Монах  Авраам (ЩИПАКИН)

 (Окончание. Начало – в №№ 1000–1003)

 

«ВРЕМЯ РАЗБРАСЫВАТЬ КАМНИ»

После 2004 года

«Прости», сказанное по телефону Георгию в конце прошлой главы, оказалось ненастоящим. Только вот кто кого обманул, кто над кем посмеялся? Совсем не помню того Рождества и Святок. Новый год помню, ночные похождения помню, сочельник очень хорошо помню, а вместо Рождества Христова провал. Было ли оно?

Опять не попал

Ещё помню, как на ферму вернулся. Не по уговору сразу после праздника, а через пару дней, немного успокоившись. Утром из Никольского скита ушёл вполне благопристойно. Однако уже через час за завтраком на ферме непотребно кричал при всех на начальника. Думал, братья поддержат, ради них ведь стараюсь. А они молчат, лица грустные – видимо, опять куда-то не туда понесло… не попал, короче. Пошёл в коровник – там все свои: и люди, и коровы.

Я ведь тогда всерьёз вознамерился «переворот» на ферме произвести (если только ненормальное состояние возможно назвать серьёзным). Внешне исполнял послушание, изображал переживания за общее дело, приветливо общался с окружающими, а внутри было холодно и ровно, как по написанному кем-то плану. У меня даже некое подобие «программы» имелось. Там, между прочим, не всё безумно было. Виделось в недалёком будущем, как я утренний развод провожу, а бывший начальник фермы стоит, потерянный, в задних рядах. И я ему небрежно так в конце: «А тебе работы нет сегодня. Можешь на усадьбу сходить помолиться…»

* * *

Почему же Георгий не ударил меня ни разу? Я специально готовился, провоцировал неоднократно, ждал, как развязки, а он даже не замахнулся.

– Ты, – говорит, – страстями живёшь, мне это неинтересно.

Ещё говорил:

– Я в твоём отношении определился. На дойку выходишь, и ладно. А чтобы окормлять как-то… не знаю.

Опять я не понял: о чём это он? кто кого тут окормлять собрался?

Впрочем, выдохся я довольно быстро: трудно переть против рожна. Да и ссориться лишний раз не хотелось: красота кругом, люди хорошие – зачем настроение портить? Просто пошли с тех пор параллельными курсами. По возможности.

Стук-стук

Всё-таки я достал Георгия однажды.

– Всё! – говорит. – Надоело. Сейчас к отцу игумену еду, скажу, пускай забирает тебя куда хочет. На ферме ты не нужен.

Из окна вижу: действительно к машине направляется. Но тут, как обычно, его перехватили: сначала столяр подошёл, потом плотник, за ними ещё… Обступили, руками машут, затем повели всей толпой куда-то в другую сторону. Так, ясно: пока у них вопросы, пока машину разогреет, пока до усадьбы доедет, как минимум полчаса у меня есть. А по зимнику пешком напрямик двадцать минут. Быстренько одеваюсь: «Мы ещё посмотрим, кто здесь не нужен… только бы игумена долго искать не пришлось…»

Повторюсь, даже разовая прогулка по зимнему Валааму – замечательная профилактика всяческих расстройств. Пока шёл, успокоился. Бог милостив, батюшка дома в благодушном настроении:

– Что случилось?

– А чего Георгий меня с фермы хочет выгнать…

Начинаю излагать свою точку зрения. Отец игумен не выдерживает, начинает смеяться:

– Ладно, иди, разберёмся.

Можно выдохнуть. Делаю круг по усадьбе, возвращаюсь в каре. Георгий как раз из Святых врат выходит, задумчивый. Мне становится смешно, улыбаюсь ему, словно не было ничего. Он смотрит слегка озадаченно, не ожидал здесь увидеть.

– Ну что?

– Оставайся пока.

Муха и Росинка

При общем неровном отношении монастырской братии к нашей ферме отец Георгий очень ценил поддержку со стороны эконома обители монаха Ефрема и не раз говорил нам об этом. Однажды предложил с улыбкой:

– Давайте, если у Начинки тёлочка родится, назовём её Мухой – в честь отца Ефрема (у эконома фамилия Мухин. – Прим. авт.). Пусть у него на ферме своя коровка появится – он о ней заботиться будет…

Сказано – сделано. Голштинка Муха родилась по имени своему – чёрной. Выросла в неплохую корову. Отец Ефрем действительно, когда приезжал на ферму, задерживался около неё, спрашивал о здоровье, интересовался удоями.

Через некоторое время Георгий говорит:

– Отец Амвросий тоже просит в честь него тёлочку назвать.

У отца Амвросия фамилия Дудкин. Я отвечаю:

– Здорово, назовём её Дудкой!

Георгий помолчал немного:

– Нет, Дудкой не надо. Назовём Росинкой.

Росинка, Рося, стала всеобщей любимицей, красивой, весёлой и озорной. Но жизнь её оказалась недолгой. Она тяжело перенесла первый отёл, стала болеть. В конце концов, решено было от неё избавиться. На языке зоотехники это называется выбраковкой.

Не стоит называть животных в честь кого-либо. Чтобы не привязываться.

«Готов рискнуть»

Рассказывал отец Ефрем, эконом монастыря:

– Случай этот произошёл в 2004 или 2005 году. Связан он с постройкой причала в Ильинском скиту. Работы велись зимой: из монастыря в скит тракторами возили по замёрзшей Ладоге хлысты брёвен.

Наступил март, солнце припекало – а дорога шла с юга соседнего Святого острова. В этой стороне мелководье, и то ли течение, то ли камни нагрелись от солнца – лёд там стал слабым. И вот один небольшой трактор – «Валмет» – проехал опасное место на скорости с брёвнами, а второй, более тяжёлый, «Беларусь», провалился. Тракторист, правда, успел из него выпрыгнуть. Но водитель, который был на «Валмете», испугался обратно ехать, потому что действительно было страшно. Он сказал, что рисковать больше не будет и на тракторе по льду не поедет.

Мы понимали, что, если «Валмет» из Ильинского не вывезти, все наши посевные работы окажутся под угрозой. И тогда отец Георгий сказал, что готов рискнуть – вернуть трактор.

Мы учли допущенные ошибки и решили возвращаться другой дорогой, обходя Святой остров не с юга, а с севера. За ночь хорошо подморозило. По возможности всё рассчитав, помолившись Святителю Николаю, отправились рано утром, пока солнце было ещё невысоко.

Я был впереди на уазике, который, конечно, намного легче, а он ехал за мной сзади на тракторе. Мы быстренько-быстренько преодолели опасный участок и благополучно вернулись в монастырь.

«Брат уходит!»

Рассказывал отец Амвросий, певчий братского хора:

– Однажды мы вместе с отцом Георгием и водителем возвращались на машине в монастырь с фермы. Проехали ближайшие поля, и вдруг отец Георгий неожиданно резко просит остановить машину. Я ещё не понял, что произошло, как он уже открыл дверь и со словами «опять напился!» быстро вышел на дорогу. Действия его были настолько стремительными, что я лишь позже, с задержкой, начал осознавать, что случилось.

Я вслед за ним выхожу из машины и вижу такую картину: какой-то человек лежит рядом с дорогой. Я его не сразу заметил, а отец Георгий увидел в первое мгновение и моментально отреагировал. Всё происходило быстро, и по скорости реакции было видно, что для него данная ситуация – привычное дело.

У дороги лежал рослый молодой человек, который, как оказалось, был подопечным отца Георгия. У этого фермерского трудника случился очередной срыв, в результате которого он перебрал спиртного, ушёл с фермы, но, не рассчитав силы, просто упал. Хорошо, что это было летом.

Нужно было поднять, погрузить в машину и отвезти обратно на ферму отлёживаться. Однако в этом месте дорога была слишком узкая для разворота машины, и водителю пришлось сначала отъехать далеко, а потом уже вернуться к нам. И вот пока он отъезжал туда-сюда, отец Георгий, не дожидаясь машины, на моих глазах вдруг поднимает этого трудника, взваливает его себе на плечо и несёт, как тяжёлый свёрнутый ковёр, в сторону фермы с полсотни метров, пока машина не догоняет нас. Мне оставалось только спешным шагом идти рядом, едва поспевая за ним. Делал он это очень энергично и естественно, не напоказ, а с переживанием. Так он заботился о братьях своих.

* * *

Из монастыря уходил брат – так бывает иногда. С отцом Георгием они дружили и накануне отъезда встретились на усадьбе. Во время их прощального разговора мимо проходил послушник, ответственный за вещевой склад. Не останавливаясь, он на ходу напомнил уезжавшему:

– Отец, так ты не забудь завтра матрас и одеяло сдать.

Георгий вернулся на ферму расстроенный:

– Как же так?! Брат уходит, а он: «Матрас не забудь сдать». Да пропади они пропадом, эти матрасы! Брат уходит!

«В мире животных»

В начале 2005 года у меня игрушка появилась – портативная видеокамера с неплохой оптикой. Предыстория такова. Вернувшись на ферму, я вновь погрузился в пасторальный уклад сельской жизни с валаамским уклоном. Перед глазами рождались и протекали картины, о которых хотелось поведать миру. Например, представьте себе наших разномастных коров на льду внутреннего озера в окружении древних скал и заснеженных елей. Или в солнечный февральский день – вереницу тех же красавиц, прокладывающих друг за другом тропу сквозь снежную целину Коневского поля, ещё дикого, без ограждений. Невольно вспоминалась передача «В мире животных», проникновенный голос ведущего Николая Николаевича Дроздова… И следом возникал вопрос: а почему про коров передачи не было?

Открыл помыслы отцу игумену, он благословил попробовать, взять у него видеокамеру. На ферму её привёз Георгий, он даже заинтересовался сначала, ему показалось, что может получиться. Не получилось. Увидеть, оказывается, мало – надо уметь передать, а для этого учиться надо, небольшой опыт фотографирования для видео недостаточен, там другая специфика.

Братьев и трудников в кадр ловить даже не пытался. Это и сейчас чревато проблемами, а в то время было просто нереально – с такой техникой лучше было не попадаться. А коровы мне доверяли, поэтому снимал: стадо на зимней прогулке, стадо идёт домой, стадо отдыхает, стадо кушать изволит… Иногда помогал кормящий скотник Игорь, профессиональный оператор Владимирского телевидения. Георгий подходил, советовал:

– Ты не просто так снимай, а рассказывай: минеральные добавки для того, чтобы молока было больше…

– Да при чём тут молоко?! Разве в этом смысл?!

Настала пора экзаменационных просмотров исходного материала. Отец игумен был краток: «Ну-у что это такое? Корова посмотрела направо, корова посмотрела налево… я чуть не уснул». Танцы с быками ему показывать не стал – реакция, скорее всего, была бы противоположной.

Георгию прокрутил «метания новоначального» туда-обратно по фермерской дороге, вместо финиша – икона при свечах и многозначительно разбросанные по полу листки отрывного календаря. Смотрю на Георгия выжидающе. Он терпеливо сей опус досмотрел, потом выдал с паузами, чтобы дошло лучше:

– Я… ничего… более пошлого и безвкусного… не видел.

Возразить было нечего.

* * *

Вообще Георгий менялся на глазах, становился уверенней. Он всё больше и больше общался по службе с руководителями разных рангов. И они, видимо, между делом учили его каким-то приёмчикам общения с подчинёнными. Например, давая кому-нибудь на разводе указание и услышав в ответ «понял, сделаю», он теперь не спеша переспрашивал: «Расскажи, как ты понял». И часто оказывалось, что трудник понял задание по-своему, совсем не так, как надо.

Мне по-прежнему казалось, что временами он «заигрывается в начальника»: тон иногда снисходительный проскакивал, пафос в рассуждениях, сотовый телефон доставал с важным видом… Но исправлялся довольно быстро: сам чувствовал нелепость и неестественность «чужого костюма». Надуманную позу и фальшь не переносил ни в себе, ни в других.

* * *

Критика моего «творчества» меня задела и запомнилась. И когда через полгода он сам подошёл с небольшим цифровым фотоаппаратом и попросил запечатлеть коров на пастбище для годового отчёта и монастырского архива, я гордо отказался: «На цифру не снимаю».

Тогда он начал снимать сам. Не знаю, как с коровами, а с волонтёрами и трудниками у него получались живые, искрящиеся фотографии. Потому что они ему всегда открыто и радостно улыбались.

А улыбались, потому что любили.

«Остров»

Первый художественный фильм в монастыре я посмотрел осенью 2006 года. И показал мне его… Георгий. Впрочем, не только мне, другим тоже показывал. Это был, естественно, «Остров».

Мы стояли на лестничной площадке с одним недавно приехавшим трудником, разговаривали. Георгий поднимался в хорошем настроении, остановился, прислушался и стал приглашать нас обоих зайти вечером к нему в келью хороший фильм посмотреть. Он собирался учиться, и ему новые друзья подарили недавно компьютер.

Я к зрелищам был вообще-то равнодушен, коров хватало, но, услышав, что там Мамонова покажут, согласился. Помнил его по «Звукам» конца восьмидесятых и нескольким фильмам – впечатление неоднозначное. И вот брат этот, москвич Саша, только что сообщил, что Пётр Мамонов в православие обратился. Я, учитывая собственные метаморфозы, не особо удивился. Даже воспринял как само собой разумеющееся.

Поужинав, мы поднялись на мансарду. Серый жестяной ящик компьютера в компании с громоздким монитором смотрелись странно и чужеродно в знакомой келье, занимали много места. Георгий оправдываться не стал, включил телевизор.

* * *

После десятилетнего перерыва восприятие обострено крайне. Сцена может увлечь, поглотить полностью, а может, наоборот, оттолкнуть, если в ней проявится фальшь или незнание темы.

В «Острове», на тогдашний мой взгляд, чередовались сильные убедительные эпизоды с наигранными. Например, если в начале фильма при чтении покаянного псалма возникло чувство некоторой неловкости, то ближе к середине предначинательные молитвы читались уже Петром Николаевичем по-настоящему, сдержанно, без лишних эмоций, вызывали доверие. Ну и так далее.

В целом было над чем подумать, сравнить. Запомнилась мысль, которую высказал Георгий после просмотра. Не знаю, сам он до неё додумался или услышал от кого. Дословно не помню, но смысл в следующем.

Один из методов ведения войны – довести человека до предательства и оставить жить с этим среди своего народа. Человек, скрывающий преступление, ущербен, живёт во лжи и невольно заражает лживостью всё вокруг себя. Настоящая чистая радость ему недоступна. И ничего хорошего своим ближним он уже не способен принести.

Если не изменится – через покаяние.

«Мне надо на ферму!»

На Валаам часто, особенно после 2005 года, приезжали трудники и волонтёры. И вот что рассказывал отец Давид, регент братского хора:

– Отец Георгий обладал каким-то особым даром «переманивать» на ферму трудников. Какое-то особое чутьё у него было, что на Валаам приехал некто. Вот трудник поднимается сейчас по лестнице и размышляет: остаться ему здесь или нет? Бывало, я, будучи благочинным, встречусь накануне с таким паломничком. Он ещё только с корабля и пока не понимает, куда попал, зачем он сюда приехал, что хочет получить от этой жизни. Лицо поникшее, глаза потерянные…

Я в подобных случаях, чтобы не напрягать человека сразу, спрашивал осторожно: «Чем бы вы хотели здесь заниматься?» Он ещё в сомнении… И тогда я говорил: «У вас есть время до завтра, до корабля. Вы пока можете погулять, посмотреть, подумать…»

Беседую с ним, а краем глаза уже замечаю: где-то на горизонте замаячил знакомый силуэт отца Георгия… И буквально через полчаса подходит ко мне тот же самый человек, но уже с горящими от радости и пламенеющими энтузиазмом глазами и уверенно заявляет, что он хотел бы остаться на Валааме надолго, может быть, навсегда, но только на ферме!

Я с удивлением слушаю его, рассказываю о трудностях фермерской жизни, пытаюсь убедить, что на усадьбе ему будет лучше, начинаю перечислять длинный нелестный список:

– Вы что-нибудь читали о начале духовной жизни? Вам надо быть здесь, вам нужно воцерковляться, а там всё только отрицательное, туда отправляют тех, кого наказывают, туда ссылают…

– Нет-нет, мне однозначно надо на ферму!

– Вам точно туда не надо! Вам нужна духовная помощь, а там нет литургии, нужно много и постоянно работать. Если хотите, здесь у нас красивое богослужение, пение…

– Нет, мне надо на ферму!

Что им такое говорил отец Георгий, я так узнать и не смог, а мне он «секрет фирмы», точнее «фермы», не открывал. Что удивительно: практически все «завербованные» им сомневающиеся, несмотря на тяжёлый труд, никогда не разочаровывались и действительно оставались надолго – многие на несколько лет, а некоторые навсегда.

И многие из них, несмотря на отсутствие профессионального лечебного подхода, реально исцелялись от различных зависимостей. Они находили отца, а через него – смысл и цель жизни.

* * *

Пожалуй, пора заканчивать свою повесть. О последних трёх годах всё равно толком рассказать не смогу, а с чужих слов не то. После конфликтного «возвращения» отношения так и не выровнялись полностью, остались мы на расстоянии. Георгий на меня внимание обращать перестал – это больше всего задевало.

Потом, конечно, помирились, но не сразу. Я, например, долго не мог успокоиться и считал, что «это он во всём виноват». Ушёл в коровник. Но всё чаще там слышал: «Отец, отец…» Я им: «Да какой он отец, вы чо?!» Они: «Ну да…» А потом опять: «Отец, отец…» Гляжу: а ведь тянутся к нему люди.

Наверно, я ошибся где-то.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Не поверилось

Август 2007 года

Меня в тот, последний для Георгия, день на острове не было. И вот почему. Ваня-армянин, старший по коровнику, собрался уходить из монастыря. Это была ощутимая потеря: его уважали и любили, заменить таких братьев сложно. И накануне его ухода, 3 августа, Георгий собрал нас на совещание с зоотехником Зинаидой Васильевной и ветврачом Марией. Договорились: из-за частой смены дояров переходить с ручной на аппаратную дойку. А чтобы ближе познакомиться с процессом и специалистами, решили, что мы втроём (зоотехник, ветврач и я) съездим на племенной завод «Новоладожский».

Перед поездкой Георгий мне впервые денег дал:

– Ты теперь старший, должен быть на связи, купи себе телефон. Ещё выбери в «Петровиче» подходящие трубы – мы сами автопоилки сделаем. Я в одном совхозе видел: просто и надёжно. Если нужно что для себя, покупай, не стесняйся. Только чеки товарные привези.

Я подумал тогда: «Да не нужно мне для себя ничего».

В субботу, 4 августа, Георгий проводил нас вечером на причал Воскресенского скита. Мы ехали на автобусе, а он впереди на мотороллере, чтобы пропустили через ворота у Никонова поля. На «Метеор» посадил нас, рукой помахал, и мы расстались. Навсегда.

В Питере договорились с Зинаидой Васильевной и Марией встретиться в понедельник утром на подворье и разошлись. Машина на понедельник уже заказана была.

В Санкт-Петербурге день был 5 августа насыщенный, несколько разных встреч было, последние две – непростые. На монастырское подворье возвращаюсь около полуночи, очень уставший. Иду и думаю: «Сейчас сразу лягу, завтра рано вставать». На проходной Лёха-жестянщик по телефону с кем-то разговаривает, мне знак делает: «Подожди». Я во двор вышел, присел на доски какие-то. Темно, в корпусе несколько окон светятся. Он подходит, рядом садится, помолчал, потом говорит:

– Марат звонил. Сказал, что отец Георгий на мотороллере разбился…

У меня в голове вяло так: «Упал, лицо поцарапал…»

– Похрипел минут десять и… умер.

Сидим молчим. Первая мысль: «К этому всё и шло». Я ведь слышал, как он возвращался всегда поздно ночью, часа в два-три. А с утра опять на ногах и на колёсах. Нельзя так, срыв всё равно рано или поздно случится, каким бы здоровым ни был.

– Мы с Кипишем завтра едем. В восемь утра «Метеор» с набережной отходит. Ты едешь?

Я думаю: «А племенной завод “Новоладожский” как же?» Не сразу поверилось.

* * *

Последняя из непростых встреч в воскресенье была с матерью.

Общение с родственниками всегда вызывало затруднения. Приходилось разговаривать, не понимая друг друга, изображать, что всё складывается хорошо: еда, крыша, место красивое… Получалось неискренне, неубедительно. И я подумал перед встречей: «А не купить ли бутылочку вина для настроения и связки слов?»

Магазин уже закрывался, было около девяти вечера. Делаю заказ на вино, фрукты, конфеты и прошу указать в товарном чеке по отдельности. Продавщица достаёт бланк, а я в этот момент отчётливо представляю, как Георгий, перелистывая квитанции, натыкается на слово «вино», ничего не произносит, но понимающе усмехается.

«Я ведь, – думаю, – этой усмешки точно не перенесу…» И говорю продавщице:

– А вы, если не сложно, вместо «вино» напишите «виноградный сок».

Продавщица понимающе усмехнулась.

Вино не помогло, встреча с мамой и бабушкой прошла натянуто. Хотелось поскорее уйти. Думал, что нависшее ощущение тяжести – от усталости.

Примерно в это же время Георгий в аварию попал.

Листочек на дереве

На Валаам мы вернулись на следующий день. Отец Софроний Марию встречает, оба плачут. Пошли наверх, разошлись у магазина. В Успенской церкви гроб стоит. Мне всё хотелось до тела добраться, потрогать, проверить. С обеда ушёл – не лезло ничего – и опять в церковь. Мария Псалтирь читает. Когда отцы после трапезы заходить стали, она замолчала сразу же, в сторону отошла, я сменил её.

Потом пошёл на ферму. Место аварии по цветам узнал. На сосне рядом приколот листок с чьим-то рисунком и стихами, колышется от ветра и машин проходящих. Стихотворение «Путь» называется, на рисунке монашеский силуэт на фоне синего неба.

Не заходя никуда, иду сразу к себе на пригорок за фермой. У меня там типа вигвама что-то стояло, рядом лежанка. Прилёг, в небо гляжу. Облака плывут, сосны покачиваются, птички щебечут. Тихо.

И тут только доходить стало, защемило…

* * *

Есть видео короткое, Миша-Марат снял. Мотороллер у подъезда, крыло разбито. Кругом него аккуратно выложена свежескошенная трава, цветы на булыжнике. Окно Георгия на мансарде, форточка открыта. Потом панорама круговая, рваная, нервная, неровная, против всяких правил. Когда смотришь, почти сразу появляется ощущение нелепости какой-то, сначала непонятно почему.

А просто картина нереальная: фермерский день в разгаре, солнце в зените – и ни одной души, ни одного человека, ни одного звука. Все уехали куда-то или попрятались. Вымерла ферма. Или замерла.

* * *

Хоронили 7 августа. Народу было – ни на одном крестном ходу столько не видел. Говорили прощальные слова над гробом отец Давид и владыка Панкратий. Запомнилось: «Почему, Господи? Мы знаем, что имеющие упование не должны скорбеть – но всё равно скорбим и плачем».

Вечером в тот же день отец Гедеон служил панихиду на могиле. Мать от горя не могла говорить. Когда возвращался, смотрю: тот листок с рисунком и стихами на дереве у места аварии вот-вот сорвётся от ветра. Снял его. Потом отдал Марии Яковлевне.

Вместо эпилога

На усадьбе про ферму говорили: «Ну всё, там теперь бардак начнётся… Стадо надо сокращать, милицейское дежурство устанавливать». А наоборот получилось: подтянулись все, каждый своим делом занимается. За старшего Саша Ростовский оставался до приезда нового начальника.

Георгий сказал однажды: «Хороший руководитель не тот, при котором все работают, а тот, без которого все работают». Мы поухмылялись тогда: понятно, мол, к чему клонит. И вот – наглядная иллюстрация.

А Иван, Ваня-армянин, старший по коровнику, ещё на полтора года задержался, спасибо ему.

* * *

Иногда я ночевал в келье Георгия. Мне попался листок, стихи ему кто-то написал в июле, меньше чем за месяц: «Ах, отче, милостивый отче, какой вам крест от Бога дан…» Дальше не помню. И последняя строчка: «И дай вам Бог… познать». А что познать, не помню. Не сохранилось.

Ещё оставались два-три квадратных листочка, которые он на дверь вешал, когда необходимо было отдохнуть всё-таки: «Просьба не беспокоить. Спаси Господи!»

* * *

На сороковой день отец Софроний служил заупокойную литургию в Коневском скиту. Пел отец Амвросий. Я опять не пошёл. Когда уехали все, захожу к отцу Виталию. Он говорит:

– Помнишь, игрушка такая была, калейдоскоп: трубка картонная, а в ней стекляшки цветные и зеркала. Смотришь в неё, видишь узор красивый, ровный.

Чуть повернул – и всё посыпалось, порушилось, кажется, навсегда.

А потом раз – и снова узор: красивый, ровный – но уже другой…

Неповторимый.

* * *

А я тоже стихи написал, точнее песню – с таким припевом:

Кто первым в бой идёт – тот первым погибает.
Кто, жертвуя собою, идёт не по кривой
И крестный бранный путь душой не огибает –
Уходит раньше всех. Но он всегда живой!

Фото из архива автора

 

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска