Месяц назад два священника Сыктывкарской епархии отправились в командировку на фронт. О том, что увидели, пережили, они поделились с читателями «Веры».

«Обнять и молчать»

Вроде совсем недавно брал интервью с отцом Михаилом Козаком, и был он тогда сравнительно молодым священником. А ныне сидим напротив друг друга с его сыном – иереем Стефаном, главой Отдела Сыктывкарской митрополии по взаимодействию с Вооружёнными силами. Они очень разные – не внешне, а манерой говорить и многим другим. Из общего – то, что оба добрые. Наша сегодняшняя беседа – о поездке отца Стефана на фронт.

* * *

Иерей Стефан Козак

– Мы мало видели Донецк, но несколько раз наблюдали дым в отдалении, куда наносились удары. Где-то грохочет – а люди ведут себя спокойно, дети идут в школу с рюкзаками, словно ничего не происходит. Это немножко страшно. Как долго людям приходилось к этому привыкать?

Часть, где я оказался, находилась в холмистой местности, в Луганской области. Наши военные там окопались, построили блиндажи. Кухня, столовая, баня – всё спрятано под землёй. Дроны летали чаще всего свои, если не считать одного разведывательного – что-то высмотрел и улетел. Были, правда, большие беспилотники, которые пролетали со стороны украинских позиций куда-то над нашими головами – довольно высоко, но можно было разглядеть.

Жил я вместе с солдатами. Приехав, попросил, чтобы их собрали вместе для разговора. Большинство были после ранений, оставленные на хозяйстве – готовить, топить печи. На следующий день в шесть утра выехали на полигон. Завтракать не стал – не привык так рано. Когда прибыли на место, коротко поприветствовал, помолились. На полигоне пришлось побывать потом ещё не раз. Место небезопасное, так что приходилось там передвигаться в бронежилете и каске, да ещё рюкзак тяжёлый. Дроновод раз то ли решил пошутить, то ли перепутал с обычным бойцом, и беспилотник начал на меня пикировать. Это часть учёбы.

– Было страшно?

– Поначалу, когда ехал туда, да. А когда увидел лица ребят, погрузился в работу, начал думать, как найти подход, что сделать, чтобы тебя услышали, то бояться стало некогда. Людей в части много, и они меняются, поэтому всегда было с кем поговорить. В штурмовых подразделениях спрашивал, как часто к ним приезжают священники. Ответили, что раз в два-три месяца. Чаще едут в Росгвардию, чуть ли не каждую неделю. Народ там покультурнее, не встретишь тех, кто ушёл добровольцами из колоний. Меня вообще-то тоже хотели туда отправить, но потом сказали, что штурмовикам я нужнее. Это правда. Бойцов у них гибнет куда больше, а значит, и о Боге они, как мне кажется, задумываются чаще.

Основной площадкой стали курсы тактической медицины, где был верующий командир, хотя и мусульманин, – Асланбек. Мне было близко, что уроки он начинал с обсуждения такого понятия, как духовность. Крепкий большой человек, у которого шесть контузий и множество ранений. Он был рад знакомству со мной и давал время для общения с бойцами, которые задавали вопросы. Некоторые высказали желание причаститься. Но нужно понимать, что причастие в боевых условиях совершается коротко, без вычитывания правил.

Говорил им, что если мы хотим, чтобы молитвы о нас были услышаны – а за каждого из вас молятся, – нужно соответствовать, стараться жить в чистоте. Хорошо бы меньше сквернословить. Понятно, что с людьми верующими – один разговор, с остальными – другой. О спокойствии, незлобии, любви к Родине, любви к Богу, жертвенности. Были личные вопросы. Кто-то волновался, что крестик потерял или иконочку и не значит ли это, что Бог отвернулся. «Нет, конечно», – отвечал я и дарил крестики и иконочки, которые привёз с собой.

Кроме наших российских бойцов, были четыре африканца и один испанец с полуострова Лабрадор. Говорили мы на английском, так как русского они не знают. Пришлось один раз послужить переводчиком. Там вышла такая история. Иностранных добровольцев отправили потрудиться на кухню – мыть картошку в холодной воде, да ещё и на улице, как там заведено. Их это не обрадовало, и они, можно сказать, взбунтовались. Выяснить, кто кому чего должен, сходу не получилось, и меня попросили объясниться с ними. Я предложил: «Давайте вместе с ними поработаю», – чтобы не думали, будто их хотят унизить. Но мне сказали: «Батюшка, не надо!» В конце концов отдал иностранцам свои резиновые перчатки из аптечки. А так-то приятно было, что на нашей стороне воюют люди из других стран. Африканцы оказались католиками, а испанец – неверующим, сказал, что в детстве не научили. Говорить с ними о вере на плохом английском – для всех этот язык был неродным – было бессмысленно.

Некоторые наши бойцы ждали моего прихода, радовались. Другие намекали, что им не до меня: «Батюшка, мы с вами уже виделись». А кто и прямо, хотя и вежливо, говорил: «Батюшка, а может, вы завтра придёте?», «Да найдите вы себе кого-нибудь ещё». Но это всё-таки не совсем типично, как правило, народ был доволен, что приехал священник. Рассказывали о чудесах, которые с ними происходили. Самые явные – это когда святые, Серафим Саровский и Николай Чудотворец, выносят с поля боя людей. Ещё рассказали, как не прославленный пока общецерковно Евгений Родионов показал дорогу бойцам, вывел их из опасного места.

Или вот случай, о котором мне рассказал боец, попавший как-то в переплёт. Он лежал в воронке раненый, но смог перебинтоваться и начал молиться. А рядом противник клал сбросы с дронов – гранаты одна за другой, но они либо летели мимо, либо не взрывались. И так четыре часа подряд. Другая история о том, как шли через минное поле – один за другим, с молитвой – и никто не погиб. Другое дело, как парни на этом поле оказались. Халатности много, хотя Господь и её порой обращает во благо. Скажем, ошиблись, вышли не на ту точку, но если бы попали куда надо, там бы все и полегли, попав под мощный обстрел.

Постепенно я начинал понимать, зачем нужны в армии священники, зачем нужна солдату вера. Приезжают, например, дроноводы помыться, подстричься, и один рассказывает: «Разве я виноват, что не взрываются мои боеприпасы?» – те, что он сбрасывает на противника. Потом оказывается, что у него на складе сырость, крыша прохудилась или ещё что-то, а он ничего не сделал, чтобы это исправить. Халатность на войне – обычное дело, её много. И это, конечно, связано с духовной жизнью, с самосознанием, ответственностью.

Вот об этом я говорил с солдатами. О том, например, что не стоит особо надеяться на себя. В тех условиях, в которых они оказались, только Господь может спасти. Учил молиться, потому что молитва успокаивает, стабилизирует, нацеливает. Допустим, боец попал под обстрел и его ранило. У него несколько секунд, чтобы себя зажгутовать, перетянуть ногу: если не успевает, то истекает кровью. Если солдат впадёт в панику – это смерть. То есть нужно сохранять трезвость, внимательность, быть наготове, не испытывать чрезмерного страха – лучше всего это даётся через молитву.

Или если товарища ранили – то же самое. Немало тех, кто приходит в ужас, убегает: «А-а-а!» Оглянитесь вокруг, сколько таких, кто живёт расслабленно. А потом они попадают на фронт – и оказывается, что там ничего общего с их фантазиями. Представьте их состояние, степень их неготовности к войне. И очень повезёт, если рядом окажется верующий, кто помнит про жизнь вечную, хотя, конечно, тоже боится, но умеет держать себя в руках. А ведь ты и сам можешь стать верующим, молитва что-то изменит в тебе.

Вот об этом говоришь. Но в целом настрой бойцов неплохой. Может, и не все верующие, кто-то другой веры, но они в готовности. Приходит командир, говорит: «У вас полчаса на сборы», – и люди уходят в бой. Расположенность к молитве, к общению со священником есть. Особенно уважительно относились к священникам те, кто уходил на боевое задание.

– Те, кто уходят на передовую, больше расположены к общению с пастырем, а те, кто возвращаются, – не всегда. Я правильно понял?

– По сути, да, что вполне естественно. Так устроен человек.

Вот ещё о чём хотел рассказать. О волонтёрах, которые собирают на фронт посылочки. У меня сын учится в 7-м классе кадетском во второй выльгортской школе. Там очень деятельная учительница – Вера Вадимовна, она с ребятами готовит каши быстрого приготовления. Потом дети сидят по пакетикам раскладывают. Когда я эти каши привёз, то через несколько дней спросил: «А они вообще нужны?» «Да, конечно, – отвечают, – не надо ходить на завтрак». Обеды, как правило, неплохие, а на завтрак и на ужин часто одно и то же – это понятно, полевые условия. И каши вносят хорошее разнообразие, но главное – это моральная поддержка. Слава Богу, что это делается.

Что бы ни прислали – сладости, соления, гигиенические средства – это серьёзно поддерживает бойцов, они видят, что о них помнят. Когда представлялся по прибытии, говорил бойцам, что дети за них молятся. «Какие дети?» – не понимали они. «Дети воскресных школ, – отвечаю, – и дети, которые приходят к нам в храм. Там есть иконочка, перед которой можно поставить свечки за наших солдат. Они ставят». Очень сильное впечатление производят письма детей. Когда их раздаёшь, у некоторых наворачиваются слёзы. Иной сразу прочтёт, иной говорит: «Сейчас читать не буду, потому что точно расплачусь, потом открою, когда никого не будет рядом…»

Что самое сложное для нас, священников, на войне? Когда провожаешь солдат на боевое задание. Строится отряд, командир проверяет бронежилет, оружие, снаряжение. Потом даётся слово священнику. Он говорит, напоминает о силе, важности молитвы, о том, что нужно искать поддержку в Боге. Потом кропишь святой водой. И каждое мгновение понимаешь, что штурмовые отряды – это большой риск. Кто-то из этих воинов вскоре будет ранен, ему придётся жгутовать себя или друзей, кто-то не вернётся вовсе. Трудно смотреть им в лица. Хочется просто обнять и молчать вместе с ними. Но ты говоришь, улыбаешься, чтобы успокоить, поднять парням настроение. Эти проводы – самое тяжёлое.

Есть очень верующие командиры, которые убеждены, что священник на фронте необходим, они переживают о своих бойцах. Зовут нас, сами исповедуются и причащаются. Мы вместе с ними молились. Хорошее впечатление оставили наши офицеры. С двумя – Владимиром и Сергеем – особенно сблизились. Они православные, способны говорить на сложные духовные темы, что мы и делали, когда я заглядывал к ним на чай.

Да, вот ещё. Бойцы не всегда знают имена друг друга, лучше знакомы с позывными, которые ты часто видишь в записочках, чаще всего «За упокой». И самое, наверное, важное: когда предлагаешь помолиться за родных, видишь, как меняются лица. Им не столько за себя важно просить – по-настоящему оживлялись, когда молились за родных.

Записочка «За упокой»

На войне как на войне

Беседуем с протоиереем Александром Антоновым, настоятелем храма Святых апостолов Петра и Павла в Усть-Куломе. Отец Александр сходу выкладывает баночку с мёдом и соты, привезённые в подарок, – он известный в наших краях пчеловод. Несколько лет назад я побывал в его дружном приходе («Дом над рекой», № 824, март 2019 г.). Батюшка с матушкой Ольгой совершенно меня покорили.

* * *

– Как всё начиналось? – задумывается отец Александр. – Отец Стефан Козак высказал желание съездить, владыка Филипп поддержал, а я захотел присоединиться – вместе легче. Нас, правда, в Донецке всё равно разделили, так что две недели общались с отцом Стефаном через Телеграм.

Из Сыктывкара выехал 20 января после непростого разговора с матушкой, которая рвалась поехать вместе со мной. «На тебе тыл, – говорю, – за храмом нужно присматривать, чтобы служба не останавливалась». Заменить меня согласился отец Афанасий из Ульяновского монастыря. В Москве встретились с отцом Михаилом Борисовым, занимающимся отправкой священников в зону боевых действий. Он спрашивает:

– А вы знаете Александра Шахова?

– Так он из моего прихода, – отвечаю, – у нас в храме начинал.

Отец Михаил обрадовался – воистину тесен мир! Оказалось, они однокурсники по семинарии. Александр сейчас руководит хором в Стефановском соборе Сыктывкара…

Получили наставления, отправились в Донецк. Прифронтовой город. Многие торговые центры пока закрыты, но маленькие магазинчики уже работают. Правда, цены порой вдвое выше сыктывкарских, хотя и не на всё, основные продукты более-менее доступны.

В Донецке окончательно определилось, куда нам ехать. Мне – в одну из бригад Донецкой области. Приезжаю, поселяют в полуразрушенном доме, где сильно пострадал второй этаж – у него нет крыши. Условия – близкие к полевым, работают дизельные обогреватели. Название села называть не буду из соображений секретности. В начале войны здесь попали в котёл солдаты ВСУ, шли ожесточённые бои. Но не сказать, что село сильно разрушено. Люди обустраиваются.

Вдруг узнаю, что в бригаде уже есть священник – отец Иоанн Корешков. Он – москвич, пастырем стал лет восемь назад, а до этого чем только не занимался, даже сыграл в сериале «Папины дочки».

Отец Александр Антонов и отец Иоанн Корешков

Вместе с бойцами, рискуя, что накроют дроны, построили небольшой храм. Приехал я, надо сказать, очень вовремя. Время от времени отца Иоанна отпускают на побывку домой к матушке и четырём деткам. Как раз подошло время отпуска, а я смог на две недели его заменить. Тяжеловато отцу Иоанну, за полтора года накопилась сильная усталость: народ очень разный, условия, мягко говоря, непростые, а он хоть и пастырь, но приходится тянуть армейскую лямку.

В шесть утра пошли знакомиться с бойцами, прислушиваясь к каждому шороху: атаки дронов ждёшь каждую минуту – двадцать четыре часа в сутки. Было не то чтобы жутко, но тревожно. Где-то под Артёмовском, говорят, есть дорога жизни, укрытая сеткой. Дроны сейчас бьют не просто так, а в бензобак, чтобы вызвать детонацию.

Полтора дня, перед тем как отправиться в Москву, отец Иоанн знакомил меня с ситуацией, объяснял, что делать, когда молиться кратенько – пять минут перед отправкой на передовую, когда подольше. Познакомился с его добровольным помощником Алексеем, который до войны, по его словам, и пил, и матом ругался, но сейчас всё больше воцерковляется. На всех молебнах он был рядом, присматривал за храмом. Дома у него остались жена и сын.

Общался со многими, иногда выезжая на полигон, где бойцов готовят к штурмам, отрабатывают тактику, как действовать в паре, втроём и так далее. Ещё были артиллеристы и миномётчики. Важно было просто выслушать человека, подбодрить. Завтра ему на Бахмут, оттуда – в Константиновку. Кропил святой водой, раздавал пояски молитвенные, крестики, иконочки, шевроны с Божией Матерью «Знамение». Важно было понять ребят, понять их внутреннюю жизнь. Что-то получалось.

Для священника на фронте очень важно терпение в общении с людьми, потому что есть крещёные, но далёкие от веры, есть неоязычники и мусульмане – с ними, кстати, взаимопонимание находишь легко. Мусульман немало – начать с того, что командир роты, с которой я имел дел больше, чем с другими подразделениями, был дагестанцем. Помогало то, что я учился в Казани, в магистратуре, и у нас преподавалась история ислама. А когда люди видят, что ты что-то знаешь об их вере, относятся к тебе лучше. Очень неплохие отношения сложились с одним из мусульман – отцом пятерых детей.

Самая главная проблема – люди очень устали. И рядовые бойцы, и офицеры. Кто-то три года воюет, кто-то меньше, но там каждый день как несколько в мирной жизни. Влияет страх смерти, тяжело переживаются разочарования из-за разных неладов. И если по поводу страха можно напомнить про жизнь вечную, то с разочарованиями, обидами всё намного сложнее. Обычно я просто давал выговориться и молча слушал. Недовольства много, в том числе неизбежного. Оказавшись в тяжёлой ситуации, не обязательно на войне, а где угодно, человек начинает коситься на тех, кому легче, кто в неплохих условиях. Участники боевых действий переносят это особенно тяжело: «Вы там веселитесь, на концерты ходите, нам не помогаете, хотя мы здесь кровь проливаем». Что-то в этом духе. Поэтому важна любая крупица помощи из тыла, и то, что мы на приходах сети плетём, делаем окопные свечи, медикаменты собираем – это большое облегчение для наших ребят на фронте; они понимают, что не одни, что мы их помним.

Тяжелее всего видеть эти лица и понимать, что многие не доживут до конца войны. При мне привезли сорок восемь бойцов, большинству из которых на вид лет по двадцать, если не меньше. Кто-то после армии, кто-то после института, кто-то вообще ничего в жизни не видел – мальчишки. Страх перед смертью есть у любого, особенно когда тебе не сегодня завтра на передовую. А война сейчас не та, что прежде, самое страшное – дроны, от которых нет ни минуты покоя. Есть такой дрон, «Баба-Яга», который придуман был для сельского хозяйства, чтобы опылять поля. К нему подвешивают ручные гранаты, мины и гранатомётные выстрелы. Работает через спутник, нередко есть тепловизор – спастись от такого очень трудно.

Но и присутствие Бога там ощущается сильнее, чем в мирной жизни. Один из тех, кто воюет не первый месяц, вспоминал, как взлетали брёвна его блиндажа и открывалось небо во время артобстрела. «Мы просто молились», – вспоминал он. Ничего другого не оставалось, и именно благодаря, быть может, этому парни остались живы. Чудеса там – обычное дело.

Люди гостеприимные, видно, что братья по оружию. Ругаются, мирятся, подбадривают друг друга – всё как в семье. Мы много общались. Разговоры нередко сворачивали на политику, которую я обсуждать не хотел. А вот когда говоришь один на один, лишнее уходит. Подошёл как-то человек уже в годах, сказал, что не знает, хочет ли креститься. Начали беседовать. «Вы хотите жить вечно, быть с Богом?» – спрашиваю. Он подумал, ответил: «Да, хочу». Дня через два состоялось крещение.

Полностью чин совершать, как в храме, не получается, люди обычно чем-то заняты, они солдаты, у них много обязанностей. Поэтому даже Таинство причастия приходилось совершать не утром, а вечером, после полигона. О подготовке – посте, вычитке правила – речь, конечно, не шла. Ограничивались общей исповедью и чином «ради страха смертного», как в тех случаях, когда причащают людей, близких к смерти. Какие уж там правила! Главное – чтобы живыми вернулись.

С каждым днём я всё лучше их понимал. Главное, что пытался донести, – нужно остаться людьми. Если ты перестанешь быть человеком, то чем будешь отличаться от фашистов, которых много среди тех, с кем идёт война, которые не щадят никого? Соглашались.

Когда пришла пора уезжать, очень переживал, что ребята остаются, ведь им не меньше меня хочется вернуться к семье, увидеть родных. Было не по себе. Как сложится их судьба? Что определит им Господь? В этом году я отпел двух своих помощников в храме, уехавших добровольцами на СВО. Прослужили в штурмовых подразделениях месяц-два. Одного – Сергея Лютоева – отпел накануне поездки, 19 января. Он дрова для храма рубил, снег убирал. Второй – Максим Игнатов – был каменщиком, помогал строить ограду вокруг храма. Причины подписания контрактов разные: кто-то хочет отдать долги, кто-то защищать Родину, у иного сын погиб… Из Усть-Куломского района, по словам главы администрации, уехало несколько сот человек. Есть потери. Это я знаю как священник, которому приходится отпевать погибших. Дай Бог, чтобы всё это закончилось поскорее.

Возвращаясь к поездке. Удалось пообщаться почти с тремястами бойцами. Но на молебны, на причастие приходила малая часть, человек по 10-20. Едут на войну, как правило, невоцерковлённые. Но после передовой сознание меняется. И если рядом будет священник, это поможет искре веры не угаснуть. А так чаще всего – «Бог в душе», как многие говорят. «Нужен ли посредник между Богом и человеком?» – спрашивают, имея в виду священников. «Посредник между Отцом Небесным и человеком – один, – отвечаю, – Христос. А я так, помогаю чем могу».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска