25 лет канонизации адмирала Фёдора Ушакова

Он не проиграл ни одного сражения – святой адмирал Фёдор Ушаков. Сравниться с ним мог только Суворов, одержавший более шести десятков побед без единого поражения. Оба – осознанно религиозные люди; веру обрели не благодаря, а вопреки духу времени, которое мы именуем эпохой Просвещения. В моду тогда вошёл скептицизм, а нормой становился отход от Христа в пользу безликого «абсолюта», бездушного и безразличного не только к морали, но и к человечности.

Прижизненный портрет адмирала Ф.Ф. Ушакова работы неизвестного художника

И вдруг эти двое. Конечно, не они одни, но эти были заметнее других. Для рождения совершенного алмаза требуются температура, близкая к плавке стали, чудовищное давление на глубине в четыреста километров и три миллиарда лет. Для появления подлинно великого человека – крепкая вера и милость Божия; других условий нет. Сосредоточенность и решимость, ответственность и знание человеческой души, консерватизм и новаторство, сплавленные во что-то цельное, – вот важнейшие особенности Суворова и Ушакова, людей, безмерно уважавших друг друга. Их водительство полков и кораблей – не просто вершины военного искусства. Словно два ангела с мечами были направлены Господом в Россию.

Пример на все времена. Какой печальный контраст с последними десятилетиями существования Российской империи, когда лучшие наши генералы – Алексеев и Брусилов – были лишь блёклыми тенями героев прошлого: таланта, может, и не меньше, вот только ни веры, ни верности – дух не тот.

Необыкновенный монах

Рассказ мы начнём с дяди Фёдора Ушакова, известного как преподобный Феодор Санаксарский. К лику общецерковных святых они были причислены в 2004 году вместе – так сошлось.

Биография Феодора Санаксарского примечательна тем, что он дезертировал из армии. Но не из нежелания нести тяготы службы, а с тем чтобы послужить Богу. Поэтому ни государыня Елизавета Петровна, ни братья по оружию никогда не ставили это сержанту в вину. Наоборот, монастырь его, поставленный на берегу озера Санаксар, можно было назвать гвардейским, ведь первые 11 монахов и сам отец игумен вышли из Преображенского и Измайловского полков. Стремились туда военные и в последующие времена.

Принадлежал святой Феодор, в миру Иван Игнатьевич, к древнему роду, у которого сложилась традиция служить в Преображенском полку. Сержантом он стал после дворцового переворота 1740 года, но едва ли это его сильно обрадовало. Окончательная же перемена случилась, когда в разгар веселья и обильного винопития один из юношей-преображенцев упал мёртвым, скончавшись без покаяния.

Иван ужаснулся и в середине 1743 года, отправившись на побывку домой, отпустил слугу с лошадьми, переоделся в заранее припасённую нищенскую одежду и пешком отправился в Архангельскую губернию. Там отшельничал в лесной чаще близ Северной Двины, а после прибился к Площанской пустыни на Орловщине. Изловить преображенца удалось лишь спустя шесть лет после бегства из части. Доставили в Петербург, одетого во власяницу. Наказывать было бессмысленно, для такого любая тюрьма – скит.

– Зачем ты тайно ушёл из моего полка? – мягко спросила императрица.

– Для удобства спасения души, Ваше Императорское Величество.

– Не вменяю тебе побега в проступок и жалую прежним чином, – сказала государыня.

 – Благодарю, – ответил отшельник, – но хотел бы умереть монахом.

Постригли его спустя три года с именем Феодор. Наследник – будущий Пётр Третий – прозвал Ушакова «необыкновенным монахом», достойным уважения, а многие петербуржцы сочли историю пустынножителя весьма романтичной. Но были и те, особенно среди солдат и девушек, мечтавших послужить Христу, для кого появление в столице Ушакова стало подобно путеводной звезде. Православных много, да только как понять, кто из них предан Богу безраздельно, а кто по обычаю? История Ивана Ушакова, конечно же, не оставляла никаких сомнений в его вере.

И люди потянулись к нему в Александро-Невскую лавру, что вызвало зависть у части братии. Доступ посетителей к монаху Феодору был запрещён. «Не годится тебе в дело учительства входить и чрез хождение к тебе толпами народ соблазнять», – пояснил наместник, выполняя распоряжение архиепископа Сильвестра. Тот, впрочем, вскоре сменил гнев на милость. В Лавре снова часто можно было увидеть учеников монаха Феодора, который по меркам того времени был уже немолод – около пятидесяти лет – и почитался за старца.

В покое его собратья не оставили, особенно после того, как Ушаков благодаря честности был назначен заведовать кружечным сбором у мощей святого Александра Невского. Когда стало ясно, сколько обитель недополучала в прежние годы, неприязнь к монаху Феодору возросла многократно. Ради себя он готов был терпеть, но донимали и учеников, именуя староверами. Дело было подсудное, пахнущее каторгой, так что пришло время покинуть Петербург.

* * *

Ученики и ученицы отправились следом, да в таком числе, что хватило потом и на Санаксарский мужской монастырь, и на девичий во имя Алексия, человека Божьего, в Арзамасе. Когда женскую общину при императрице Екатерине упразднили, исчезла она только на бумаге, а в реальности не просто существовала, но и процветала. «Сия община есть краса и венец всех женских Нижегородской епархии монастырей», – писал Нижегородский епископ Амвросий (Морев). Тем не менее официально признали монастырь лишь в конце девятнадцатого века.

Сам Феодор после увольнения из Лавры поселился в Саровском монастыре, о чём он мечтал ещё в молодые годы. Но положение старца Феодора в обители было странным. Формально он был послушником, окружённым смиренными учениками, каждый под два метра ростом, лица суровые, иные украшенные шрамами. Вина не пили, трубок не курили, ели мало, молились много. Жить с такими рядом было неспокойно.

Монах Феодор всё понимал и упросил настоятеля передать ему с братией Санаксарскую пустынь, пришедшую в то время в полный упадок. Деревянная церковка дышала на ладан, от келий осталось одно название – они стояли покосившимися, под сгнившими кровлями. Но уже вскоре застучали топоры, начали возвращаться лесные дачи, сенные покосы и рыбные ловли. Среди помещиков было немало отставных офицеров, знавших старца ещё по Александро-Невской лавре, так что поддерживали.

Святой Феодор Санаксарский. Гравюра из книги жизнеописания старца Феодора издания 1847 года (orthochristian.com)

В 1762 году состоялось рукоположение, положившее конец двусмысленному положению отца Феодора, а в следующем году пустынька признана была монастырём, где молилась братия от девяти до двенадцати часов. Откровение помыслов практиковалось денно и нощно: напал нечистый – беги к настоятелю, даже если тот спит. У монаха, как и у солдата, нет неурочных часов – враг ждать не станет. Одежда самая простая, еда убогая, работают все, кроме прикованных к одру болезни. Ходили кто в лаптях, кто босиком. Против достатка старец-настоятель не возражал, поясняя, что все блага от Бога. «Как и воздержание», – добавлял он, видя некоторое оживление братии. А что выбирать – самим решать.

Не всякий смиренно с этим оглашался. Взять хотя бы отца Игнатия, в прошлом придворного. Выбрал как-то «блага» в виде хороших лаптей с частым плетением. Старец их отнял, пожурив ученика за то, что прельстился. Но не помогло. В следующий раз Игнатий надел подаренный кем-то парчовый стихарь, а на ногах – всё те же лапти. «Ты, – объяснил ему старец, – павлин! Хвост-то распустил! Да только на ноги-то посмотри!» «Есть ли разум! – вопрошал в таких случаях отец Феодор. – Что вы из этакой безделицы теряете спасение?!» Схожая история вышла с отцом Макарием. Посетовал, что выдали ему несуразный балахон с заплатами. Вид в нём был ужасный. «Не о тряпках надо думать, а о спасении души», – вразумил старец ученика.

Ропот, однако, не утихал, и однажды отец Феодор не выдержал. Построив братию, объявил: «У меня ворота отворены для всех. Кто хочет уйти – становись на одну сторону, а кто со мной – на другую». Некоторые ушли, остальные угомонились. Но лишь до времени.

* * *

Беда пришла, когда Темниковский градоначальник Василий Неёлов пожелал, чтобы старец стал его духовным отцом. С глубоким сомнением поглядев на него – слухи о чиновнике шли не самые добрые, – батюшка согласился. Некоторое время после этого Неёлов пребывал в послушании, но потом ему это наскучило, и он вернулся к прежнему. Люди потянулись в Санаксарский монастырь с жалобами, мол, духовное чадо твоё совсем стыд потеряло.

– Чего вам надобно? – важно спросил градоначальник посетившего его старца.

– Чтобы вы остановили грабежи и перестали притеснять народ, – ответил отец Феодор.

Тут же выбежали заранее припрятанные свидетели – и завертелось. «Оного Феодора, лиша настоятельского и иеромонашеского звания, отослать, яко человека безпокойного, простым монахом в Соловецкий монастырь», – гласил указ императрицы. Под конвоем двух солдат старец отправился в путь, что имело неожиданные для обители последствия. Пугачёвцы, разоряя округу, монастырь обошли стороной, дав знать, что почтение имеют. Неёлов же, убегая от мятежников, заехал в монастырь, чтобы покаяться, и получил прощение. Сызнова нагрешить не успел, вскоре скончавшись.

А старца ждали девять лет ссылки, во время которых он не терял связи со своими общинами, мужской и женской, продолжая окормлять их с помощью писем. Жизнь под надзором оказалась тягостна даже для него. Особенно страдал батюшка от угара. Не раз падал замертво, но те ученики, которые последовали за ним, успевали вытащить старца из келии, растирая снегом. Предел мучениям положил ещё один ученик – Феофан (Соколов), в будущем архимандрит Кирилло-Новоезерский.

Оказавшись в то время келейником митрополита Санкт-Петербургского Гавриила (Петрова), стал умолять владыку помочь своему духовному отцу, да ещё и собрал документы, полностью его оправдывающие. Митрополит так проникся, что, совершая в Великий Четверг чин омовения ног императрицы, стал печаловаться, рассказав, как страдает безвинно отец Феодор (Ушаков). Сразу после этого старец получил свободу. Но скорби его на этом не закончились.

Архимандрит Феофан (Соколов). Гравюра А.Г. Ухтомского, 1823 г. (ppt-online.org)

Опять рекой потекли доносы, но только теперь не от чужих, а от своих, что было куда больнее. К счастью, уважение к отцу Феодору со стороны митрополита Гавриила и императрицы оставалось неизменным, так что клевета не достигала цели. Но порой казалось, что в ссылке было легче. Дело в том, что за время отсутствия старца в Санаксарском монастыре иные ученики забыли его заветы, в том числе о недопустимости винопития. Оставив на Соловках здоровье, потеряв статус настоятеля, батюшка с большим трудом справлялся с вразумлением братии. Впрочем, немало оставалось и верных, так что постепенно прежняя жизнь обители восстанавливалась.

Не стало отца Феодора в конце зимы 1791-го. Перед смертью он рыдал, повторяя: «Много, много от юности согрешил». А когда отошёл ко Господу, оказалось, что тело, несколько дней пролежав в тёплой келии, не издаёт запаха тления. Нетленными обрели его мощи 208 лет спустя, освободив гроб от корней проросшей сквозь него берёзы.

Встреча

О дяде в селе Бурнаково, где находилось родовое имение Ушаковых, вспоминали часто. Гордились им, согреваясь мыслью, что есть у них в роду такой молитвенник. Но видел его будущий адмирал единожды в жизни, когда отец привёз его в Петербург. Встретились в Александро-Невской лавре, о чём говорили – Бог весть, но нет сомнений, что знакомство это произвело на юного Фёдора громадное впечатление.

Думается, именно из этого источника проистекала его необычная по тем временам религиозность. Вера исходит от Господа, но передаётся обычно через личность. А монах Феодор (Ушаков) был как раз тем человеком, через которого Спаситель действовал с особенной силой. Если уж солдаты, люди далеко не впечатлительные, поговорив со старцем, готовы были идти рядом хоть на край света, то что говорить о родном племяннике – светлом отроке, ищущем смысл своего существования.

Это не умозрительное предположение – биография адмирала в полной мере его подтверждает. Выйдя в отставку, флотоводец поселился близ Санаксарского монастыря и завещал похоронить себя рядом с дядей – своим первейшим учителем.

Начало службы

Были Ушаковы уроженцами Ярославской губернии и жили между Рыбинском и нынешним Тутаевом. Окормлялись в приходе храма Богоявления-на-Острову, что на левом берегу Волги. Там же Фёдор окончил начальную школу для дворян, познав тайны чистописания и арифметики.

Как уже говорилось, его отец Фёдор Игнатьевич, как и многие мужчины в роду, отслужил в своё время в Преображенском полку. Почему его сын выбрал флот – совершеннейшая загадка, но явно не под влиянием родни. Человеком Фёдор Фёдорович всю жизнь был очень спокойным, но стержень имел такой, что не согнуть.

Морской кадетский корпус окончил в числе лучших. Службу начал на Балтийском флоте, но вскоре отправился на Дон к вице-адмиралу Алексею Наумовичу Сенявину, в числе первых разглядевших в Ушакове талантливого командира. Как один из лучших, Фёдор скоро получил чин лейтенанта и галеру под начало. Черноморского флота как такового ещё не существовало, он был основан в 1783-м, но подготовка к этому уже шла. В числе прочего строились корабли столь необычной конструкции, что их назвали новоизобрётенными, или, как сейчас бы сказали, экспериментальными: плоскодонные, чтобы не застрять на речном мелководье, но хорошо вооружённые для морских прибрежных боёв.

Портрет адмирала А.С. Сенявина. С картины Ф.С. Рокотова (ppt-online.org)

С 16-пушечными «Мореей» и «Мадоном», которыми по очереди командовал Ушаков, намучился он безмерно. Первый корабль, полученный в начале июля 1773-го, не дотянул до конца месяца. Второй так толком и не смог выйти в море – открылась течь, из-за которой пришлось сажать его на мель. Но Сенявин не сердился, признавая, что лейтенант неплохо себя показал на ниве сизифова труда. Настоящей учёбы, однако, не было, и адмирал отправил Ушакова обратно на Балтику, не теряя из виду. Оттуда Фёдор сходил в свой первый поход в Средиземное море, какое-то время командовал 26-пушечным фрегатом, потом вернулся в Петербург.

Опекала его в столице дочь вице-адмирала Сенявина Екатерина Алексеевна. Она была фрейлиной императрицы и подругой Григория Потёмкина – такой вот любовный треугольник. Прежде чем её выдали замуж за дипломата и отослали из России, они с Потёмкиным успели пристроить Ушакова командиром императорской яхты «Штандарт». Звучит несколько обидно, да и воспринято было Фёдором Фёдоровичем без восторга. Да, это открывало самые широкие возможности для карьеры, наград, богатства. Но смотрелся капитан при этом как волкодав, наряжённый в жилетку и украшенный бантиком.

О том, какие чувства он испытывал, можно догадаться по следующему обстоятельству. Командование Ушакова императорской яхтой было, возможно, самым коротким в истории Российской империи – два месяца. Всё это время он надоедал Григорию Потёмкину прозрачными намёками вроде: «Вашей светлости осмеливаюсь откровенно в предупреждении объясниться, что я отличную охоту имею и желаю всегда больше быть на море, нежели в гавани». Потёмкин, судя по всему, понял свою ошибку и, вероятно, сильно смеялся – Ушаков потом всю жизнь оставался его любимцем.

Первый орден

Летом 1783 года на только что образованный Черноморский флот перевели с Балтики почти четыре тысячи офицеров и матросов. Одним из них был капитан II ранга Фёдор Ушаков, прибывший в Херсон, чтобы проследить за строительством своего будущего линкора «Святой Павел» – 66-пушечного, прекрасного.

Там, в Херсоне, и настиг капитана противник, пришедший из Турции, только безликий и куда более опасный, чем османы, – чума. Иностранные корабли заходили в порт города без карантинной проверки и занесли эпидемию. Повсюду жгли античумные костры. «Уже за несколько вёрст до самого города дым и пар, застилавшие на большое пространство небосклон, не предвещали ничего хорошего», – вспоминал немецкий врач, прибывший в город. «Но всё это нисколько не помогало; чума продолжала свирепствовать», – констатировал он.

И тогда Фёдор Фёдорович вспомнил всё читанное о борьбе с болезнями и увиденное лично, решив дать отпор эпидемии. Действовал с той же энергией, с которой громил потом османские флоты. Он словно попал в XVIII век из будущего, когда открыли чумную палочку и, поняв, что болезнь переносится бактериями, научились по-настоящему ей противостоять. Предписывал пить только кипячёную воду, протирать всё что можно уксусным раствором, разговоры вести на расстоянии и отвернувшись друг от друга. В город разрешено было выходить лишь в случае крайней необходимости, вещи заболевших сжигались, а сами они помещались в изоляторы.

Думается, не стань Ушаков флотоводцем, мир приобрёл бы в его лице выдающегося врача. «Не ленись мыться, не ленись чиститься, никакого лишнего общения», – убеждал он экипаж. На протяжении всей жизни Фёдор Фёдорович был категорическим противником телесного наказания матросов – проще говоря, порки. Но не в этот раз. Нарушение предписаний грозило гибелью экипажа, так что с виновными не церемонились.

О том, как остановить заразу, он говорил многим. Кто-то внял, а кто-то нет, так что чума продолжала свирепствовать ещё два года. Между тем Ушакову удалось справиться к ноябрю, за два с небольшим месяца. Из семисот членов экипажа и трёх тысяч мастеровых удалось спасти большинство, корабль продолжал строиться даже в разгар эпидемии. В награду за свои труды Фёдор Фёдорович был награждён орденом Святого Владимира IV степени. Для русских офицеров он был вторым по значимости после Георгиевского креста.

Война

В 1887 году британский посол в Константинополе заверил османов, что Англия поможет, если они начнут войну против русских. Поддержку пообещали также Франция и Пруссия, что сильно воодушевило турков. Они потребовали Грузию и Крым, а получив отказ, объявили войну Российской империи. В октябре противник начал высадку на Кинбурнской косе, между будущей Одессой и Крымом.

Известие об этом застало Александра Суворова в церкви, где он стоял на праздничной литургии по случаю Покрова Пресвятой Богородицы. Распорядившись по туркам не стрелять, а ждать, когда все сойдут на берег, Александр Васильевич продолжил молиться. Его вера и хладнокровие сильно воодушевили русские войска. Бой начался около часу дня. Турок было больше в три с лишним раза, но главное – они, как оказалось, прислали лучших из лучших при четырёхстах орудиях. Русские трижды отступали к крепости, но потом снова шли в атаку. В тот день Россия едва не лишилась Суворова: раненного картечью, его попытался добить янычар. Уже занёс над ним саблю, когда подоспел гренадер Степан Новиков. Янычара заколол штыком, ещё одного турка застрелил.

Выбить турков с Кинбурнской косы удалось, когда подоспела подмога – лёгкая кавалерия и казаки. За эту победу будущий генералиссимус получил высший орден Российской империи – Андрея Первозванного.

Победа у острова Змеиный

А вот для русского флота начало боевых действий было не слишком удачным. Но не потому, что противник смог чем-то удивить, а из-за сильнейшего шторма. Один корабль утонул, другой занесло в Босфор, где он был захвачен турками. «Святой Павел», который пригнало к кавказскому берегу, получил серьёзные повреждения и едва не погиб. Говорят, что в решающий час Ушаков воскликнул: «Дети мои! Лучше будем в море погибать, нежели у варвара быть в руках». Полгода после этого чинились, но дальше показали себя как надо.

В бою у острова Змеиный Фёдор Фёдорович командовал авангардом из нескольких кораблей и впервые использовал любимый приём, ставший коронным для русского флота. Врага нужно бить в голову, считал Ушаков, то есть в первую очередь всеми доступными силами атаковать флагманский корабль противника, лишив его эскадру управления.

Против 550 русских пушек турки имели 1 120, изрядная часть которых могла стрелять 40-килограммовыми ядрами. По остальным позициям соотношение сил было ещё хуже, не говоря о том, что османский флот воевал на море несколько столетий, а Черноморскому флоту было пять лет от роду.

Турецкие корабли выстроились в две кильватерные колонны и начали спускаться на русскую линию. Это было красиво, но вскоре противнику стало не до самолюбования. Их флагман «Мансурие» решил первым делом разделаться со слабо вооружёнными русскими фрегатами. На помощь им бросился ушаковский «Святой Павел», после чего положение Эски-Гассана, османского адмирала (по-турецки – капудана), стало отчаянным: наши фрегаты – с одной стороны, ушаковский линкор – с другой. Рушились мачты, превращались в лохмотья борта, одно за другим приводились к молчанию орудия неприятеля. Наконец, не выдержав, Эски-Гассан отдал приказ покинуть негостеприимные воды. За ним устремились другие корабли эскадры.

Ушаков провожал «Мансурие» глазами охотника, сызмальства приученного выслеживать добычу. Далеко не убежит.

Керченское сражение

Следующим стало Керченское сражение 1790 года. К этому времени Ушаков уже стал контр-адмиралом и был назначен командующим Черноморским флотом, так как прежнего – графа Войновича – Потёмкин считал человеком нерешительным. То ли дело Фёдор Фёдорович, которого приходилось скорее придерживать.

Турецкий флот вышел из Константинополя, чтобы забрать свои войска в Анапе и вернуть с их помощью Крым. Наши шли следом от Севастополя. Встретились в районе Керченского пролива. Оба флота выстроились в линии и в полдень 19 июля открыли друг по другу огонь. Пользуясь превосходством в артиллерии, турки решили окружить и разгромить наш авангард, с трудом отбивший первую атаку. Силы, однако, были слишком неравны.

Что делать? Фёдор Фёдорович приказал основным своим силам – линейным кораблям – поддержать авангард и подвёл их к туркам практически в упор – на расстояние в сотню метров, сосредоточив огонь на турецком флагмане. Незадолго до этого он заметил, что наши фрегаты без толку палят по противнику – ядра небольших орудий до турков не долетали. Адмирал вывел их в резерв, а когда ветер переменился, вернул в бой. Благодаря этому турецкие корабли оказались зажаты между русскими фрегатами и линейными кораблями – тот же почерк, что в бою у о. Змеиного. Османские экипажи растерялись, попытались разорвать дистанцию, но не слишком удачно – по ним продолжали палить из всех стволов. Особенно досталось десанту в трюмах, а один корабль и вовсе затонул.

Ушаков тем временем отдал новый приказ: всем идти за «Рождеством Христовым», на котором он находился. О прежнем порядке мест в линии забыть. «Каждому по способности случая», – выразился адмирал. Османы, увидев надвигающиеся русские корабли, побежали, махнув рукой на высадку десанта в Крыму.

«Керченское сражение». С картины художника В.И. Тихоновского (мыкерчь.рф)

Жаркое было дело, показавшее, чего стоят характер православных воинов, их дисциплина, самопожертвование и смекалка. Османы были достойными бойцами – храбрыми и упрямыми, иначе не создали бы одну из самых значительных империй в истории. Но воинственность их испарялась, стоило усомниться в своей победоносности, а слепое подчинение не обеспечивало настоящего порядка. Столкнувшись не с лучшим вооружением, а с превосходством духа, они растерялись.

«Моряк, как и монах…»

Объяснять победы Ушакова исключительно его военным дарованием – занятие неблагодарное. «Моряк, как и монах, постоянно должен молиться и трудиться», – часто повторял он, и это были не просто слова.

Николай Пасхалис – греческий купец, находившийся на Корфу, отбитом нашими моряками у французов, – писал: «Поразительно благочестие Ушакова, как, впрочем, и других русских. Невероятно, но каждое воскресенье все солдаты желают посещать Божественную литургию, для них выделено шесть церквей. Видя, как они молятся, мы даже стыдимся в сравнении с ними считать себя ревностными христианами».

Это было принципиальное отличие от того, что мы имели уже под конец XIX века, когда флотские священники горько сетовали на то, как развращают на кораблях крестьянских парней. Корабельные врачи рекомендовали им почаще посещать бордели, а офицеры смеялись над пастырями, пытавшимися этому помешать. Так переделывали матросов в матросню, ставшую движущей силой революции.

Что до труда, то учёба моряков на Черноморском флоте продолжалась практически непрерывно. В приказе от 5 июля 1790 года, например, Фёдор Фёдорович дал распоряжение об обучении комендоров-артиллеристов. Говорилось, что занятия по скорострельной стрельбе из пушек и наводке орудий должны проводиться ежедневно. Экзаменовать артиллеристов командиры кораблей должны были лично. Схожим образом дело обстояло с матросами, которые денно и нощно должны были учиться в совершенстве владеть парусами и такелажем. То же с кораблестроителями и со всеми.

Ну и, само собой, адмирал огромное внимание уделял здоровью и быту матросов, которых безмерно уважал. Без заботы не может быть ни труда, ни молитвы – одно насилие. Ушаков постоянно следил, чтобы в порциях моряков присутствовали говядина, капуста и всё необходимое. Распоряжался: «Хрен, уповательно, при холодном уже времени для людей можно будет заготовлять». Считал подушки и одеяла, чтобы хватало. Заботился, чтобы казармы крылись черепицей, чтобы данные о больных поступали еженедельно, с указанием болезней. Когда у флота не доставало средств, появлялись записки подобного содержания: «По случаю ж недостатка в деньгах по необходимости к сбережению служителей в здоровье отпускаю я из собственных своих денег тринадцать тысяч пятьсот рублей». Между прочим, это цена хорошего имения с сотней душ.

Это был не английский флот, где будущих матросов ловили на берегу, как животных, как со скотом обращались и впоследствии, а казнить могли за любую провинность. Сравним с приказом Фёдора Фёдоровича о прощении натворившего что-то шкипера Евстифея Козьмина ради его малолетних детей, «дабы оные не могли претерпеть без своего отца какого сиротства». «Следовательно, над оным надобно сжалиться», – заключал адмирал. Шкипер на флоте был тогда кем-то вроде ротного старшины – заведовал корабельным хозяйством.

Семьёй Фёдор Фёдорович не обзавёлся. Не потому что был равнодушен к женщинам, а из-за несчастной любви в молодости. Родня невесты выдала её замуж, не дожидаясь возвращения моряка из плавания. Он смирился и впоследствии, как о своём, заботился о сыне возлюбленной, тоже ставшем военным моряком. Все силы своей души Ушаков тратил на тех, кто служил под его началом. «Батюшка Фёдор Фёдорович», – звали его в ответ моряки и готовы были идти за ним в огонь и в воду.

(Окончание следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска