодий. На сенокосе не хватало рабочих рук. И если в 2001 году на обширных полях, где сейчас расположен Владимирский скит, справлялись благодаря общим послушаниям, то в 2002-м добровольной братской помощи оказалось уже явно недостаточно: и сена прибавилось (потому что полей стало больше), и вдобавок кормовую свёклу впервые посеяли.

Особенно нелегко было найти добровольцев на полевые работы в воскресные и праздничные дни. На них приходилось идти, когда сразу после выходных ожидались дожди. Неубранное сено вновь намокало, требовало дополнительного труда, желтело, теряло полезные свойства. Снова среди братии зазвучало временами: «Да зачем вообще нужна эта ферма?», «Не монашеское это дело», «Развели тут, понимаешь».

– А что это, Георгий, у тебя вчера опять на поле женщины с открытыми руками работали?

– Паломники шли мимо, предложили помочь. А вы где были, братья?

«Вот истинно начальник фермы»

Жизнь в Никольском скиту поначалу захватила полностью. На ферме полгода не появлялся, некогда было, да и не хотелось. С Георгием почти не встречались, за весь последующий год лишь несколько раз виделись, включая праздники. Некоторые случаи запомнились.

Осенью мы с отцом Вадимом ждали навоз на скитский огород. Навоз с фермы привёз Георгий. Впервые увидел его тогда за рулём трактора (ещё «Владимирца»). В полинявшем пастушеском плаще, опоясанный офицерским ремнём, он был спокоен и ловок. Чувствовалось, что на своём месте. Впервые невольно подумалось: «Вот истинно начальник фермы…»

Рассказывал некий брат, как в своих воскресных прогулках по острову забрёл он как-то на ферму. А Георгий как раз со своими подопечными на Коневские озёра собирался. Брат к ним присоединился.

– Я просто умилился, – вспоминал он. – Здоровые тёртые мужики вокруг него, как в детском саду с воспитателем: «Отец Георгий, а эта тропа куда ведёт?.. Отец Георгий, смотрите, какой я гриб нашёл!.. Отец Георгий, а чего этот лицемер такое сказал…»

«Да какие на ферме могут быть проблемы?»

Зима в тот год была настоящая, морозная, без оттепелей. Ладога уже в декабре льдом покрылась, в январе машины на Сердоболь пошли.

Со смотровой площадки Никольского скита виднелся вдали в морозной дымке, примерно километрах в двадцати, остров Путсаари (остров Святого Сергия). В феврале засел во мне помысл: отпроситься, пока не начался Великий пост, на два-три дня, сходить туда пешком или на лыжах, заодно навестить двух бывших фермерских братьев, которые там жили в скиту Преподобного Сергия Валаамского. Прогноз благоприятный, наст ровный, крепкий.

Одному идти бы точно не благословили – мало ли что, связи нет. А вот вдвоём… Напарником и попутчиком, кроме Георгия, никого представить не мог. Пошёл спрашивать у скитоначальника.

– Можно было бы, только он не пойдёт сейчас, проблемы у них.

А я уже так далёк был от фермы, что подумал: «Да какие там могут быть проблемы, которые нельзя оставить?»

Новые впечатления постепенно вытесняли старые, всё плохое забывалось.

По «небесному телефону»

В скиту благодаря гостившему здесь в мае 2003 года брату Дионисию из Почаевской лавры я впервые попробовал подпевать на клиросе – и вдруг неожиданно увидел, уловил связь кружочков и палочек на нотной бумаге с исполняемым песнопением – настоящее открытие! Дионисий меня даже похвалил, чтобы подбодрить. Зря он это сделал – я уверился, что всё теперь понял и тоже так смогу.

В начале июня наш певчий отец Вассиан уехал в Питер на подворье, надо было просить, чтобы прислали кого-нибудь с усадьбы на ближайшую литургию. Я – к отцу Гедеону:

– Не надо никого просить, я сам спою!

– А ты сможешь?

– Ну-у, службу, конечно, слабовато пока знаю. А вот если бы Георгий приехал, мы бы с ним… – не успел закончить, Георгий собственной персоной по дорожке к нам поднимается, словно услышал по «небесному телефону».

Он согласился, приехал тем же вечером со своей нотной папкой, переночевал, подготовился. В Никольском скиту ему понравилось, сказал, что электричество, которого в других скитах не было, для учёбы хорошо. Я убеждал его (в своих целях, конечно) взять отпуск и провести его здесь, чтобы спокойно на практике изучать богослужение. Он говорил, что не может надолго ферму оставить. Я опять не понимал почему: жили ведь раньше без начальников…

Утром мы пели вместе с ним литургию первый и последний раз. Я был собой доволен. Георгий время от времени делал загадочные знаки рукой снизу вверх. Я так понимал: громче надо, смелее. Через несколько лет уже на братском клиросе узнал, что жест этот означает не «громче», а «выше». Не дотягивал я постоянно.

* * *

Запомнились две случайные встречи весной и летом того же года на усадьбе у кельи братского духовника отца Геронтия. Оба раза Георгий был чем-то опечален – на лице читалось, не успевал скрыть.

Меня, наоборот, распирало от радостного возбуждения, а от его потухшего вида – ещё больше. Весело кивал ему и проходил мимо, как будто в чём-то победил.

«Я здесь живу»

В июле Георгий сильно выручил.

Я из образованной, но нецерковной семьи, поэтому с родителями и родственниками в начале девяностых сложились странные отношения. Точнее, не стало никаких отношений. Пути разошлись, друг друга мы не понимали, но пытались «спасти и вразумить» каждый по-своему. Особенно с тех пор, как я по монастырям стал «прятаться». А потом, пообещав, что вернусь с Валаама через полгода, я постепенно совсем перестал писать и отвечать на письма.

Через пять лет узнал случайно, что отец умер несколько месяцев назад. До меня это известие в своё время почему-то не дошло. Естественно, что всех близких отсутствие реакции даже по такому поводу очень огорчило и удивило. Тогда вышел на связь – позвонил, написал письмо.

И вот летом 2003 года, после почти семилетней разлуки, они приехали вчетвером: мать и старший брат с женой и восьмилетним сыном. На палубе «Игумена Дамаскина» стояли немного настороженные: первая встреча с незнакомой монастырской жизнью.

С местами проживания на острове в разгар паломнического сезона всегда напряжёнка. Выражение «бронирование номеров заранее» я к тому времени благополучно позабыл. В небольшой Летней гостинице чемоданы в коридоре стояли. Комендантша (к сожалению, не помню имени, дай Бог ей здоровья) пообещала: «На улице не оставим!»

Матушку поселили, а остальным пришлось бы непривычно. Но они подготовились: взяли спальники, коврики и палатку, которую я советовал поставить, конечно же, в окрестностях фермы.

Георгий нас радушно встретил и сказал:

– Зачем палатку? Вот же отлично можно устроиться на старом сеновале, – и показал на пустовавшую тогда бревенчатую постройку, бывшую фермерскую конюшню. Учитывая надвигавшийся дождь, предложение было замечательное.

Андрей, Татьяна и Гриша провели на берегу озера Сисиярви несколько незабываемых дней. Георгий о них заботился: протянул провод для электрочайника, сам приходил чайку попить, поговорить, а однажды на катере отвёз брата с сыном на Предтеченский остров к отцу Науму; когда было время, гулял вместе с ними, рассказывал разные истории. «Он совершенно разрушил все наши представления о монахах! – говорил брат. – Настолько простой, открытый человек».

А ещё оказалось, что в те же дни на Валаам впервые приезжала Мария Яковлевна, мама отца Георгия, и они с моей мамой в Летней гостинице познакомились.

Объять необъятное

В сентябре Георгий попросил отца Гедеона отпустить меня ненадолго из скита на ферму. Они меняли потолок в коровнике – надо было помочь со сваркой огромных двутавровых балок перекрытия. И если за последний год я посещал ферму несколько раз лишь мимоходом, то теперь провёл на ней безвылазно пять дней. Ночевал по старой привычке на сеновале. Впрочем, не я один – народу вокруг сновало явно больше, чем имелось койко-мест в келейном корпусе.

Здесь надо сразу сказать, что не следует даже и пытаться сравнивать объёмы ремонтных работ, проводимых тогда и недавно, при капитальной реконструкции. В начале века денег на специалистов и материалы выделялось в десятки раз меньше и практически всё приходилось делать своими силами, руками тех людей, которых Господь приводил на ферму.

Мне показалось, что Георгий не рассчитал, размахнулся слишком широко, и увяз в бесконечной перестройке, из которой не успеет выбраться до наступления холодов. От прежнего пасторального уклада жизни не осталось и следа. Ферма напоминала потревоженный муравейник. А ради чего?

Ну, хорошо, коровник… Текущий ремонт, сколько помню, шёл почти всегда, но потихоньку. Летом на улице, зимой под крышей – под руководством инженера Германа Валентиновича Агапова, который сам первым брал лом или лопату при рытье траншеи или прокладке дренажа. Ремонт и замена потолка в коровнике, действительно, нужное дело: через потолок, если он ветхий, зимой больше всего тепла из помещения уходит. Заодно старые, прогнившие доски пола на сеновале необходимо заменить, чтобы тракторный прицеп с грузом выдерживали.

Но во что превратился келейный корпус?! По всем этажам во все стороны сверху-донизу протянулись по стенам, словно вены, красноватые штробы. Лестницы и коридоры того же цвета, густо покрыты мелкой кирпичной крошкой. Такое ощущение, что её уже не убирают – нет смысла, всё равно появится. В дверных проёмах качаются куски полиэтилена. Печи разобраны. Наша бывшая четырёхместная келья поделена стенкой на два узких пенала. Вместо старой доброй печки-лежанки стена пробита для второго входа.

Про общую трапезу под чтение «Житий святых» давно не вспоминают – нереально, когда трапезная рассчитана максимум на пятнадцать человек, а вокруг полсотни рабочих ртов и один трапезник. В ней вечный «шведский» стол, заставленный едой разного срока приготовления: заходи в любое время, бери что хочешь. На кухне «дискотека»: трапезник Сергий Шишов (его невозмутимость поразила больше всего) беспрерывно пропускает по кругу через три тазика тарелки и чашки, которые тут же возвращаются к нему для новой помывки.

Но что удивительно: народ вокруг ходит и трудится спокойный, радостный, весело шутит друг над другом и о гостях (то есть обо мне) заботится.

«Не многие делайтесь учителями»

Закончились электроды. А ведь я предупреждал! Иду искать Георгия. Ага, опять сидит с кем-то на пригорочке. Беседуют, видите ли, любуются на озеро, а работа стоит. Подхожу с претензией. У Георгия лицо такое, словно оторвал их от великого таинства. «Да ладно из себя духовного наставника изображать, – думаю, – твоё место на тракторе».

Как сейчас понимаю, 2003 год стал во многом переломным для фермы. Шло создание собственной кормовой базы, но не только. Живя в скиту, я пропустил тот год и не увидел, не уловил среди прочего, что Георгий постепенно становился реальным отцом для фермерских трудников.

Я не знал, что у него уже было благословение принимать откровения помыслов от трудников, что ради фермы он отказался от священства. Для меня он оставался хорошим братом, товарищем, но начальником… не дай Бог никому такого начальника.

Я по прошлому судил, и эта ошибка заметно повлияла на ход дальнейших событий.

(Продолжение следует)

 

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска