Спустя годы

Вот уж не ожидал от себя: вдруг разволновался, когда мы припарковали машину у сквера на Екатерининской улице. Рядом с необычным храмом. Его я совсем не помнил, словно первый раз видел. Хотя как я мог тогда, зимой 1993 года, пройти мимо и не заметить? Неорусский стиль, модерн, такое у нас на Севере редко где встретишь, разве что только в Санкт-Петербурге. Как он оказался здесь, в Перми?

Храм Казанской иконы Божией Матери в Пермском Успенском монастыре (фото И. Иванова)

Волнение моё имело две причины. В Перми не был я, почитай, 34 года, и Успенский монастырь, куда мы направлялись, должен был неузнаваемо измениться. Каким я его запомнил? Серый двухэтажный дом с какими-то конторами внутри. На первом этаже длинный коридор, в конце которого кухня, где меня сразу же накормили. Помнится, был голоден, деньги экономил – газета наша тогда бедствовала. Затем кабинет игуменьи с иконами и портретом Патриарха Алексия. Внимательный взгляд матушки Марии (Воробьёвой), перед которой я немного робел. Ещё бы, кандидат медицинских наук и одновременно настоятельница монастыря! Как и епископ Лука (Войно-Ясенецкий), в советское время она лечила людей, будучи с 1973 года в тайном иноческом постриге, да ещё преподавала в Пермском медицинском институте.

Перед нынешней поездкой посмотрел я старые видеосъёмки, интервью местного телевидения с матушкой 1992 года. Что поразило: какая она… пронзительная (и во взгляде, и в голосе твёрдая – именно такая пронзительная вера в то, о чём говорит) и совсем-совсем молодая! А мне тогда показалось, что она почтенного возраста. Может, это я сейчас постарел и так вижу? Как бы хотелось снова с матушкой встретиться! Но отошла игуменья ко Господу три года назад, 22 октября. Сейчас у монастыря новая игуменья – и это вторая причина моего волнения. Её тоже зовут Мария, но какая она, я не знаю.

Заранее, конечно, поинтересовался у друга нашей редакции и православной журналистки, за долгие годы сроднившейся с монастырём, кто теперь обитель возглавляет. «Не переживай, матушка Мария (Яковлева) самая подходящая, – ответила мне Светлана в соцсети “ВКонтакте”. – Я так и думала, что следующей игуменьей она станет. Она ведь имеет экономическое образование, с самого начала была казначеем и решала многие вопросы. В Уфе окончила авиационный институт, семь лет проработала там инженером-экономистом. В этом у неё общее с м. Марией I, ведь та тоже до пострига была уже состоявшимся в своём деле человеком, специалистом».

В монастыре нас с Игорем Ивановым встретила инокиня Параскева, с которой предварительно созванивались. Лицо светлое, улыбается:

– Наконец-то приехали! Вас сейчас покормить или после того, как матушка монастырь покажет?

– Лучше сначала всё тут посмотреть, – говорю, – а то ничего не узнаю! Вот это здание, у которого стоим, совсем не помню. Было вроде двухэтажное, а тут такое огромное, трёхэтажное. Причём дореволюционной постройки. Оно же здесь было?

Главный корпус Успенского монастыря (фото И. Иванова)

– Нет, не было! Это учебное наше здание с храмом во имя апостола Иоанна Богослова, его построили в 2015-м по благословению Высокопреосвященнейшего митрополита Мефодия. В стиле старых домов в Перми. Не вы первые удивляетесь, многие восхищаются: «Как хорошо здание сохранилось! Ему лет триста, наверное? Мы видели такие в Усолье, их Строганов в начале восемнадцатого века построил».

Сестра Параскева смеётся. Тем временем к нам подходит матушка Мария, и мы прикладываемся к игуменскому наперсному кресту. Видно, что она тоже нам рада:

– Газета «Вера» с самого начала с нами! Матушка Мария очень её любила, засыпала с ней.

– Потому что скучная? – принял я слова игуменьи за шутку.

– Матушка Мария ведь была врачом, раньше на «Скорой помощи» в разные смены работала, поэтому ночью не могла заснуть. И всегда нам говорила: «Вот беру “Веру”, читаю и как-то успокаиваюсь…» Ну что, пройдём по территории? Вы же историю монастыря знаете?

Мы с Игорем переглянулись. Действительно, что мы знаем об истории обители? В 93-м году мне было не до этого, затем в Пермь приезжал Владимир Григорян, разговаривал с матушкой о медицине, на духовные темы, а про историю только один абзац («У последнего порога» – «Вера», № 357, март 1999 г.). Затем писали о выходе в Перми книги «Свещница негасимая», как раз посвящённой истории Успенского монастыря, но перепечатали лишь то, что касается современности, и ещё воспоминания матушки о владыке Иоасафе, который служил в Перми в 60–70-х годах и от которого она, ещё будучи студенткой, получила первые уроки монашеской жизни.

Почему же историческое-то прошло мимо? Ответ, думаю, простой. Успенская обитель для нас – это прежде всего матушка Мария с сёстрами, живые люди, с которыми всё время чувствовали сродство. Долгие годы обитель нам помогала, даже, помню, канистру с мёдом прислали, и обувь, и тёплые шерстяные носки – распределяли их по редакции. Редактору Игорю Иванову матушка Мария обеспечила паломничество на Святую Землю: «Как же вы, православные журналисты, а в Иерусалиме не были?» После Игоря и я сподобился съездить и многое понять, почувствовать. Для матушки мы были не только церковными, но и как бы своими родными чадами, и это всё заслоняло.

– Нет, не знаем, – отвечаю.

– Тогда пойдёмте, – предложила игуменья и на ходу стала рассказывать: – Если сравнивать прошлое и настоящее, то объединяет одно – всё начиналось с малого. В феврале 1993 года городские власти передали нашей общине первый этаж бывшей монастырской трапезной. Тогда же в мае постриг приняли семь сестёр. Спустя два года и я приехала, также приняла постриг. Ютились мы в нескольких комнатах на первом этаже бывшей трапезной, а на церковную службу ездили на трамвае через весь город в Успенский храм в Разгуляе. Всю территорию здесь занимала медицинская часть, и освобождать монастырские помещения она не спешила, хотя от монастыря всего три здания оставалось: вот та трапезная, где у нас сейчас сестринский корпус, Казанский храм и игуменский корпус, который буквально разваливался, потому что там многие годы была прачечная, больничное бельё стирали. Но молитва началась, и слава Богу. А когда в 95-м вернули храм Казанской иконы Божией Матери, то совсем хорошо стало. Вот мы сейчас к нему идём – он здесь начало всему. С него ведь монастырь и начинался в позапрошлом веке, у первых сестёр ничего, кроме него, не было. Только он был тогда деревянный. И даже не храм, а просто постройка.

– А сейчас каменный? – уточняю. – Мы его уже видели, такой необычный, и странно, что в 93-м я его не заметил.

– Так, наверное, забор стоял, шла реставрация, его же хотели музеем сделать. А прежде, в советское время, он использовался как автотракторная мастерская. На снимках 70–80-х годов он вообще неузнаваем – без куполов и звонницы, с пристроенными дощатыми сарайчиками. И при этом на стенах – лики Богородицы и Спаса. Вот не посмели их разрушить.

Так выглядел Казанский храм в 1970 году (фото: pastvu.com)

Подходим к храму, крестимся на образ Казанской Божией Матери на алтарной апсиде.

Женские истории

Матушка продолжила:

– Итак, что здесь было в самом начале?

А была здесь загородная усадьба, на которой находилось несколько деревянных построек. Последним владельцем усадьбы был механик Пётр Тет, великобританский подданный, поэтому, чтобы выкупить её, купцы Фёдор Козьмич и Григорий Козьмич Каменские столкнулись с некоторыми трудностями. Каменские, основатели нашей обители, – бывшие крепостные, которые выкупили себя в 1857 году, буквально за несколько лет до отмены крепостного права. Семья их была очень благочестивая, много всего для города сделала: построила храмы, богадельни, приюты, гимназию.

– Наверное, тогда сложно было выкуп из крепости заработать?

– Каменские, как и многие пермяки, извозом занимались – возили хозяйский товар на ярмарки да на торговые склады. Крепостное право мы представляем по картинке из советского учебника: стоит крестьянин на одной ноге на маленьком клочке земли, а барин с него оброк, барщину требует. Но Пермь – это купеческий и промышленный город, сельское хозяйство развито не было, как впрочем, и везде у нас на Севере. Чердынь, Усолье – там тоже всем купцы и промышленники заправляли. Эту промышленность – солеварение, затем металлургию – основали у нас Строгановы, происходившие из поморов Новгородской земли. За большие заслуги царь возвёл их во дворянство, затем они породнились с другими аристократическими семьями, в том числе Шаховскими. И как раз Каменские принадлежали графине Варваре Петровне Шаховской – одной из наследниц строгановских богатств, владелице горных заводов на Урале.

Варвара Петровна Шаховская. Миниатюра работы П.О. Росси (1825 г.)

Жила графиня в Петербурге, была фрейлиной двора и кавалерственной дамой ордена Святой Екатерины. Если посмотреть на её прижизненный портрет, то может возникнуть мысль: действительно, а что такой даме делать в Перми? Три раза она меняла фамилию. Первый раз вышла замуж за графа Шувалова, венчались они в Исаакиевском соборе, брак получился счастливый, родилось двое сыновей. Но вскорости граф умер, и вдова уехала за границу. Там познакомилась с графом Адольфом Полье, который был сыном военного инженера, вышла за него замуж, и тот взялся активно помогать в управлении уральскими заводами. В 1829 году он отправился в большую поездку по владениям жены и открыл первое в России месторождение алмазов. Но в поездке простудился и умер от чахотки. Второй раз овдовев, графиня поехала в Италию. И вскоре поэт Пушкин отметил в своём дневнике: «Из Италии пишут, что графиня Полье идёт замуж за какого-то принца, вдовца и богача. Похоже на шутку; но здесь об этом смеются и рады верить». Этим «принцем» стал немец Вильдинг. В Петербурге они сняли особняк на Английской набережной, устраивали пышные балы, на которых бывал и Пушкин с женой. Но немец тоже умер…

Рассказываю это, чтобы вы представили то время. В столицах была своя жизнь, так скажем, европейская, а в провинциях своя – русская, глубинная. И вот братья Каменские возили товары, принадлежавшие графине, и скопили денег, чтобы стать свободными и открыть своё дело. В 1860-е годы они уже строили пароходы, которые ходили по Каме и Волге. Возили товары от Москвы до Китая. Одновременно занялись кредитованием других купцов и страхованием грузов, что было в ту пору актуально – в Сибири на торговых маршрутах случались разбойные нападения.

– И они решили открыть монастырь. Почему именно женский?

– Началось всё с Нижегородского Крестовоздвиженского женского монастыря. У братьев Каменских в Нижнем Новгороде имелись свои торговые ряды, поскольку там проходила всероссийская ярмарка. И они постоянно жертвовали на этот древний монастырь. В Перми-то своего монастыря не было. Спустя время в эту Крестовоздвиженскую обитель поступила Ирина, дочь Фёдора Козьмича.

Иконы на стенах

– В Нижегородском монастыре Ирина приняла постриг с именем Илиодора, но недолго, к сожалению, прожила, преставилась в 26 лет. Вместе с дочерью в монастырь поступила её мама, они обе там похоронены. И у братьев Каменских появилась мысль открыть в Перми женский монастырь. Они купили усадьбу, которая вот здесь стояла, оборудовали в ней церковь во имя иконы Казанской Божией Матери, организовали общину. Поначалу она состояла из 25 женщин, в основном вдовиц, которые пожелали посвятить себя Богу. Но им требовалось хорошее монашеское руководство. И сохранилось такое предание.

По просьбе Каменских игуменья Нижегородского Крестовоздвиженского монастыря спросила у своих сестёр, кто согласится поехать в Пермь. Все отказались. Их я понимаю, вот сейчас скажи сёстрам: поехали в Сибирь на неустроенное место, а всё, что вы сделали для благоустройства, надо оставить. Решились на переезд четыре монахини, и между ними был брошен жребий, кому стать игуменьей. Выпало сестре Руфине. Как понимаю, она была самая смиренная, невластолюбивая. Хотя, как и сестра Нина, которая с ней отправилась, происходила из дворян. Не очень знатных, из города Мышкина Ярославской губернии, но всё же! Родители отдали её в Мологский Афанасьевский монастырь ещё в 6-летнем возрасте, где она воспитывалась до 16 лет. А когда родители переехали в Нижний, то и дочь перевелась туда в Крестовоздвиженский монастырь. Фактически выросла среди монахинь.

Игуменья Руфина (источник фото: permstyle.ru)

Приехали сёстры в Пермь в 1873 году в праздник Успения Божией Матери. Здесь уже был выстроен дом для проживания сестёр, а усадьбу полностью перестроили в храм, где на Покров и совершили первую службу.

– Если монастырь Успенский, то почему храм был Казанский? – спрашиваю игуменью.

– Большой Успенский собор построили позже, а этот, деревянный, освятили так, наверное, потому, что в роду Каменских очень почиталась Казанская икона. И когда в начале ХХ века храм заменили каменным – вот этим, который видите, – там установили иконостас, для которого иконы написал Николай Рерих. Но один образ, как раз Казанской Божией Матери, в иконостасе был не его, а, видимо, родовой, принадлежавший Каменским.

– Иконостас не сохранился?

– Он находится в Пермской художественной галерее. Забегая вперёд, скажу, что матушка Мария даже не пыталась его вернуть в наш храм, хотя иконостас очень богатый, басменный. Это такое тиснение на латуни, которое было традиционным в Византии. Но у матушки было однозначное отношение к Рериху. Многие, да, восхищаются им как художником, но у него столько мистического, восточного…

– Иконы тоже получились буддистскими?

– Да как сказать. Я их только три года назад увидела на выставке в галерее. Всё там по канону, но что-то не то. Выпуклое изображение и какое-то тёмное. Не только по цвету, но и по духу. Но это моё личное восприятие.

– А зачем Рериха вообще пригласили храм украшать?

– Так не его одного, а ещё и Виктора Васнецова, и Михаила Нестерова – все они работали в русском стиле. В начале века была тенденция возвращения к корням, древнерусской иконописи. Купцы Каменские это приветствовали и пригласили вот таких художников.

– Кто из них сам храм проектировал?

– Искусствоведы до сих пор спорят. Вообще-то художников пригласили расписать Успенский собор, который строился с 1874 года. Но возникла идея перестроить Казанскую церковь. В 1905 году её разобрали и стали возводить, как многие думают, по проекту Рериха. Почему так думают, я ещё скажу. Сама же склоняюсь к тому, что это был всё-таки Васнецов.

– Оба художники, не архитекторы.

– И что же? По проекту Васнецова построена Третьяковская галерея. И свой дом в русском стиле он тоже сам построил. А ещё два храма. Один – Спасский, в Абрамцево, другой – в Ольшанах, в Чехии. Там служил его сын, священник Василий Васнецов. Проводили сравнительный анализ по архитектуре и нашли много общего между ними и нашим храмом.

Лично для меня всё очевидно. Вот перед нами на алтарной части на стене образ Казанской Божией Матери. Разве это в стиле Рериха? Давайте пройдём к северной стене, где есть ещё одно изображение, выложенное майоликой, – Спаса Нерукотворного. Посмотрите и сравните потом со Спасом в иконостасе Рериха, который хранится в галерее. Это же земля и небо! Явно не Рерих, а Васнецов делал обе майолики. Они в особых нишах – в апсиде и под звонницей, и в этом виден цельный архитектурный замысел. Явно автор майолик и весь проект придумал.

– Почему тогда на Рериха кивают?

– А была такая история. В 1967 году здесь строили больничный комплекс по проекту отдела капитального строительства завода имени Дзержинского. Успенский собор взорвали, на его месте вырыли котлован под одно из зданий и взялись взрывать Казанский храм, чтобы тоже что-то строить. Но тут наши искусствоведы в местной газете «Молодая гвардия» напечатали статью «Рерих и мы», мол, рушат наследие великого художника. В советское время Рерих был в почёте, поскольку СССР дружил с Индией, а там он много хорошего сделал для дружбы между нашими странами. Он ведь в Индии и умер, в 1947 году. Статью заметили в Москве, приехала комиссия из Министерства культуры. По легенде, проверяющие сказали: «Да одна только эта майолика стоит дороже всей вашей заводской медсанчасти!» Поэтому можно сказать спасибо Рериху, может, Господь зачтёт ему.

«Всяк уповаяй на Тя»

– А подписи под майоликой новые или такими же были? – спросил Игорь матушку.

– Знаете, когда в 1967 году специалисты провели экспертизу этих майоликовых панно, то пришли к выводу, что они уникальны и прямых аналогий в русском искусстве им нет. То есть это сугубо авторская работа. Включая и подписи. До наших дней сохранилась только одна, под образом Божией Матери: «Все упование моё возлагаю на Тя, Мати Божия, сохрани мя под кровом Твоим». Она видна на старых советских фотографиях. Как и рана на челе Пречистой – почти у самого глаза электрик ремонтной мастерской пробил дыру, чтобы протянуть электрокабель внутрь помещения. Местные говорили, что впоследствии его убило током. А пробоину на лике уже при нас убрали реставраторы.

А какая подпись была под образом Спаса Нерукотворного, мы не знаем, потому что не сохранилось ни проектных документов, ни дореволюционных фотографий. Есть две картины, на которых изображён наш Казанский храм в начале ХХ века, но надпись, понятное дело, на них не прочитать. И матушка Мария предложила такую: «Христе Боже, всяк уповаяй на Тя, не постыдится». Это слова, начертанные царём Авгарем на убрусе с Нерукотворным Образом, от которого он получил исцеление. После этого, как известно, царь украсил образ и установил в нише над городскими воротами. И здесь образ тоже как бы над воротами.

Игуменья Мария (Яковлева) рассказывает о судьбе настенной иконы (фото И. Иванова)

Вообще же это давняя традиция – устанавливать икону над входом. Помните историю с Никольской башней в Московском Кремле? В 2010-м обнаружили, что в нише над её въездной аркой сохранился образ Святителя Николая – весь избитый пулями, но чётко видный. Был он под толстым слоем штукатурки. И здесь тоже пытались заштукатурить – мы видели нанесённые топором насечки на майолике, чтобы раствор держался. Но, как рассказали нам старожилы, штукатурка периодически сыпалась, и лики вновь открывались. И что получилось? Когда построили больничный комплекс, то храм уже не тронули – сделали из него склад: детское питание и разное другое в нём хранили. А в больнице был роддом, и окна его выходили как раз на стену храма с образом Божией Матери. И те, кто готовился рожать, молились на икону.

– Интересно! Получается, многие жители Перми явились на свет под сенью этой иконы?

– А к нам до сих пор приходят женщины и рассказывают, как перед родами смотрели на Божию Матерь. Каждый по-своему молился, ведь многие были далеки от православия. Да и сейчас, бывает, нам говорят: «Красивая у вас церковь! Жалко только, что мусульманская».

– То есть как?!

– Говорят: «Она же Казанская». Татарская то есть.

– В Казани больше половины населения – православные! – возмутился Игорь.

– К сожалению, не все образованы, так что нам всем работать и работать с этим. И пока действовал роддом, папочки приходили к нам в храм, сёстры давали им акафист, чтобы читали перед иконой «Скоропослушница», и всё благополучно разрешалось. Потом цветы приносили, клали у настенной иконы Казанской Божией Матери. Даже зимой цветы можно было увидеть.

«Помолитесь!»

У входа в храм матушка показывает на портал:

– Из местного уральского камня сделан. Такие порталы Васнецов любил, такие и для Третьяковской галереи он сделал.

Внутри, несмотря на малый размер храма, очень просторно. И минимум убранства.

– Он и был задуман таким аскетичным, – пояснила матушка. – Но убранство было богатое. Небольшой басменный иконостас, паникадило и подсвечники известной фирмы Оловянишниковых. Прежний пол утрачен – мы не знаем, каким он был, поэтому выложили мозаикой, какая у Васнецова в Абрамцево. Когда здесь внутри сбили штукатурку, то восстановилась прежняя акустика. Звук идёт по диагонали, поскольку свод крестообразный: если скажешь шёпотом в одном углу, то слышно в другом. Ещё одна особенность – в полу были плиты, которые поднимались для захоронения. В храме-то предполагалась родовая усыпальница.

Помолившись, приложились мы к ковчегу со святыми мощами.

– Здесь есть частица пророка Исайи, которого называют ветхозаветным евангелистом, и частица Спиридона Тримифунтского, – пояснила игуменья. – Матушка Мария говорила, что где есть мощи святителя Спиридона, там никогда голода не будет. Также есть частица Иоанна Кукузеля – покровителя певчих. Он был придворным певцом византийского императора, имел замечательный голос, но тайно ушёл на Афон и там пас овец, пел им свои арии. По приказу императора его нашли – выдало его вот это пение. Возвращаться во дворец он не согласился, посвятил себя Богу и был прославлен как преподобный. Здесь много частиц удивительных святых, каждый из которых нам дорог.

В храме у ковчега с частицами святых мощей (фото И. Иванова)

– Ковчег дореволюционный?

– Да, верующие смогли сохранить эту величайшую святыню. Из имущества самого монастыря мало что осталось. Сёстры после того, как их буквально выгнали из родной обители, никуда не разошлись, жили отдельными общинками. Они смогли сохранить веру и своё монашество. Некоторые жили у родственников. Уже после открытия монастыря родственники тех сестёр передали нам осколочки той, дореволюционной, обители. Так к нам попали гербовая печать монастыря, различные документы, даже финансовая отчётность. Много позже возвратили игуменский посох матушки Нины. Сейчас всё это хранится в нашем монастырском музее, позже я вам покажу.

К сожалению, ни одна из прежних монахинь не дожила до возрождения монастыря, как это было, например, с матушкой Ефросиньей, насельницей Дивеевской обители. Но преемственность всё равно произошла неожиданным образом. Дело в том, что мама нашей матушки Марии знала прежних монахинь. Сама она была очень верующей, на склоне лет приняла постриг с именем Александра.

– А как же она с прежними монахинями общалась, если те скрывались? – интересуюсь я.

– Получилось это через её мужа, Василия Андреевича Воробьёва. Во время Великой Отечественной войны он заболел энцефалитом и уже умирал. Дело посчитали безнадёжным, и его лечащий врач, человек верующий, обратился к монахине Алевтине (Лепихиной): «Матушка, на вас последняя надежда. Умирает отец большого семейства, помолитесь!» К тому времени эта бывшая насельница Успенского монастыря уже многих от смерти отмолила. И Василий Андреевич выжил. Спустя несколько лет, в 1947 году, у него родилась дочь Валентина, которая решила стать врачом, спасать людей – и всё это она совершила, даже в институте медицину преподавала. Но потом Господь направил её возрождать тот самый монастырь, монахиня которого спасла её отца, без чего бы она и не родилась.

– Матушка Мария ведь сама была молитвенницей?

– Она всегда полагалась на силу молитвы. Вот представьте, апрель 1995 года, этот храм только что передали монастырю. Наступала Великая Суббота – а в алтарь престол никак не занести, весь проём наглухо кирпичом заложен. Эту кладку уже несколько дней пытались разобрать, и ничего не получалось. До Пасхи считанные часы – и тогда матушка собирает сестёр в храме и начинает вслух читать Евангелие. Именно в этот момент и удалось пробить кирпичную кладку. И на Пасху здесь отслужили первую литургию за 75 лет.

(Окончание следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска