Монах Авраам (ЩИПАКИН)

«Современный человек, попадая в православный монастырь, зачастую сталкивается далеко не с теми ситуациями и людьми, о которых он читал, мечтал и надеялся здесь увидеть. Для кого-то эти неожиданные встречи становятся настоящим открытием, для кого-то – поводом к разочарованию, – считает автор этой повести монах Авраам. – Через монастырскую ферму, расположенную посреди живописного острова Валаам на Ладожском озере, проходило и проходит множество очень разных людей. Порой у них нелёгкая судьба, они грубоваты, прямолинейны, невоцерковлены. Но за грубоватостью нередко скрываются неизрасходованные запасы душевности и доброты, искреннее желание изменить жизнь в лучшую сторону для себя и своих ближних».

Отец Авраам (Щипакин) уже знаком нашим читателям – интервью с ним и несколько рассказов мы печатали («Одному как согреться?», № 982, октябрь 2025 г.). И вот наступил черёд большой его повести, в которой автор бесхитростно делится личным опытом и восприятием, откровенно рассказывая о своих ошибках, обретениях и нравственных исканиях между миром и монастырём в конце 90-х – начале 2000-х годов, когда он послушничал на Валааме. Эта повесть помечена как «незаконченная», потому что жизнь продолжается.

ПРОЛОГ

С отцом Георгием, до пострига Германом, у меня по-всякому было. Хорошего много и плохого тоже. Я ему и завидовал, и козни строил, и ревновал… Иногда думаю: «Из-за чего спорили-то? Могли ведь так хорошо прожить». Последние годы вообще параллельно прошли. А в конце вроде опять сближаться начали – и его не стало.

На Валааме мы с ним почти одновременно оказались: он в октябре 1996 года, я в декабре. Только он знал, куда и зачем шёл: по благословению старца-пустынника именно в это место, в монастырь. Молодой, здоровый, жизнерадостный, открытый. Самое главное – верующий. Я, наоборот, неопределившийся, мнительный, изрядно потрёпанный. Время от времени приходится слышать: «Мы забыли, зачем пришли сюда». Я помню: зиму хотел провести подальше от города, от проблем накопившихся. Думал, на Севере люди молчаливые, молчать научусь. Не угадал.

Ну, какой-то опыт церковный у меня уже имелся, и даже незабываемый. За пару лет до этого, повылетав отовсюду, шёл не знаю куда. Надо было до осени где-то время провести. Забрёл в Нилову пустынь на Селигере – с «беломором» в руке, с гитарой в другой, в сумке Кастанеда, Малахов, спальник и сухари. Думал, на недельку, потом на две… Но задержался на месяц – интересно стало. Потом перезимовать решил. Денег нет, в городе жить не могу, за городом не умею. А здесь крыша над головой и о еде думать не надо. Озеро красивое, лес, рядом деревня Светлица.

История самого монастыря изломана, как жизнь человеческая: «малолетка», концлагерь для поляков, война, госпиталь, опять концлагерь, опять тюрьма, затем дом для престарелых, турбаза… и снова монастырь. Разрушенные корпуса, в подвалах надписи: «Смерть сукам, привет ворам!», «Здесь сидел Паштет, 1929 год»… В темноте ранним утром при свечах негромкий молебен преподобному Нилу Столобенскому. Три иеромонаха, один инок, два послушника, человек десять-пятнадцать трудников. Каждый со своим, наболевшим. Почти всех «сносит» по очереди, по-разному.

Звёзды, месяц – прямо как в кино «Ночь перед Рождеством». Собака лает, кот на печке спит, куры у трапезной копошатся, две коровы по островку гуляют. Коров первый раз здесь вблизи увидел. Тёлку игривую испугался, за быка принял, на дерево от неё залез.

Открытия каждый день. Запомнилось, как огурцы на зиму солили. Перед этим на берегу потемневшие от времени дубовые бочки пропаривали от грибка и плесени: на дно укладывали свежие можжевеловые ветки, на треть заливали озёрной водой, загружали в них лопатой раскалённые камни из костра. Бочки сверху накрывали и обвязывали мешковиной – она вздувалась от пара, словно парус.

Под благословение к священникам первый месяц не подходил – ещё руки у мужиков целовать. Потом подошёл из любопытства. Потом исповедался первый раз в жизни, тоже из любопытства…

На пятый месяц, под Новый 1995 год, крыша съехала. Точнее, башня свернулась. Впрочем, к тому всё и шло в последнее время. Слава Богу, что оказался в тот день не в Питере, а в далёком монастыре среди озёр, лесов и людей хороших. В городе сам бы в психушку пошёл.

Исцеление пришло не сразу, спустя неделю, на Рождество через церковные Таинства: исповедь, на этот раз мучительную и неоднократную… и неожиданное причастие! Возвращение в жизнь было настолько внезапно и ощутимо, что явилось настоящим чудом. Сомнения просто исчезли в те Святки. С тех пор Нилова пустынь – моя вторая родина. А я стал считать себя православным.

Решил, что набрёл на бесплатный источник энергии, из которого можно черпать, когда захочу. Планировал жить на смене ощущений: летом тусоваться в своё удовольствие, а на зиму прятаться за монастырскую ограду, восстанавливаться. По слову одного из героев отечественного рок-н-ролла, «настоящий мужчина должен как можно выше подняться в небо и как можно ниже плюхнуться в грязь». Хватило на два года. Всё, чем жил, посыпалось, что-то неминуемое нависло сверху – и я сбежал на далёкий, казалось, остров. Думал, на зиму. Опять не угадал.

Валаам так и остался для меня третьей и последней обителью.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ НА ФЕРМЕ

Декабрь 1996 года

На Валааме я очутился 3 декабря 1996 года, накануне Введения. Полмесяца крутился по разным послушаниям. И почти сразу же захотелось на ферму. Во-первых, потому что в дальнейшей жизни пригодится (в городе ведь жить не собирался). А во-вторых, видел однажды, когда дрова у гостиницы колол: по дороге конь бежит, в санях монах стоит, снег клубится, борода развевается – как из сказки картинка.

– Кто это?

– Начальник фермы инок Василий.

20 декабря, ровно в день памяти дорогого мне Нила Столобенского, одеваюсь на послушание в рабочую трапезную. Вдруг явление в дверях кельи: молодой послушник, тоже словно из сказки, румяный с мороза, рукавицы за поясом. Перекрестился на иконы и го­ворит:

– Тебя на ферму перевели, поехали.

Оказывается, мечты иногда сбываются. Зимняя дорога. Сумерки. Лошадь фыркает. Верхушки елей плывут по небу. Лёжа в санях, смотрю на них из-под настоящего тулупа: «Вот она, новая жизнь начинается». Рядом бачки с пищевыми отходами, крышки негромко позвякивают.

Приехали. Внизу фонарь, на небе звёзды. Красный кирпич под оцинкованной крышей. Цинк режет глаз немного, хотелось бы более старинного. Но всё равно красиво.

Спускаюсь к келейному корпусу. Подъезд, на мой взгляд, излишне цивильный – ну да ладно, не всё сразу. Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, направо в конце коридора вижу полоску света за полуоткрытой дверью. Иду к ней зачарованный, заглядываю и… сказка кончилась.

Показалось, что попал в родную общагу: газовый цветок, лампы дневного света, две бритые физиономии, одна небритая у плиты и одна женская у окна. Откуда они на монастырской кухне? Где бородатые монахи из сказки? Где русская печь, керосиновые лампы и восковые свечи?

Небритая физиономия в шлёпанцах жарит что-то на сковороде в неурочное время. Остальные ждут: то ли яичницу, то ли когда исчезну из дверного проёма – явно присутствие моё здесь не в тему.

– Отца Василия как найти? – спрашиваю неуверенно, сипло.

– Какого отца Василия? – ухмыляется небритый.

Оказывается, инок Василий здесь совсем недавно сменил иеромонаха Василия – переходный период на ферме со всеми вытекающими…

* * *

О печке зря беспокоился: она стояла на месте – и её надо было топить. И керосиновые лампы имелись в наличии. И сеновал, как положено. Об этом я на следующий день узнал.

Поскольку со скотиной дела никогда не имел, назначил меня отец Василий трапезником:

– Приходи утром на кухню к семи, там всё покажут.

Прихожу. Никого нет, ничего не показывают. Сижу жду.

Через час-два заходят после утреннего правила, внимания не обращают, потом ещё двое, эти хоть поздоровались. Чай сами поставили. Разговоры у них нервные, движения порывистые. Отца Василия между собой «Васей» называют без всякого уважения. Это покоробило.

Чашки в раковину побросали, ушли, ополаскивать за собой не стали. И поползли помыслы: «А не послать ли эту романтику подальше? Зачем ехал сюда?»

* * *

Заходит ещё один. Молодой, кудрявый, в клетчатой зелёной рубашке, улыбается чему-то.

– Бог в помощь! – говорит.

Я в ответ кивнул молча: замолк тогда на месяц, наверное, пока был на этой трапезной.

Он чай пьёт, ходит туда-сюда, а потом и спраши­вает:

– А чего ты печку не растапливаешь?

– Не сказал никто.

Он как-то забеспокоился сразу:

– Надо, надо растапливать! Девятый час уже, в девять повар придёт, вода кипеть должна!

Надо так надо, начал я полено на лучину не спеша распускать. Он:

– Быстрее, быстрее, не успеешь! Где картошка?

– Откуда я знаю?

– Пошли, у Александра спросим.

Печка пыхтит уже. А кудрявого Германом звали.

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас… Александр, прости, здесь новый трапезник… – нырнул он в тёмную келью.

Оттуда: «Бу-бу-бу». Выходит:

– Пошли, покажу, Саша отдыхает.

Вчерашний трапезник, а ныне скотник-навозник с утра уже потрудился и не намерен тратить драгоценное время отдыха на инструктаж новенького. Чего тут непонятного: вода, печка, дрова… Вместо картошки макароны можно сыпануть для первого раза.

Идём вместе с Германом в коровник. Из открытой двери пахнуло тёплым и незнакомым. Нас встречает дружный вопрошающий взгляд монастырского стада, все враз обернулись – я польщён, давно не был в центре внимания. Позднее узнал, что ждали они, естественно, не меня, а кормящего скотника, который задерживался. Не оставляя времени на ответную реакцию, Герман уводит меня куда-то вбок и вверх по лестнице, ведущей в потолок.

Хлопает крышка люка, и мы чуточку подымаемся над суетой этого мира. На сеновале уютный полумрак, свет тусклых лампочек выхватывает из темноты старые, хорошо сохранившиеся, а потому очень красивые балки и перекрытия из лиственницы. Высокие горы сена со снежными вершинами. У подножия гор невысокий холмик, накрытый двойным брезентом, под ним подмороженная и подгнившая с краю картошка – на сеновале устойчивый минус. Набрав два ведра, возвращаемся прежней дорогой: опять хлопает крышка, снова дружный, внимательный взгляд выразительных коровьих глаз, теперь провожающий.

* * *

Плита на кухонной печи побагровела, можно ставить воду.

– Масла растительного не хватит!

Берём канистру, спускаемся опять на улицу, обходим корпус. С другой стороны дома на берегу озера две огромные лиственницы. Одна стоит прямо, вторая склонилась к земле, из которой вышла.

Мы стоим у закрытой двери бывшего «венского» погреба. Герман пытается открыть замок, но тот не поддаётся, замёрз.

– Отогревать надо, сейчас паяльную лампу принесу, – и он уходит.

Замёрзшее озеро, закрытая дверь, замок, покрытый инеем. Зябко. Возвращается Герман с паяльной лампой, долго разжигает её, лампа тоже холодная…

Смотрю на него сзади и думаю: «Зачем ему это надо, чего суетится-то? Точно с головой не всё в порядке».

Это вместо благодар­ности.

Почему так?

ПЕРВЫЕ ТРИ МЕСЯЦА

Январь–март 1997 года

Первое время мы с Германом редко пересекались. Потом меня в коровник перевели кормящим скотником. Стали чаще видеться, он конюхом был.

Иногда стадо на прогулку вместе выгоняли, иногда помогал ему кобыле фермерской Моте ингаляцию делать по рецепту Марии-ветврача: в тазике заваривали травы, тазик опускали в холщовый мешок, засовывали в него лошадиную морду и держали минут двадцать, разговаривали с ней, развлекали. Моте нравилось.

 По своему устроению

На утреннем правиле, после молитв, когда все по очереди здоровались друг с другом, у меня язык не поворачивался сказать положенное «Христос посреди нас», потому что не верил в это. Вечером на чине прощения мог поклониться со словами «прости меня», а утром кланялся молча.

И Герман поначалу думал, что я молчальник, обет какой-то дал. По своему устроению судил. Пока я рот разевать не начал.

«Буду теперь с вами жить»

А потом он к нам в келью переехал. Мы жили тогда с Мишей Фыном, китайцем с Вятки. Это центральная келья на втором этаже, только двери на площадку не было. Выход был в соседнюю комнату, в то время молельную, а оттуда в коридор.

И вот прихожу однажды вечером из коровника: на свободном топчане Герман сидит – на полочке уже книжки свои расставил, фотографии кавказские с пустынником Аввакумом.

– Благословите, – говорит, – братья, буду теперь с вами жить.

– А чего? – спрашиваю без умысла.

Он напрягся немного:

– Сам попросился.

Не сложилось у него что-то на прежнем месте. Через несколько лет он вспоминал об этом со смехом: «Я морду ему хотел набить!» И говорил это таким добрым-добрым голосом, что невольно думалось: «Да кому ты можешь морду набить?»

Суток не прошло…

Стали мы втроём жить. На второй день прихожу домой, он меня встречает:

– Надо, когда в келью заходишь, молитву читать, а то…

И начинает с улыбкой рассказывать, как бесы входят в человеческий облик. «Во, – думаю, – оттуда сбежал, суток не прошло, как заселился, и уже поучает». Специально стал молча заходить. Он ещё разок сказал что-то, потом перестал.

Ну, тогда я начал иногда при входе положенные слова произносить, я ведь знал их:

«Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас».

Форточка

Всё-таки втроём жить лучше, чем вдвоём. Об этом ещё отцами заповедано: «Живите или по одному, или втроём, но не вдвоём».

В первом общежительном уставе преподобного Пахомия Великого читаем: «Кельи устрой отдельные, в одном здании, и в каждой келии пусть живут по три».

Мне кажется, это потому, что, если между двумя непонимание или что-то не то начнётся, иногда сложно им самим между собою разобраться. А третий может помочь, уравновесить, на себя принять. Если захочет, конечно.

* * *

У нас случай был, когда мы с Михаилом вдвоём жили. Сошлись как-то с ним на том, что свежий воздух лучше, чем духота. И потом полмесяца в келье не топили. Потому что форточка была открыта постоянно. Мне казалось, что это он её открывает, а ему – что я…

Конец января за окном, крещенские морозы. Через неделю я не выдержал, истопил. Михаил увидел, засмеялся странно – показалось, что надо мной. «Ладно, – думаю, – победил».

На следующий день захожу – опять форточка открыта. Миша задумчиво так:

– А зачем печку топить, если форточку потом открытой держать?

Я юмора не понял, отвечаю:

– Ну, давай не будем.

И ещё неделю не топили. И разговаривать перестали.

В келье градусов десять было, если не меньше. Братья узнали, «подвижниками» звать стали. Начальник фермы лично зашёл проверить и поведал нам об опасности чрезмерных подвигов. Мы молча слушали: какие там подвиги – упёрлись друг в друга, как бараны.

Мне ещё терпимо: весь день на кухне у тёплой печки, в келье топчан у дальней стенки и спальник зимний. А у него послушания на улице, в лесу и место у окна. «Вот, – думаю, – закалённый, не то что я». Он в зимней шапке спал. Не знаю, что обо мне думал.

Через две недели Михаил догадался: форточку потоком воздуха вышибало, когда дверь входная открывалась. Со шпингалетом неохота ведь было возиться, просто так прикрывали.

 На иордань

Запомнилось, как мы втроём ходили окунаться в прорубь на Крещение: по зимнику километра два, поздним вечером, в темноте, после послушаний. Иордань в то время на Монастырской бухте устраивали, пока стоков не было.

Я бы один не пошёл, устал очень и спать хотелось. А они вдвоём насели:

– Давай подымайся, такой праздник!

Вышли, и вся усталость прошла. Луна полная, яркая, длинные тени от деревьев далеко тянутся по снежной равнине. Воздух чистый, действительно животворящий. Озеро временами гулко ухает под ногами – на морозе льдом сковывается. Герман с Михаилом на ходу тропарь запели. Я слов не знал – молитвослов мне сунули.

У проруби на выбор – лестница или оглобля. Мы выбрали оглоблю: двое держат, один висит на ней посередине, три движения вниз-вверх. Было холодно, стало жарко.

Домой как на крыльях возвращались. На память остались следы в молитвослове от снежинок растаявших.

Ночные звонки

У нас у каждого свой будильник был. Потому что все в разное время поднимались.

Михаил вставал перед общим утренним правилом, к семи, потому что весь день в зимнем лесу на заготовке дров трудился. Мне надо было к половине пятого в коровник на кормление стада.

А Герман, хоть и мог спать до общего правила, до семи, просыпался чуть раньше трёх. Их таких несколько человек было, они полунощницу в три часа ночи читали, чтобы как на Центральной усадьбе.

Правда, недавно я узнал, что читали они не вместе, а каждый своё место искал: кто в трапезной, кто в коровнике, кто в подвале – кто куда первый успеет.

Так вот, он вставал около трёх. А я спал до начала пятого. И он предложил однажды:

– Давай, если хочешь, я тебя будить буду, чтобы Михаила лишний раз звонком не беспокоить.

Он как раз к этому времени возвращался. И стал будить – аккуратно так, по-домашнему тихо. Я привык к этому, будильник ставить перестал.

Однажды, не помню почему, он не разбудил, я проспал – и первая мысль: «Ну, Герман!..» И только потом дошло, что не обязан он был вовсе меня по утрам будить.

Псалтирь

Герман любил Псалтирь. Захожу как-то в молельную, они с Виталиком-птичником обсуждают – одну или две кафизмы будут келейно читать во время Великого поста.

Он рассказывал, как на него ещё дома действовали некоторые стихи и выражения. Когда огорчение какое-нибудь случается, вдруг в псалме читает: «Окропиши мя иссóпом, и очищуся». А что такое иссоп? Горькая трава…

Или когда не может дело никак закончить (начнёт – бросит, начнёт – бросит, стыдно уж самому), тут читает: «И рех: ныне начáх». И начинает заново.

У меня по-другому было. Приходил после кормёжки как раз к началу утреннего правила, все уже собирались. Читали по очереди. Сначала утренние молитвы, потом кафизму. Молитвы ещё понятны, а Псалтирь – не очень. Зато можно посидеть немного, отдохнуть, расслабиться, прислониться спиной к тёплой печке…

Лавочки удобные. Чтение монотонное, убаюкивающее. Сидишь дремлешь под знакомый голос. Вдруг просыпаешься, а в это время фраза: «И летé, летé на крилý вéтреню» или «Аще взыду на нéбо, Ты тáмо еси, Аще сниду во ад, тáмо еси». И так врежется, что потом уже ждёшь, когда это место снова читаться будет, через три недели, по кругу.

Моя любимая кафизма была девятнадцатая, а у Германа – четырнадцатая.

Утреннее правило

Утреннее правило начиналось в семь и шло около часа. По благословению братского духовника отца Геронтия оно в то время на ферме было таким: утренние молитвы, одна кафизма, две главы Апостола, одна глава Евангелия. Апостольские послания читались на русском языке, всё остальное – на церковнославянском.

Затем прикладывались к иконам и здоровались друг с другом под общее пение тропарей и кондаков Кресту, Богородице, преподобным Сергию и Герману Валаамским, потом покровителям домашнего скота и птицы: священномученику Власию, мученику Трифону, бессребреникам Косме и Дамиану.

Евангелие читал старший, чаще всего отец Василий, который неизменно присутствовал, даже когда у него голова сильно бо­лела.

Однажды он в Питер уехал, при мне в первый раз. Я думаю: «Начальник уехал, значит, на правило никто не придёт, можно спать спокойно». Иду мимо молельной по коридору, а Владимир-дояр лампадки зажигает… Я так удивился.

Лично мне жаль, что лет через пятнадцать это правило отменили. Для новоначальных оно служило настоящей «молочной» пищей. Всё было понятно, все по-домашнему собирались вместе утром и вечером.

Потом изменения пошли «под монастырь». Те, кто их вводил, сами на ферму прибыли недавно, пробыли на ней недолго и покинули вскоре и остров, и монастырь.

А изменения остались.

Как в кино

Однажды февральской ночью корова разродиться не могла, за ветеринаром на усадьбу нужно было срочно ехать. Транспорт один: сани и лошадь. А той зимой слухи ходили, что волки с материка на остров по льду перешли, у кого-то собаку съели.

И вот послушник Александр Нальчика запрягает, Германа наставляет:

– Ты, если что, факелами отмахивайся.

Нож ему дал свой, топор в сани положил. Заготовили факелов: намотали на палки тряпок, керосином пропитали.

– Но-о, Нюся, пшёл! – скрылся Герман в ночную пургу.

Как в кино. Только волков не было.

Всё нормально прошло.

Нечего больше рассказывать.

 Вечные споры

Начальник фермы инок Василий хороший был мужик, без лукавства. Ему искренне хотелось, чтобы все жили дружно и правильно. Но не всегда получалось. Народ собрался разный, отрабатывали все по полной, без выходных, а потому дерзновение имели.

Одно время насущные вопросы отец Василий пытался решать накануне вечером, после правила, прямо в молельной, перед выходом на крестный ход. Иногда эти бурные собрания длились не меньше часа. Он – слово, ему – два.

– Надо, братья, то и то сделать…

– А ты пример покажи!

Вроде и вопросов немного, а согласия нет. Переругаются все, впору чин прощения снова проводить.

Мне тогда смешно было со стороны смотреть. Из-за чего страсти такие? Потом понял, позднее. Я ведь в гостях был, близко к сердцу не принимал. Самое лёгкое состояние: чуть что не так – уеду. А как остаться решил, сам с ума сходить начал.

И вот в этих спорах помню всех… а Германа не помню, как будто его там не было. А он был.

* * *

Неверно думать, что нестроения, непослушания, споры – признаки лишь последнего времени, а на Старом Валааме всё ровно шло. В первых изданиях жизнеописания игумена Ионафана II, при котором во второй половине XIX века была выстроена наша ферма, мы читаем:

«Однажды хозяин фермы, тяготясь своим положением, просил приехавшего к нему Игумена сменить его, жалуясь, что при таких трудах терпеть скорби и незаслуженные оскорбления от подчинённой братии для него невыносимо…»

 К звёздам

Переругаются все, потом договорятся до чего-нибудь; начинаем наконец на крестный ход собираться – на него тогда все ходили. На улицу выйдем, ждём одного, другого…

А хорошо ведь, Господи! Тихо, морозец на дворе. Угольком чуть тянет, как на вокзале, если печка в подвале топится. Такие звёзды! Обе Медведицы, Кассиопея, Орион, Млечный Путь…

Созвездие Ориона в честь охотника назвали, а нам оно крест напоминало. И к этому кресту мы поднимались каждый вечер с пением. Потом сворачивали.

Будет день, будет пища. Только звёзд таких уж больше не увидишь, слишком много подсветки стало.

«Утешение»

Когда накануне воскресных и праздничных дней все уезжали вечером на Центральную усадьбу, на всенощную, кого-то по очереди оставляли дежурным: сторожить, свет вовремя выключить на птичнике и в коровнике, а главное – сменить подстилку у коров: поднять их в одиннадцать вечера, сдвинуть навоз и вывезти, подсыпать свежих опилок – иначе к утренней дойке коровы грязные будут.

Герман, когда его смена выпадала, провожая нас на литургию, иногда просил:

– Братья, принесите мне какого-нибудь утешения с трапезы. Рыбки, например…

Я ему ничего не носил. Во-первых, слово это сильно не нравилось. Прочёл, что на Старом Ва­лааме «утешением» на­зывали что-то для же­лудка. Во-вторых, не хотелось с пакетом по столам ­побираться: подумают ещё, что для себя. Да и зачем продукты на ферму тащить, когда там и так всего полно?

Раза два я просьбы его игнорировал, а на третий тронуло что-то, решил порадовать. Только какое может быть утешение от рыбы? Взял ему, как положено, кусочек просфоры с чина о Панагии, в салфеточку белую завернул, несу.

Вернулись, иду в келью. И он как раз навстречу выходит.

– Я, – говорю, – тебе принёс кое-что.

Он обрадовался, заулыбался… потом увидел, что это кусочек маленький в салфетке, потух сразу – притворяться-то не умел. Он, когда огорчался, губы надувал совсем по-детски.

– Спаси Господи, – сказал тихо.

Всё-таки рыбки ему хотелось.

Фермерский конюх

Однажды он приходит румяный, восторженный:

– Я!.. Сейчас!.. На Нальчике!.. Галопом!..

Потом успокоился, рассказал, что всю жизнь мечтал галопом на лошади проскакать, в кино только видел – и вот сегодня впервые попробовал.

А я его за опытного конюха принимал – у него же получалось всё с упряжью: и молоко отвезти, и отходы привезти, и в лес за дровами съездить.

Ухаживать за лошадью, запрягать правильно, чтобы не натёрло нигде, за копытами следить – очень ответственное, непростое дело. Отец Василий ­хвалил Германа за то, что тот быстро управлялся. Учили его обращаться с лошадьми старший по коровнику послушник Александр и Мария-ветврач. А Сергей, начальник монастырской конюшни, хотел к себе забрать, договорился уже с благочинным, но отец Василий вмешался, не отдал.

Обыкновенная история

В день смерти своего отца Герман был свободен с утра, в келье лежал и читал жизнеописание святителя Игнатия (Брянчанинова). Увлечённо читал. Я захожу, а он:

– Слушай, Игнатий Брянчанинов в девятнадцать лет уже офицером был, а в двадцать в монастырь ушёл.

Через час захожу, он опять:

– Вот святитель Игнатий! В двадцать четыре года постриг принял, а через месяц уже иеромонах, через полгода настоятель…

Ещё через час:

– В двадцать шесть лет архимандрит!

Потом захожу: книжка лежит, Германа нет.

На вечернем правиле отец Василий спрашивает:

– Где Герман?

Александр отвечает:

– В скит к отцу Рафаилу ушёл.

Отец Василий помолчал немного:

– Спросить всё-таки надо было.

Я не ожидал, что Герман куда-то мог без благословения уйти. Не знал ещё ничего. Потом сказали.

Благословили его домой съездить, отца похоронить, матери помочь. Шёл Великий пост. Он, когда прощался, сказал:

– Надеюсь к Пасхе вернуться.

Прошёл пост, прошла Пасха, прошла Троица…

– Ну всё, – говорят, – не вернётся Герман. Закрутило. Не он первый, не он последний.

Обыкновенная история.

* * *

В сентябре 1997 года старшему на коровнике послушнику Александру от Германа письмо пришло. Писал он, что очень хочет вернуться, но пока не может. Сначала мать долго болела. А потом, чтобы подработать для дома, устроился красить портовые краны в Новороссийске. Работа на большой высоте опасная, поэтому что-то платили. На Валаам он вернулся к Рождеству…

(Продолжение следует)

 

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска