Светлана ЗАХАРЧЕНКО

С благодарностью М.А.

Я оканчивала медицинский колледж, за время учёбы в котором изучила разные дисциплины. Но мне не терпелось проверить себя на практике: смогу ли делать уколы, выдержу ли неприятные запахи, непременный атрибут любой больницы, и многое другое, о чём я не подозревала. И вот настал тот долгожданный день, когда наш курс отправили на практику. Я попала в республиканскую больницу и предвкушала, что буду помогать опытным врачам на операциях. Но оказалось, что моя работа заключается в мытье полов по палатам и подаче судна лежачим больным.

«Что ж, – рассудила я, – и это нужно делать». И приступила к работе.

В отделении было семь палат. Были и лежачие больные, за которыми ухаживали близкие. В последнее время ухаживающим разрешили получать за плату койку в палате, где лежит родственник.

Про молодую женщину, которая заботилась о больной Калининой из пятой палаты, я, пока не вышла в ночную смену, так и подумала сначала, что она купила место.

«Таня», – услышала я, когда вошла в палату мыть полы перед сном. Это говорила Калинина. Обыкновенная пожилая женщина, не привлекающая к себе внимания: тихая, спокойная. Я поняла, что она обращалась к своей родственнице. Женщина, сидевшая на стуле в ногах койки Калининой, тут же поднялась.

– Что, мама? – спросила Таня.

– Помоги сестричке, – тихо произнесла Калинина.

– Конечно, – согласилась Таня.

– Что вы! – опешила я. – Не положено это. Я сама.

Но Таня всё-таки приняла активное участие в уборке. Она поднимала стулья, вытаскивала судна из-под коек. Высокая, стройная, она ловко перехватывала стулья и аккуратно ставила их, ни разу не задев койки и не стукнув об пол.

В пятой палате из шести коек одна была свободна – видно, поэтому я и подумала, что на ней спит Таня. Но, заходя ночью в палату, увидела, что Таня сидит всё на том же стуле возле матери. Не знаю, спала ли она, потому что голова её была опущена на руки, которыми она облокотилась на железную спинку койки.

Эту же картину я наблюдала и следующей ночью. Таня читала матери перед сном, когда я зашла с ведром и шваброй. Мне даже показалось, что я перепутала и зашла не в палату, а в чью-то комнату, потому что от этих двух женщин веяло домашним уютом. Остальные больные в палате кто слушал Танино чтение, кто спал. Я растерялась: было нелепо шерудить шваброй под койками, но Таня, кивнув матери, закрыла книгу и легко поднялась со стула. И опять она ловко переставляла стулья и судна, и мне казалось, что рядом со мной незримо присутствует ангел.

Всю неделю во время моих ночных дежурств Таня помогала мне. Она не позволяла ухаживать за матерью, упреждая меня в попытках подать или вынести судно. Я не видела её раздражённой. А когда Таня обращалась к матери, её лицо освещалось изнутри каким-то неуловимым светом. Впрочем, Калинина так же смотрела на Таню. Каждый раз, когда я видела их двоих, меня не оставляло ощущение, что между ними существует какая-то тайна.

Однажды я пришла на смену пораньше и услышала, как в сестринской говорят о Калининых.

– Я бы так не смогла, – вздохнула молоденькая медсестра. – Знать, что мать умирает, и ждать смерти.

– Дура ты, она наследства небось ждёт, – ответила ей другая медсестра, поопытнее, из процедурной. – Третий месяц сидит возле койки. Не работает – значит, есть денежки-то у них.

– Откуда у них деньги? – возразила третья. – Были бы, так дочь койку купи­ла бы.

– А может, она экономит? – возразила ей процедурная. – Зато потом прокутит сразу всё,. после смерти-то матери.

– Ты бы язык свой придержала, – пристыдила её третья, – будто у тебя матери нет.

– Ну есть. И что с того? Сиделку бы наняла, – отпарировала процедурная. – Что теперь, обеим умирать?

– Ей ведь всего пятьдесят, – вздохнула третья.

– Кому? – спросила молоденькая.

– Да Калининой, – ответила та, – а дочке её – двадцать пять.

– Дочка эта чокнутая. Ей говорят, что у матери последняя стадия рака, а она врачу в ответ: «Я верю, что мама выздоровеет».

…Дальше я не слышала, о чём они говорили. Мне захотелось пойти в пятую палату, чтобы взглянуть на Калининых, судьба которых так взволновала меня. Я подошла к двери, но не осмелилась открыть её, потому что сквозь стеклянную верхнюю половины двери увидела: Калинины были в палате одни. Мать лежала, а Таня сидела возле неё. Они молчали, просто и хорошо молчали. Таня сидела к двери спиной, и я видела только лицо её матери. Что-то изменилось в ней, но что? И вдруг я поняла, что Калинина не старая женщина и что на щеках её появился здоровый румянец. Я постояла в оцепенении некоторое время, а потом тихо отошла от двери.

Выздоровела она или нет, я не знаю. Со времени моей практики прошло несколько лет, но я до сих пор помню пятую палату, в которой получила самый важный урок – урок любви – и узнала о чудодейственной, исцеляющей силе.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска