Выгостровская родня

С чем пойти к своей учительнице, которую не видел много-много лет? Цветы, тортик, а ещё книжка. Галина Семёновна Морозова в нашей поселковой восьмилетке преподавала русский язык и литературу, поэтому, конечно же, обрадуется книге, написанной её учеником! И вот со всем этим добром плутаю по Портпосёлку – окраинному району Беломорска, откуда открывается прекрасный вид на Сорокскую губу Белого моря. Здесь учитель поселилась, когда вышла на пенсию и уехала из нашего посёлка Золотец в город. Понятное дело, дома здесь благоустроенные, поликлиника рядом. А вот и её многоэтажка, крайняя – за ней сразу лес начинается. Хорошее место, будто и не в городе!

Галина Семёновна Морозова

У Галины Семёновны всё то же светлое лицо и добрые глаза, что и прежде. Пригласила в гостиную. Книжные полочки, фотографии по стенам, иконы.

– Хорошо у вас, – говорю, – и лес рядом, как у нас в Золотце. С детства помню: выходишь из дома, прямо у крыльца на лыжи встаёшь – и вперёд!

– Так у меня то же самое, правда одни только лыжные палки остались, – смеётся пенсионерка. – Про скандинавскую ходьбу слышал? Здесь, в Чернушке, специально для нас, ходунов, устроена трасса с освещением. И я гуляю там, как встану утром и вечером перед сном.

– А Чернушка – это что?

– А разве не знаешь? Чёрная скальная горушка в этом лесу, по ней и называется. Там школьные лыжные соревнования проводились, когда я ещё в школе училась, в 50–60-х годах, а сейчас лыжный парк оборудован, база «Метелица» – с раздевалками, с буфетом.

Я промолчал. Откуда мне знать? Парень я поселковый – весь мой космос в детстве был в Золотце. А когда после восьмилетки в Беломорске два года доучивался, то по городу не шастал, чтобы не огрести от портовской, кожинской и лесозаводской шпаны. Чужих там сразу били. Как, впрочем, били и городских в нашем посёлке. И про своего учителя тоже не знал, что она местная, в Беломорске школу оканчивала. У нас так-то всё приезжие были, по распределению. А у неё даже в деревне Выгостров, что в километре от Золотца, родственники имелись. Из старинной поморской семьи она. Будучи школьником, совсем этим не интересовался, а узнал лишь спустя много лет, когда уже покинул родные края. И вот теперь можно будет расспросить.

– Кто у меня в Выгострове? Так дедушка был, Матросов Иван Иванович, и бабушка, Анна Фёдоровна, – ответила Галина Семёновна.

– Матросовы – старинная поморская фамилия. Получается, ваш род здесь коренной?

– Никто уж и не помнит, может, и с основания Выгострова жили. Матросовы да Быковы коренные там. Василия Тимофеевича Матросова ведь ты помнишь? Он в 1976-м умер. Полный кавалер ордена Славы, сержант-разведчик, после войны был председателем Выгостровского сельсовета.

– Нет, не помню, – честно признаюсь.

– А Фёклу Ивановну Быкову? Хотя о чём я, она же в 55-м умерла. Вот была знаменитая выгостровская сказительница, за ней записали более ста песен, плачей и сказов. Более того, сама придумывала сказы. И кто теперь о ней помнит?

– На уроках литературы вы о ней не говорили.

– Может, и поминала, но это же было советское время, Миша. За нами строго следили, чтобы от школьной программы не отступали.

– Наверное, вы тогда и про Варварину церковь знали? Я вот только в 90-е годы о ней услышал.

– Знала, конечно. Выгостровские-то очень жалели о своей церкви. И вспоминали, как икона великомученицы Варвары по воздуху летела. Поднялась из порушенной церкви и канула в небесах.

– А кто это видел?

– Люди видели. А рассказала мне бабушка моя, Анна Фёдоровна Матросова, в девичестве Харитонова. Она сама-то родом из Кеми, и в Выгострове её звали Анна-кемочка. Маленькая была и круглая, как колобок. Её мама помогала мужу рыбу ловить, и они оба сгинули в море во время шторма. Детей много осталось, и по православному обычаю всех разобрали родственники. Аня попала к дядьке в Выгостров, в няньки. А дедушка мой, Иван, тоже сиротой был, его тётка воспитывала. И вот их, сиротинок, потом сосватали, слава Богу.

Иван Иванович и Анна Фёдоровна Матросовы

Оба были верующими людьми, в доме у них был большой иконостас. Бабушка каждый день читала толстенную книгу с серебряной застёжкой, это была Библия на церковнославянском. Когда мы, дети, у них ночевали, они при нас не молились, а вставали в четыре утра и читали правило с земными поклонами, по-старообрядчески. В посты даже рыбы не ели, только пресные лепёшки и печёные овощи – для этого специально выращивали много моркови, репы. Алкоголя в доме не имели, за этим бабушка строго следила. Она вообще старины держалась. Например, запрещала красить полы и клеить обои. Полы скоблила чуть ли не каждый день, и они были белоснежные и как живые. Но однажды дочка её незамужняя, тётя Маруся, всё же покрасила в своей комнате – удобней же их, крашеные, мыть, чем скоблить.

Их дом в Выгострове до сих пор стоит с заколоченными окнами. Крепкий. Сейчас он такой маленький, сирый – а в детстве казался мне огромным.

– Вы часто к ним в гости ходили? – спрашиваю Галину Семёновну.

– Не в гости, а рыбу носила из Сальнаволока. Отец вернётся с моря, с рыбалки, даст нам с братиком кошёлки с рыбой: «Отнесите дедушке с бабушкой». И вот идём десять километров вдоль Беломорканала по старой дороге. Мне шесть лет было, а брату четыре.

– Родители не боялись одних отпускать?

– А чего бояться? Если устанем, то на камушек присядем, отдохнём. Мы и не шпрекали.

– «Шпрекать» – это такое поморское слово? – удивляюсь. – Означает «спорить»?

– Думаю, оно после войны появилось, фронтовики привезли, как производное от немецкого «шпрехен». Но мать старалась всё же нас одних не отпускать. Приводила на базар, который в центре Беломорска был, где сейчас кафе «Речное», находила там выгостровских, торговавших молоком да овощами с огородов, – с ними и отправляла. У дедушки мы жили пару дней, и обратно тётя Маруся сажала нас в кузов машины, на которой шлюзовские рабочие вдоль канала ездили, камеры шлюзов чистили. Ты же знаешь – в Выгострове находится 16-й шлюз, потом ещё два шлюза в сторону моря и последний, 19-й, там, где канал в море впадает. Вот рядом с ним и стоит Сальнаволок – там я выросла. Раньше-то канала не было, а протекала река Шижня, и дедушка по ней на лодке в Сальнаволок плавал, к морю на рыбалку. А с появлением шлюзов туда уж было не проплыть. По морской рыбе-то он скучал, вот мы ему и носили. Такая была у нас география.

Горный ветер

Позже я посмотрел, что писали о Сальнаволоке учёные. Во время войны в Беломорске при штабе Карельского фронта служил переводчиком знаменитый лингвист, специалист по шумерскому языку Игорь Михайлович Дьяконов, и он оставил такую заметку: «За каналом, на той стороне, находилась деревня Сальнаволок, очень красивая, похожая на Кижи: старинные дома из огромных брёвен с внешними лестницами на галерею второго жилья, скошенные первые этажи, резьба. Жили в них поморы и карелы, их не эвакуировали». Наверное, учёный не знал, что эта деревня – одна из двух на побережье Белого моря, основанных карелами, и там жили только они. Во всяком случае, по переписи 1926 года все 149 жителей были карелами. Это подтвердила и Галина Семёновна:

– В названии деревни есть карельское слово «сало», что означает «бор», «лесная глушь». А потом уже добавилось слово «наволок» – так древние новгородцы называли намытый морем или рекой длинный песчаный мыс. Так и есть, деревня наша стоит на лесистом мысу, далеко впадающем в море.

Отец мой – природный карел, но род его происходит не из Сальнаволока. Дедушка мой, Василий Иосифович Дрягуев, переехал туда из деревни Маслозеро, что стояла на берегу одноимённого озера недалеко от Сосновца. Деревню полностью покинули, не знаю почему. Родня его пошла дальше на север, на Кольский полуостров, осела в Кандалакше, в Апатитах и так далее. Помню, в детстве к нами приезжали многочисленные родственники из Мурманской области. А дедушка далеко не пошёл, осел в Сальнаволоке и занялся строительством домов. Ходил по деревням по берегу Белого моря и ставил дома: в Вирме, Сумпосаде, Юково. Сейчас в летнюю пору мой брат Вова живёт в селе Сухое, в доме, который построен Василием Иосифовичем Дрягуевым и его сыновьями. И в Сальнаволоке он тоже строил, сейчас покажу…

Галина Семёновна принесла фотоальбом, показала старый выцветший снимок:

– Вот справа второй дом – по два окна в двух жилых клетях, а в третьей клети поветь. В этом доме я и выросла.

Сальнаволок. Дом деда – справа второй

Современный вид Сальнаволока (фото Александра Короткова)

– Ваш отец тоже строителем был?

– До и после армии, а служил он на Северном флоте, работал в колхозе, а потом его забрали.

– Куда?

– А куда забирали? Был донос, обвинили в троцкизме и сотрудничестве с японской разведкой. Это, конечно, полный бред – где Япония и где Белое море? Да и политикой он не интересовался вообще. Осудили его в 1938-м на десять лет лагерей, а жену Марию с тремя детьми сослали в Калмыкию. Когда отец вернулся в 1948-м, они тоже вернулись. Жить было негде – дом заняли приезжие, вербованные. И некоторое время они ютились у соседей в баньке, что стояла на берегу моря. Потом вопрос решился, обустроились. Но вскоре Мария умерла – по вине пьяного доктора, который удалял у неё аппендицит и забыл внутри иголку. Так мне рассказывали. Отец остался один с тремя детьми и большим хозяйством, включая корову и другую скотину. Что же делать, женился второй раз – на колхознице из Выгострова, Валентине Ивановне Матросовй. Она родила ему ещё четырёх детей, в том числе и меня.

Семейная фотография. Галя – слева, с бантиками

Отец мой был красавец и рукастый, всё умел делать, поэтому мама моя не посмотрела, что он уже многодетный. И ещё он был очень добрый, со всеми находил общий язык. Когда умер в 1974-м, на похороны столько народа пришло… Вспоминали, как он всем помогал. Старушки к нему приходили: Семён Васильевич, сделай это, сделай то. Пилу, топор наточит, поможет травы накосить, дрова поколоть. Ничего за это не брал. Придёт с моря, рыбу на мостовую перед домом высыплет, по мискам разложит и зовёт нас с Вовкой: «Ты отнеси это бабушке Марине, а ты – бабушке Иринде». Была у нас пожилая женщина, которую звали по-народному Ириндя, – она одиноко жила, всех на фронте убило. Ну и других стариков угощал. Им-то как без рыбы, выросли на ней.

– Это поморская черта – делиться уловом?

– Излишками всегда делились. Хотя, конечно, и запас себе делали, солили на зиму. Ещё и продавали. К нам из Архангельска и Вологды перекупщики приезжали с огромными рюкзаками и вёдрами, покупали селёдку – нашу знаменитую беломорку. Вологодские ещё и сушёную корюшку брали, её в Сальноволоке по уму делали. Помню, отец увидел у нас, детей, корюшку – кто-то из магазина принёс погрызть в бумажных пачках – и так нас наругал: «Да вы что?! Она же вредная, на ней вон соль выступила. Давайте я вам сам насолю и насушу». И с той поры стал сушить её и вялить. А раньше она была ему ни к чему, разве что с пивом грызть. Но он, так скажем, этим не злоупотреблял.

– После лагеря кем работал?

– Сначала мотористом на небольшой тепловой электростанции, что стояла у 19-го шлюза. Выгостровской и Беломорской ГЭС тогда не было, и электричество мы оттуда получали. Платили за него по количеству лампочек в доме. Свет включался только на несколько часов, так что постоянно керосиновой лампой пользовались. А когда ГЭС построили и станцию закрыли, папа на шлюз перешёл начальником вахты. Сейчас кажется, что работа на шлюзе – не бей лежачего, а тогда по Беломорканалу много судов ходило и было не присесть, всё время шлюзование. Мама тогда же из колхоза уволилась, хотя имела там награды за самоотверженный труд, и стала домохозяйкой. В ту пору работы по дому было больше, чем, скажем, у рабочих на лесозаводе. Там семь часов доски потягаешь – и свободен, а тут с раннего утра до ночи: за скотиной ходить, огород окучивать, варить, шить, вязать и так далее.

– У вас одна корова была?

– И для молока, и для мяса держали. Это мясо сдавали государству по продналогу. У нас всё налогами было обложено, даже кусты смородины. Но я тогда маленькая была, не малтала в этом.

– «Малтать» – это уж точно поморское слово! – вновь перевожу на филологию.

– Ну да, означает «смыслить, понимать». Моя внучка, когда училась в Санкт-Петербурге на филфаке на отделении лингвистики, всё ходила за мной и слова записывала. Я потом не выдержала и в словарь Даля заглянула: «Неужели они такие редкие? Мы же все так говорили».

– Деревня ваша карельская, а слова, получается, поморские?

– Так у моря живём и русский-то язык один на всех. Вот, например, есть у нас горный ветер. Почему «горный», у нас же гор нет? А поморы сушу, материк «горой» называли, то есть этот ветер дул в море с материка.

– Может, потому что со стороны моря земля горой казалась?

– Да, тут речь о чём-то высоком. Есть такое древнерусское слово «горé», вот как у Державина: «Горе пред ним орёл парит». Ну а другие ветры у нас попроще: северко, шелоник, полуденник – из названия понятны. Отец мой в них хорошо разбирался, как и в целом в приметах народных. Каждое утро перед тем, как идти на работу, поднимался на самую высокую щелью и смотрел: откуда ветер дует, какого цвета небо при восходе солнца, как море выглядит. Из этого выводил, какая будет погода. Это у него было в крови – чувствовать погоду, потому что в море от этого жизнь зависит.

Беломорские слова

– Знаете, Галина Семёновна, – признался я, – а я ведь раньше ничего про «щельи» не знал, впервые услышал это слово уже взрослым, будучи в командировке на Мезени, там щельями высокие берега называют. И есть деревни – Конещелье, Долгощелье. Радовался: новое для меня слово! А оно, оказывается, здесь бытует!

– Так Беломорье же едино – что наш Поморский берег, что Двинский или Мезенский. Все мы поморы, включая беломорских карел. Я вот читаю Фёдора Абрамова и чувствую: это же наш, карельский, писатель! А Борис Шергин! Так всё это близко и знакомо! У нас одна вера, одна культура, один взгляд на жизнь. И вообще, деревенские ближе друг к другу, чем городские. Взять мой Сальнаволок – сейчас там одни дачники живут, горожане. И это уже другой мир. Там у них свои домики, свои личные заботы, и хозяйского отношения ко всей деревне, к этой местности у них нет. А ведь ты не один живёшь, а в миру, да? По-христиански жить-то надо.

Кстати сказать, наш карельский писатель Дмитрий Новиков недолюбливал тех, что покупают дома в деревнях, но остаются им чужими – писал об этом. И о море тоже хорошо рассказывал.

Галина Семёновна принесла толстую тетрадь с личными заметками и стала читать выписки из романа Новикова «Голомяное пламя», о том, что нет ничего в мире красивее, чем берег Белого моря, но шутить с ним не стоит, потому что может оно быть страшным, когда: «Бесстыжими пощёчинами наотмашь бьёт в лицо холодный ветер, несущий злые брызги дрязг и неудач. Мутная вода орёт в глаза и душу о скором хаосе и бесполезности всего». Свет и тьма. Но свет побеждает. Эпиграфом к роману писатель взял надпись на памятном кресте, поставленном неизвестными поморами на Груманте, то есть на Шпицбергене: «Кто бороздит море, вступает в союз со счастьем, ему принадлежит мир, и он жнёт, не сея, ибо море есть поле надежды».

– Красиво.

– И философски глубоко. В море можно жить только надеждой, а значит, молитвой.

– А вон у вас и церковное записано, – заглянул я в тетрадь.

– Это как раз молитва – святителя Филарета. Понравилось – и переписала. Особенно вот это: «Не дерзаю просить – ни креста, ни утешения! Только стою пред Тобою; сердце моё – отверсто…»

Галина Семёновна положила тетрадь обратно на свой рабочий стол, где лежали две книги Афанасьева – «Народные русские легенды» и «Народные русские сказки». Заметив мой взгляд, пояснила:

– Это репринты с дореволюционных изданий, вот решила посмотреть. Они в советское время цензуру прошли, и многие смыслы потерялись. А вот у меня ещё пособие по древнерусскому языку, исследование, как русская речь менялась. Это, конечно, надо в школах давать, хотя бы в адаптированной форме. Представь, Миша, в древнеславянской грамматике было 108 букв, а сейчас всего 33! И алфавит осмысленный был: аз Бога ведаю и, ведая Бога, глаголю добро, а добро есть жизнь.

– Если бы вы нам на уроке такое сказали, представляю, что было бы!

– А я говорила, но позже, ты не застал. Ладно, на чём мы остановились-то?

– Вы про щельи начали рассказывать.

– Да, так у нас называют прибрежные скалы. Они прям у нашего дома возвышались. На них мы траву сушили, которую отец косил на островах в море и на лодке огромными копнами привозил. Камень щельи горячий, за день нагревается, и мне поручали постоянно к щелье ходить и сено ворошить. А ещё на скалах ягоды провеивали: мать расстелет парусину, из ведра сыплет и ветер всю шелуху уносит. Мы много ягод заготавливали – на повети бочка с мочёной брусникой стояла и ещё бочка с клюквой. А чернику мама сушила в русской печи. Варенье не варили, сахар был дорогой. Поэтому засыпали ягоды в огромные бутыли, горлышки жиром замазывали и в подпол убирали. Зимой снимешь эту пробку – и такой аромат! Свежестью веет, будто из летнего леса принесло. Точно так же и грибы волнушки хранили. Зимой мама с ними пироги пекла – отец их очень любил. Было два вида: пирог волнушник, с запечённым внутри грибом, и кулебяка – открытый пирог вроде современной пиццы. И всегда мама приваривала их домашним сливочным маслом. Масло мы вручную делали. Отец выстругивал рогатку, давал мне…

– Рогатку?

– А ты не знаешь, что такое рогатка?

– Как же не знаю, – отшутился я, – разве не помните, как мы с Юркой Дупиным и Сашкой Бодяга из рогаток высадили окно у Галины Степановны, нашего завуча?

– Андели! Разве таким гордятся? Да, учудили вы тогда, неуловимые мстители. Нет, Миша, это такая мешательная рогатка, которой масло взбивают. Электрических миксеров-то не было.

– Интересно, вот это «андели» я и на Пинеге слышал, и на Мезени. Тоже поморское?

– Да простое междометие, оно произошло от призывания высших сил: «Ангеле!» Слов-то разных много. Вот что такое «ладка»?

– Красивая девушка?

– Нет, тарелка или плоская сковорода.

– Странно. Ведь от слова «лад»?

– От «ладьи». У наших поморских лодий были плоские днища, и тарелка их напоминала. А ещё был «лист» – совсем уж плоский сосуд, на котором рыбу выпекали. Причём с «берегами», то есть бортиками. Об этом можно бесконечно говорить.

Школа и храм

– Школу, где учились, вспоминаете? – продолжаю расспрашивать.

– Конечно, воспоминания светлые, но имелись свои трудности. Начальная наша школа в Сальнаволоке располагалась в двух комнатах старого купеческого дома. На первом этаже были правление колхоза и сельповский магазин, в ещё одной комнате дрова хранились. Печки были железные, вроде буржуйки, и зимой мы мёрзли. Дрова собирали по берегу моря, этот плавник привозили на лодках, тут же на берегу пилили, кололи, а мы, школьники, поленья в школу таскали. Леса у нас не было, он рос на другой стороне канала.

После четвёртого класса я ходила в Беломорск в 3-ю школу. Классы там были переполнены, во многом из-за второгодников. Бывало, по 60-80 учеников оставляли на второй год. Когда мы пришли в 5-й класс и увидели своих однокашников, этаких лбов по 16 лет, то очень испугались. Сама-то я училась отлично по всем предметам, кроме физики. После восьмого класса перешла в 1-ю школу и попала в руки учителя русского языка и литературы Галины Павловны Касатовой. Это был филолог номер один в Беломорском районе, и она смогла меня увлечь по своей стезе. Всегда давала нам больше, чем говорилось в учебниках, советовала почитать то, о чём мы даже не слышали. Например, Ахматова была тогда под запретом, но Галине Павловне как-то удавалось познакомить нас с её стихами. Так что под её влиянием и поступила в Петрозаводский пединститут, после чего распределилась в Золотецкую школу, рядом с родным Выгостровом.

Галина – годы взросления

В 1985-м, когда перестройка эта началась, стала директором. В девяностые народ стал нищать, настроения мрачные, прежние идеалы рушились. Всё рушилось. Школу не ремонтировали со дня её постройки, отопление было старое, и трубы стали лопаться. В сильные морозы я почти не спала, проверяла опасные места. Знала, где подтекало: в туалете, кабинете физики и кабинете труда для девочек. Ещё в коридоре на первом этаже. Увижу лужу – и бегом к нашему сантехнику. Он жил в последнем доме улицы, которая в болото упирается, и там постоянно носились одичавшие собаки. Ещё в том тупике темно было, освещение не работало. Переборов страх, стучусь к сантехнику – а он пьяный лежит. Тормошу, тащу его. И так каждую зиму.

Вторая беда – учителя увольнялись, даже посреди учебного года. Зарплаты-то никакой. Учить детей некому. Мы с завучем ездили в Беломорск, узнавали, какие учителя есть на пенсии, потом ходили к ним домой, уговаривали. Двух женщин сагитировали, но они недолго поработали. Пришлось делить школьные предметы между теми, кто остался. Мне, например, достались география и история – в нагрузку к русскому языку и литературе.

Ещё одно бедствие – нечем стало детей занять во внеучебное время. Пионерскую и комсомольскую организации закрыли, а воспитательную работу никто не отменял. Обсуждали мы этот вопрос, обсуждали и не знали, что делать. И я тогда предложила: надо делать упор на краеведение. Наша земля богата историей, пусть дети проникнутся этим, они же здесь родились, и, дай Бог, кто-то останется здесь жить. Организовали кружки, факультативы. Потом подключили православную культуру. Напрямую вести ОПК нам не разрешили, были препоны где-то наверху, но через краеведение, историю православия на Поморском берегу Белого моря что-то сделать можно было. Например, рассказывая о Выгострове, мы могли поведать и житие святой великомученицы Варвары.

У каждого села есть своя особая связь с Церковью. Вот, например, в Сухом скоро будет престольный праздник, на который приедет наш епископ. Он уже во всех поморских сёлах побывал, кроме Сухого. А там храм Иконы Смоленской Божьей Матери – единственный Богородичный в Беломорском районе. Такая вот интересная у нас особенность.

– В те же годы, насколько знаю, вы со школьниками помогали строить Варварин храм в Золотце?

– Отозвалась на просьбу Людмилы Александровны Ильичёвой (можно прочитать о ней в нашей газете за август 2022-го – 905-й номер). Она попросила объявить на линейке ребятам: кто хочет, приходите помогать. И многие на субботник пришли. Кто-то из них и дальше стал в храм ходить. А сама я в храм пришла после большой личной беды. Это, конечно, неправильно – надо от радости к Богу обращаться, но так уж мы устроены. Исповедалась отцу Сергию Михайлову, причастилась – и вдруг почувствовала, словно я у себя дома. Жизненный опыт, знания, память генетическая – всё вместе сложилось так, как и должно быть.

Я ведь с детства этим проникалась. Не только в Выгострове, но и дома в Сальнаволоке. У нас всегда иконы на виду были, и когда пожилые люди к нам за молоком приходили, то крестились на них. И на три стороны поклоны клали со словами: «Мир этому дому». На Пасху они нас, детей, к себе приглашали, угощали сладостями – и у каждого тоже иконы были.

– Помните, как вас крестили?

– Нет, я же младенцем была. Но видела не раз, как других крестили – соседского мальчика, например, и моего братика Сашу. Из Беломорска приезжала старушка вся в чёрном, с ней были ещё две женщины. Одна кадилом махала, другая что-то пела, а Таинство совершала вот эта старушка.

– Наверно, это была Ольга Григорьевна Редькина, – предположил я. – Она из старообрядцев, урождённая Мешкова – был такой поморский род. В 1951 году поехала в Мурманск, присоединилась к нашей Церкви, и её благословили крестить и отпевать в Беломорском районе. Мне о ней отец Сергий рассказывал.

– Да, точно, она ещё и отпевала. А с отцом Сергием и мне тоже было интересно общаться. Он прежде на филфаке Ленинградского университета фольклористикой и этнографией занимался под руководством Льва Николаевича Гумилёва. Но и в литературе тоже хорошо разбирался, много стихов наизусть знал.

Лик в небе

Настало время садиться за стол, на котором уже стоял принесённый торт. Но прежде чем чаёвничать, учительница накормила меня рыбкой – жареной камбалой. Вот ведь как получается: в детстве она носила рыбу своим дедушке и бабушке, а ныне ей дети и внуки рыбку приносят.

– Вкусно, – говорю, – я так не умею жарить.

– А не пересолила? – справляется пожилая поморка и делится секретом: – Я ведь не рыбу солю, а саму сковороду и потом рыбу на соль кладу. Так вкусней получается и жир не брызжет, меньше пригорает.

За чаем говорили о разном. Пора уж прощаться, но прошу показать напоследок семейные фотографии. И вот садимся, листаем фотоальбом.

– Это моя правнучка, – поясняет учительница. – А это дочка, она уже доктор физико-математических наук. А это выгостровские дедушка и бабушка, тут Иван Иванович при погонах. Он три войны прошёл – японскую, германскую и гражданскую. Был награждён тремя медалями, георгиевскими крестами. Помню, когда по радио передавали вальс «На сопках Маньчжурии», он плакал, свою военную молодость вспоминая. И долго ведь прожил: родился в 1884 году, а умер в 1964-м, я тогда седьмой класс окончила. Три войны – и ни одной царапины, только бельмо на глазу осталось от газовой атаки немцев. А бабушка ещё дольше прожила, она в 1976-м ушла, когда я уже в Золотецкой школе работала.

– Интересное у неё платье, – приглядываюсь к фото. – Поморское?

– Да, так в наших деревнях одевались. У неё машинка «Зингер» имелась, и она себе шила, в том числе и этот повойник, что на голове. На руках украшения из бисера – они настоящие, из жемчуга. Она ведь кемская, а там в реке много жемчуга добывали, при этом местные жемчужины отличались серебристо-белым или слегка голубоватым оттенком. В Сальнаволоке такого не было, девушки чуток иначе наряжались. Вот Марфа Дрягуева, сестра отца, – смотри, какая большая шаль на ней, с кистями. Но на голове такой же повойник.

На этом фото я во втором классе. А это мой отец с мамой – только что поженились. Он с 1911 года, и ему тогда ещё сорока лет не исполнилось – по нынешним меркам молодой.

– А где он срок отбывал?

– Сначала в Магадане, а потом, когда война началась, в Коми АССР. Я об этом узнала из справки о реабилитации, выданной в 56-м году.

– В Коми в каком лагере?

– Сейчас вспомню. Когда ему режим послабили, то поставили, как бывшего матроса, на катере баржи таскать. Это в Ухте было. А больше папа ничего не рассказывал, я о его тамошней жизни даже представления не имею.

– В Ухте? Вот ведь совпадение! – удивился я, вспомнив о книге, которую принёс, чтобы подарить своей учительнице литературы. – Вот книжка моя, «Таёжный десант», и там всё происходит как раз в Ухте и как раз в то время, когда ваш папа там находился – с 1941 года. И про узников Ухтпечлага написано. А баржи ваш папа водил, скорее всего, с нефтью, которую в Ухте добывали и по рекам на Большую землю доставляли. Об этом тоже здесь рассказано.

– Спасибо, Миша! Интересно, – Галина Семёновна взяла книжку, заглянула в предисловие: – А повесть твоя ухтинскому учителю посвящена, моей коллеге, что тоже радует.

Знаешь, только спустя годы открывается то, о чём и подумать не могла. Ведь ничего мне не рассказывали! Только краем уха что-то слышала. Бывало, родители нас, детей, спать уложат, а сами сядут напротив друг друга и тихонько беседуют. Папа сеть плетёт или валенки подшивает, а мама одежду починяет – без дела ведь не сидели. И слышу, как мама про войну вспоминает: как на лесоповал ездила, как в военном госпитале помогала – он в Выгострове в школе располагался. И ещё такую удивительную вещь слышу: мама со своим отцом, Иваном Ивановичем, в море ходила на рыбную ловлю и сбор водорослей, даже помогала бить тюленей. Жир тюлений потом в блокадный Ленинград отправляли по «Дороге жизни», и он многих от истощения спас.

Папа тоже что-то говорил, но про лагерную жизнь – ни слова. Иногда ворчал на власти. Он не верил, что Блюхер и другие герои Гражданской войны вдруг заделались «врагами народа». Ему самому пришлось сидеть в камере, в которой до этого содержали Блюхера. Думал, что это какая-то ошибка. Но Сталина не ругал. Тогда многие считали, что если бы не вождь народа, то мы бы не победили фашистов. И когда в 1956 году в сквере у 19-го шлюза убрали бюст Сталина, то народ возроптал.

И это при том, что посадки продолжались даже после войны.

Однажды пришла на кладбище к отцу, вижу: машина подъехала, вышли два пожилых мужчины. Ходят, что-то ищут. На мой вопрос ответили, что приехали из Повенца, а ищут могилу дедушки – хотят ему оградку из цепей сделать, поскольку он моряком был. Спросили, как меня зовут, я ответила. Они: «А не дочь ли вы Семёна Васильевича Дрягуева?» И много хороших слов о моём отце сказали. Оказалось, что они сыновья Пахома Ефимова – дяди Паши, который после войны был у нас председателем колхоза.

Однажды кто-то шепнул дяде Паше, что его ночью забирать будут. Он к жене: «Что делать?» Решили, что в Повенец на 1-й шлюз уедет, где у него есть знакомые, а жена, тётя Шура, всем скажет, мол, на 19-м шлюзе он спутался с какой-то бабёшкой и уплыл с ней на корабле неведомо куда. Тут же закололи корову, мясо продали и деньги поровну поделили – чтобы было с чем дяде Паше в бега пускаться. И он исчез, договорившись со шкипером на барже, которую вверх по каналу тянули. А спустя время, когда всё забылось, и вся семья в Повенец переехала. Такой вот страх у людей был.

– Может, этот страх – наказание нашему народу за безбожие?

– Не знаю. Мой учительский опыт подсказывает, что одним только наказанием не заставишь ребёнка что-то понять, исправиться.

– Да, вы уже говорили, что это неправильно, когда к Богу приходят из-за горя, а не по радости сердца.

– Радость появляется потом, когда поверишь. Вот, бывает, просыпаешься утром с ощущением счастья. Почему оно, отчего? А это ангел приснился, красивый сон был. Или видишь небесный свет – такую нескончаемую улицу из белого, светлого света. Это, конечно, плеоназм, лексическая избыточность – «светлый свет». Но знаешь, Миша, он бывает и не светлым, а тут именно такой. И радость необыкновенная. Такое в детстве часто переживается, когда изнутри себя радуешься.

Помню, возвращалась я из Беломорска, из школы – мы ведь пешком туда ходили, почти пять километров в один конец. И было это после второй смены, уже поздно, тьма вокруг. А надо пройти мимо староверческого кладбища. И вот боюсь по сторонам глядеть – голову подняла, в чёрное небо смотрю, молюсь: «Боженька, помоги до дома дойти!» И на небе вдруг увидела лик. Сразу страх испарился, радостно стало, не заметила, как и домой пришла. Вот дай нам Бог по всей жизни так пройти, с радостью, несмотря на большие и малые беды.

Простились мы с Галиной Семёновной. И впрямь светлая получилась встреча.

* * *

Вернувшись домой, поинтересовался я историей креста на Груманте. Таких обетных крестов на архипелаге Шпицберген стояло множество, поскольку плаванье туда и обратно было рисковым делом, особенно в конце навигации, когда льды наступали. Сомнение вызвало другое: сам стиль надписи, будто интеллигент писал – про союз со счастьем, про то, что человек хоть море и бороздит, но не сеет, а только жнёт… Уж очень заковыристо для простого крестьянина. Хотя поморских мужиков простецами никак не назовёшь – знали навигацию, людьми были книжными, что и Шергин подтвердил, описав известный на Белом море случай. Это когда два мезенских помора, Иван Григорьевич и Андрей Григорьевич Личутины, умирая от голода на необитаемом скалистом островке, вырезали на доске послание, да не простое, а стихотворное: «Чтобы ум отманить от безвременной скуки, к сей доске приложили мы старательные руки…» И закончили они так: «Здесь скончали земные труды, и на долгий отдых повалились, и ждут архангеловой трубы». В ту пору, в XVIII веке, стихи так и писали, виршами, и явно эти мезенцы-мореходы с книгами дружили. Но могли ли собратья их придумать про «союз со счастьем»?

Писатель Виктор Конецкий, в своё время служивший на Северном флоте, капитан дальнего плавания, в 1989 году опубликовал рассказ, в котором привёл эту фразу с таким примечанием: «Остаток надписи на поморском кресте. (Сам не видел, и плохо верится в такое поэтическое философствование поморов над морем, но больно уж соблазнительно!)». Обычно на Конецкого и ссылаются, когда заходит речь о надписи. Но, начав поиски, обнаружил я более раннее упоминание. В 1962 году, рассказывая о полярных лётчиках в журнале «Искатель», Андрей Меркулов сообщил как об известном факте: «Есть на далёком Шпицбергене деревянный крест, где безымённые суровые поморы когда-то сделали ножом такую надпись: “Тот, кто бороздит море, вступает в союз со счастьем, ему принадлежит мир, и он жнёт не сея, ибо море есть поле надежды”». Меркулов бывал в Арктике в самых отдалённых местах, а печататься начал ещё во время войны. Сам ли он видел крест или ему рассказали полярные лётчики, бывавшие на Шпицбергене? Загадка без ответа – Меркулов умер в 1976 году. Сразу вспоминается тайна пропавшей арктической экспедиции в «Двух капитанах» Каверина…

Как бы там ни было, жители Беломорья считают эту надпись своей. В 2022 году архангельское Товарищество Северного Мореходства издало научную монографию «Союз со счастьем: Соловецкий монастырь и морское наследие Русского Севера» – сделав отсыл к тем строкам прямо в названии книги. Но лично для меня важнее то, что её приняла моя учительница, коренная поморка.

Тут можно бы спросить: а что есть «счастье» для поморов? В их песнях это слово почти не звучало, а было только в прилагательной форме, как, например, в поморской величальной: «На Велик день я родился, в долю счастливую обрядился…» В народных поговорках его связывали с удачей. «Счастье – что трястье: на кого захочет, на того и нападёт». «Со счастьем на клад набредёшь, без счастья и гриба не найдёшь». «Счастье – что вешнее вёдро» – то есть ненадёжное, случайное. Это мы, городские, понимаем счастье как некую нирвану, беспричинную радость. А народ такому не доверял. Что потопаешь, то и полопаешь – само-то сверху не упадёт. Если же вдруг получил даром, безвозмездно, тогда уж да, счастье тебе.

Получается, союз со счастьем – это преодоление случайности, хаоса, вот этого самого «трястья», которое забирает людей без разбора. Студёное море, подобно болезни трясучке, тоже не разбирает – или тебя поглотит сегодня, или другого кого шторм заберёт. И чтобы слепой случай отступил от тебя, моли Бога о спасении в надежде на милость Его. Посему море – «поле надежды». В таком поле не сеют рожь, это духовное пространство. Но оно при этом материально и, как бы в подтверждение «союза со счастьем», кормит человека безвозмездно – рыбой, морзверем: «Он жнёт, не сея, ибо море есть поле надежды».

Такой «союз», наверное, и есть главный поморский секрет. А как рыбу жарить – чтобы её на сковороде не сверху солить, а снизу – секрет несложный. На следующий день я так и сделал, получилось вкусно.

Фото автора и из архива Г.С. Морозовой

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска