Узнали мы с Еленой о существовании друг друга вот каким образом. С другом нашей редакции писателем Григорием Спичаком заходим в какое-то сыктывкарское заведение выпить по чашке кофе. Долго не виделись: Гриша недавно из больницы, я тоже грипповал, но вот наконец смогли обняться, похлопать друг друга по плечу. Ещё только собираемся сделать заказ, а Григорий столь жизнерадостно приветствует сидящую за одним из столиков женщину, что стало ясно – кофе пить будем втроём.

– Елена Ряднова, – представилась Гришина знакомая.

Елена Ряднова

Оказалось, она руководитель одного из турагентств города и этой весной они вместе съездили в Ульяновский монастырь навестить Ивана Спичака, ставшего монахом Гавриилом. Судьба у Вани непростая. Отслужил в спецназе ГРУ, потом жизнь его закрутила-завертела. Но отцовская молитва и добрая душа Ивана оказались сильнее обстоятельств и искушений.

– Интересно наблюдать, – улыбается Елена, – как Григорий Иванович называет сына «отче». «А в миру, – спрашиваю, – как вы его зовёте?» – «Ваня, Ванечка».

– Как вам показалось Ульяново в эту поездку? – спрашиваю её.

– Такая картинка. Наутро, после того как добрались до обители, проснулась рано. Сразу к колодцу со святой водой. Подходит иеромонах Андроник, начинается задушевная беседа. Говорю: «Так хочется на колокольню, но не знаю, как туда попасть». Он живо откликнулся: повёл меня наверх и мы с ним начали там звонить в колокола, музыкально так играть. Я музыкант по образованию, в Сыктывкар много лет назад приехала из Нарьян-Мара поступать в музыкальное училище…

Разговорились мы с Еленой, словно много лет знакомы. Я чем-то поделился из жизни, Елена в ответ вспомнила историю своего деда, который ослеп, но чудесным образом прозрел года за два до смерти.

– Вас интересно слушать. Может, встретимся ещё раз? – предлагаю. – Расскажете снова про дедушку, чтобы смог записать. Уж простите, что во мне, может быть некстати, проснулся журналист, но это сильнее меня.

Елена с Григорием рассмеялись.

Славянск

 – В Сыктывкаре в 2014 году, когда начались события на Донбассе, однажды рулила на машине и что-то нарушила, – рассказывает Елена несколько дней спустя. – Гаишники говорят: «Будем оформляться». Потом смотрят мой паспорт, а там указано место рождения: «Славянск», где шли тогда бои. «Ого! – удивляются ребята. – Ты что, из Славянска?» – «Да». – «Серьёзно, что ли? Ну, слушай, мы тебя отпускаем». И штрафа не выписали.

А у меня перед глазами детство в тех краях. Мама вспоминала, как дедушка Яков Александрович Сухоручко, который с первых дней был на фронте, вернулся в 1946-м к жене и трём детям. Мама только что нарубила подсолнухов, чтобы старшие выжали из них масло, складывает в кучу. Вдруг калитка открывается, входит незнакомый мужчина. Оказывается, батько вернулся. Она 41-го года рождения, отца никогда прежде не видела.

С войны у деда остался осколок в спине, и он не мог наклоняться, еле-еле ходил с палочкой – большой, грозный. Но грозный только с виду, а так добрейшей души человек. Будучи исключительным чистюлей, он всё равно как-то ухитрялся чистить ботинки – они всегда были в идеальном состоянии. Бесконечно любил свою жену, мою бабушку Нину, преклонялся перед ней, но это была, к сожалению, любовь без взаимности. Никто не виноват, так вышло. Дело в том, что это было второе замужество бабушки. Первого её мужа звали Петром. Вскоре после того, как у них родился ребёнок, Петра, как человека небедного, отправили на Соловки. Он оттуда сбежал, вернулся домой, но началась эпидемия тифа. Бабушка потеряла и мужа, и сына, а сама выжила. Подружки её потом вспоминали, как уговаривали её замуж за Якова выйти, чтобы с голоду не помереть. Замуж она выходила не навсегда, на время, чтобы пережить тяжёлые времена, но потом появились трое детей – куда уж тут денешься. Дедушка много думал об этом и говорил жене: «Когда ты умрёшь, то вернёшься к своему Пете. А меня там к себе не возьмёте?» Боялся её потерять.

Так-то жили они неплохо, ухаживали друг за другом, но первый муж всегда стоял между ними. В доме было две с половиной комнаты. Заходишь и сразу попадаешь на кухню, она же и прихожая. Налево комнатка, где был диван старенький, на котором спал дедушка. Ему с его больной спиной было не очень удобно на нём, но он не жаловался. Ещё была гостиная, где стояла роскошная бабушкина кровать с накидушками, над ней – иконы.

У этого домика была интересная история. До войны семья жила в селе неподалёку, которое было разрушено во время бомбёжки. Тогда бабушка Нина посадила на тачку свою слепую мать и троих детей, в том числе и мою новорождённую мамочку, и покатила их в Славянск. По дороге рядом снова разорвалась бомба, осколок попал моей бабушке в голову. Спасли её длинные густые волосы, заплетённые в толстую косу. В Славянске родственники и знакомые всем миром построили для них мазанку. Каждый год перед Пасхой бабушка её белила, и когда я приезжала на лето, дом всё ещё был белоснежным.

Лет через двадцать после войны у дедушки обнаружили катаракту, но в операции отказали, сказав, что не выдержит сердце. Он потихоньку ослеп и не видел, как хоронили бабушку, только слышал плач и молитвы. Жизнь продолжалась, у детей рождались внуки, потом правнуки, на нашем большом участке появлялись новые строения, и всё это проходило мимо дедушки. Но однажды он взмолился: «Господи, сделай так, чтобы я увидел своих внуков!» И произошло чудо – дед прозрел: вышел во двор, увидел взрослых детей. Дети приносили еду, присматривали, но дед и когда был слепым, не сдавался – продолжал следить за собой, кроликов разводил. Когда прозрел, увидел, что на участке появился новый дом – внуки начали строить. Смотрит, какие-то деревяшки лежат. Решил, что это дрова, порубил, а оказалось – доски для дома. Внуки, конечно, его немного пожурили, но так-то все были поражены его исцелением. Года два ещё прожил после чуда.

Помню, сидит он с прямой спиной и поёт: «Шумел камыш, деревья гнулись…» Или: «На позиции девушка провожала бойца…» Так-то у нас на свадьбах пели на украинском. Соберутся за столами человек триста и поют, так красиво, что мурашки по телу. А дедушка пел на русском.

* * *

– Каждое лето меня из Нарьян-Мара, где мы жили, отправляли в Славянск к бабушке Нине и бабушке Рае. Семьи жили недалеко друг от друга, так что мне легко было бегать от одной бабушки к другой. Это было местечко на окраине города, именуемое посёлком Мандрычино. Обе бабушки были верующими и соревновались, кто сильнее меня привлечёт в христианство. Бабушка Нина учила молитве «Богородице Дево, радуйся», а бабушка Рая – «Отче наш». По воскресеньям бабушка Нина, пока была жива, надевала на меня белый платочек, и мы шли в церковь. Помню, как первый раз, будучи первоклассницей, исповедалась и на меня возложили епитрахиль. Почему-то после этого я начала очень хорошо учиться, как по маслу пошло.

Не сказать, что в храме мне нравилось. Там было жарко, много людей, толчея, нужно было долго ехать на автобусе. Бабушка Рая, мама моего отца, была успешнее в моём воцерковлении. В доме у неё была красивая мебель, много книг. Очень красивые Псалтыри и другая литература с толстыми жёлтыми страницами. Книги с дореволюционной орфографией научилась читать рано. Запомнилось Евангелие от Луки. Бабушку Раю со всей округи постоянно звали молиться об усопших: на отпевания, девятый день, сороковины, годовщину. А я ей подпевала. Это было очень интересно.

На снимке (слева направо): отец Елены со своей мамой Раисой, братом Владимиром, сестрой Лидией и племянницей Лëлей (фото из архива Е. Рядновой)

– Обе семьи говорили на украинском?

– Не совсем. Там не было непонятных для русского уха слов – язык что-то взял от русского, что-то от украинского.

– Суржик?

– Да. Мягкий, с шоканием – «шо». Однажды меня отправили в детский лагерь под Полтаву, и там я узнала, что мы на Донбассе говорим на каком-то своём языке, отличном от наречий в других местах. Дети вместо нашего «нельзя» говорили «це не можно». И так всё остальное.

А лет в пятнадцать меня снова отправили отдыхать, на этот раз в Крым, где я познакомилась и очень сдружилась с мальчиком откуда-то с Галичины. Вот только мама, когда узнала, пришла в ужас и рассказала, как у них четырёх девочек в пятидесятые распределили то ли из педучилища, то ли из пединститута на Западную Украину. Вскоре вернулась одна – выжила, спрятавшись в сено. А трёх других убили, повесив на берёзах. Это помнили. «Леночка, ради Бога, только не Бандера», – умоляла мама.

Бабушка Рая вспоминала иногда, как она спасала во время немецкой оккупации сыновей и внучку. Когда в Славянск пришли фашисты, старшего – дядю Володю, он был тогда подростком – хотели отправить на работы в Германию. Но бабушка засыпала ему табак в глаза, и они, понятно, начали слезиться. Володя выглядел очень больным, так что его побоялись сажать в вагон к здоровым. В другой раз какой-то немец заставил его поднять очень тяжёлую штуку от автомобиля, сказав, что если продержится на счёт до десяти, то молодец, а не продержится – всю семью расстреляют. Дядя продержался, но у него буквально развязался пупок. Когда мы ходили на пляж, было видно, что он у него намного больше, чем положено.

А самое страшное во время оккупации случилось позже. Папа вспоминал, как перед освобождением собрали всех жителей Мандрычино и большой толпой повели на расстрел. Так бы и убили, но налетели наши самолёты, начали стрелять, и люди бросились в заросли кукурузы. Бабушка отца, Елена, жила с ними. Была такая чопорная, важная, настоящая дама, одета с иголочки, красивая причёска. Но когда спасались от смерти в кукурузе, совершенно обезумела: ползла через заросли, волосы растрепались так, что она стала похожа на Бабу-Ягу. Папа был поражён, насколько страх может менять людей.

Надеялись, что эта война последняя. Оказалось, нет.

Север – Юг

– Как ваши родители оказались на Севере?

– Я уже поминала, как бабушки соревновались, кто лучше меня воцерковит. Бабушка Нина была помягче, а вот авторитет бабушки Раи был непререкаем. Она была властным человеком из состоятельной семьи. Маму не сильно приняла, хотела, чтобы отец женился на барышне из своего круга – до революции этому придавалось большое значение, но и после сохранялось. Но отец привёл в дом маму, сказав: «Оце бачишь? Вот она туточки жить будет».

Мама – младшая дочка в семье, отец тоже младший, оба любимые. Но однажды настал день, когда я услышала слово «север». Мне было пять лет, когда папу назначили в Печоре главным инженером ГЭС. Из Печоры перебрались ещё севернее, в Нарьян-Мар. Папа и там стал главным инженером, только по котельным установкам в экспедиции – искали нефть. Мама работала помощником главного врача в санэпидстанции.

Когда пришло время выбирать, куда уезжать, на Украину решено было не возвращаться. Перед глазами было слишком много примеров, когда, прожив много лет на Севере, привыкнув к его климату, уроженцы Украины отправлялись на родину и мужья умирали обычно через год. А папа жить хотел.

А я так с детства и жила между двумя мирами. Приезжаю – бабушки всплеснут руками: «Белесенька, тонесенька, ты что побачив, то и ишь». По-русски: «Худенькая, беленькая, что ты увидишь, то и ешь». И кормили, кормили… Так как я в будущем должна была стать женой и матерью, учили готовить пироги, вареники, борщ. Я и сейчас, возглавляя турагентство, куда бы ни приехала, в Шри-Ланку или на Чукотку, варю борщ.

На Чукотке, надо сказать, сварить борщ – удовольствие очень дорогое. Овощи там – картошка, морковка – стоят под тысячу рублей за килограмм. Зато там интересно. Познакомилась с чукчей, у которого пятеро детей, и он повёз меня на рыбалку, где я познакомилась с его другом и женой друга. Она каждый день ходила по ягоды, это был сентябрь, и я к ней присоединилась. Ягода – что-то вроде нашей костяники. «Я её ненавижу, эту ягоду», – говорит женщина. «А зачем тогда собираешь?» – спрашиваю. «Если я не соберу, – отвечает, – мы не выживем. В прошлом году решила приготовить на Новый год селёдку под шубой. Селёдка у нас недорогая и очень вкусная. А вот с остальным всё не очень хорошо. Отправилась покупать картошку, свёклу и поняла, что будем есть только селёдку, остального не купить».

Если в сентябре там цены аховые, то какие в конце года – страшно подумать. В Нарьян-Маре всё тоже недёшево, но такого нет, цены отличаются не в разы. И родители выбрали наилучшее место для жизни – Новгородскую область, ближе к Петербургу. С одной стороны, всё ещё Север, с другой – яблоки растут.

Святые места

– Наша родовая икона Божией Матери хранится у мамы, завёрнутая в тряпочку, – говорит Елена, о чём-то задумавшись. – Хорошо бы перевезти к себе.

– Вы всегда были верующей?

– Всегда. Бабушки столько в меня вложили, что, как станет тяжело, отправляюсь на службу. Так было и в лихие девяностые, когда мы с мужем занялись торговлей. Выбора особого не было…

Когда рухнул СССР, нам, помню, зарплату выдали однажды тапочками. Стало ясно, что нужно что-то менять. На последние деньги закупились в Турции, но товар вместо того, чтобы уехать в Сыктывкар, отправился в Иран – проще говоря, был украден. Те, кто потратил не свои деньги, а взял взаймы, пострадали тяжелее: кто-то с ума сошёл, кто-то с собой покончил. Средств к существованию не осталось. После того как случилась эта беда, отправилась в храм помолиться. На мне был блестящий чёрный плащ, который не понравился старушкам в церкви. Они на меня напали и как ведьму оттуда изгнали, хотя я была в платочке. Поняла, что в чёрном блестящем плаще в церковь лучше не ходить. Но и в этот храм больше не заглядываю. Потихоньку, засучив рукава, выкарабкались из той ситуации.

* * *

– В 2008-м я открыла своё турагентство. Дома случилась беда – муж заболел. И всё это привело к тому, что я стала часто навещать храмы. Прежде была за супругом и варила борщи, а тут пришлось изменить свою жизнь.

Самая памятная поездка из тех времён – в Свирский монастырь. Дороги туда, по сути, тогда не было. Там я впервые почувствовала необыкновенную благость, благодать, какой прежде не знала. И вот что интересно. Только зашла в церковь, как начались звонки от тех людей, кто помогал решать проблемы, с которыми я приехала в обитель. Словно хотели напомнить, чтобы я за них помолилась. Понимая, что это не случайное совпадение, из храма, конечно, выскакивала, отвечая то на один звонок, то на другой. Потом обошла всю обитель, удивляясь, что благость там не в одном месте, а везде, в каждом уголке.

Александро-Свирский монастырь, Преображенский собор (фото И. Иванова)

* * *

– Второе место, где я ощутила благодать, – Святая Земля. Это не было паломничеством, я приехала туда ненадолго – пообщаться с отельерами, определиться с маршрутом для будущих туров. Но так как работа занимала не всё время, договорились с несколькими коллегами походить по святым местам. На другой день мы решили до начала работы, то есть до девяти утра, побывать в храме Гроба Господня, поклониться. Приехали к Мусорным воротам в четыре утра и заблудились в улочках, похожих на те, что были в фильме «Бриллиантовая рука»: купол храма видим, а как до него добраться, не понимаем – там перекрыто, здесь тупик.

Наконец добрались до места, но там шла католическая служба. Орган играет, мужчина поёт красивым тенором. В пещеру Гроба Господня выстроилось человек пятнадцать – ждут конца службы. И мы понимаем, что не успеваем. Обидно ужасно. Но один из наших – парень, знающий английский, – подошёл к тенору и объяснил, что у нас такие-то обстоятельства. И тут служба прерывается, для того чтобы нас, четверых православных, пустить ко Гробу. Заходишь, ничего не видишь, слёзы текут. У коллег то же самое. Я тогда к Господу обратилась, мол, возникло одно затруднение в жизни и неясно, что делать. Когда обратно ехали на автобусе, я продолжала плакать – и вдруг слышу голос непонятно откуда: «Подожди, всё наладится». Так всё потом и сложилось – наилучшим образом.

Иерусалим – очень разный, это я ещё в храме Гроба Господня поняла, где служат православные, католики и армяно-григориане, очень сильно отличающиеся друг от друга. А ведь есть ещё мусульмане, иудеи. Помню, как отправилась к Стене плача. Стена разделена на две части, мужскую и женскую. На мужской половине было три человека, а женская оказалась забита до отказа. Работники у нас на глазах собирали записки, которые люди втыкают в щели. Один из них вдруг начал кричать, чтобы мы уходили. Посмотрела наверх, откуда, как я поняла по направлению взглядов, исходила какая-то опасность. Оказалось, это была огромная змея, метра два, серо-жёлтая в пятнах, она ползла к птичьему гнезду. Птицы-родители летают, кричат, а в гнезде остались то ли яйца, то ли птенцы. И никто ничего не может с этим поделать. Всё это происходило совсем недалеко от меня, хорошо было видно. Змея на Стене плача до сих пор перед глазами.

* * *

– Ещё одно соприкосновение с Богом произошло у меня в местечке Мцхета недалеко от Тбилиси, в главном храме Грузинской Церкви Светицховели. Здесь варят миро раз в несколько лет. Ущелья и цветущая мимоза – это запомнилось. Зашла в храм. И такая благодать, что снова слёзы потекли. Стою как столб, шевельнуться не могу. Подошёл батюшка, отвёл в сторонку, где мы долго разговаривали.

Вы не подумайте, что со мной такое происходит каждый раз, когда я захожу в храмы, – я имею в виду посещение чувства благодати. К сожалению, обычно что-то мешает. В Дивеево, например, за мной бежали нищие, требуя денег. И так там было от начала до конца – всё наперекосяк. Может, потому, что мы были со школьниками и эта поездка была нужна не столько им, сколько их преподавателю.

– Возможно, это был некий вызов вам? Может, нужно съездить ещё раз, понять, почему так всё вышло? Иногда мы просто оказываемся не готовы к чему-то.

– Да, я была не готова – думала больше о работе, чем о паломничестве. Знаете, я в какой-то момент поняла, что важно – не куда ты едешь, а с кем. Люди важны. Это мой совет, как паломника и организатора туров. Обращайте внимание на три вещи: с кем едете, на погоду и хороший ли будет экскурсовод.

Батьковщина

– В прошлом году в марте у нас было путешествие в Шри-Ланку, – продолжает Елена. – Нашли хороший пляж – Баунти Бич, где не было высоких волн. Искупавшись, пошли обратно и увидели буддийский храм на горе – очень красивый. Смотрю, там служба начинается, решили зайти. Людей немного – человек двадцать. Уселись на подушках. Да, интересно, каждому, кто заходил, давали по маленькому барабанчику. Монах бил в большой барабан, мы – в маленькие, отбивали какой-то ритм. А на большом плакате было написано, что служба посвящается дружбе России и Украины – их примирению. Не против войны, а за дружбу. В маленьком храме, на другом конце земли.

Сердце болит о том, что происходит. В 2012-м, незадолго до майдана, мы за гроши продали наш дом туркам-месхетинцам. Началась война, и они убежали, дом рушится. Бабушка приходит во сне и сурово смотрит. Батьковщина – родовое место – потеряна.

Наше Мандрычино, когда началась война в 2014-м, очень сильно бомбили, как и весь Славянск, украинские войска с горы Карачун. Брат мамин там жил с семьёй. Не знаю, как спасались при обстрелах, может, в погребе прятались. Однажды утром просыпаются, выходят: половины улицы нет – разрушена. После этого дядя перестал говорить. Сильнейший шок. Мама звонила, просила: «Васенька, ты хоть вставай, по огороду ходи!» А он лежал в депрессии, в этом состоянии прожил ещё лет пять. Его пытались лечить, но ничего не получалось. Так и умер. Женщины сильнее, думают о корове, о хозяйстве, знают, что нужно что-то делать. А дядя – культурный человек, архитектором работал, так и не смог ни за что зацепиться.

Ещё помню историю: как собрались женщины в платочках и с иконами отправились на Карачун-гору. Идут, поют, плачут. Спрашивают солдат: «Хлопчики, что ж вы робите? Вы же наши». Конечно же, их не послушали, обстрел продолжался.

В этом году Восьмое марта вышло странным. Утром машина не открывалась, потом отказалась заводиться. Опаздывая на важную встречу, сижу в машине, реву, ничего не получается. И тут получаю смс-поздравление от брата: «Ленок, поздравляю с Днём цветов!» А мороз минус тридцать, помните? И я такая – всё плохо, никто не подарил ни цветочка. Написала брату, а он отвечает: «Лен, посмотри в окно. Тётку с косой видишь? А раз ты живая, так живи».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска