На лавочке у стены возле большой иконы Спиридона Тримифунтского сидит отец Вениамин, держа в руках пакетик с просфорами.

– С Рождеством Христовым, дорогой отче! – говорит он и протягивает руку. – Вставать не буду, что-то подустал я, хотя ночная Рождественская служба пронеслась как комета: столько света и радости! Причастников было двадцать человек. Для нашей сельской церквушки – явление необыкновенное. Война, хочешь не хочешь, разбудит и пьяного. Ехал к вам за служебными просфорами в автобусе, наша машина-то в ремонте вторую неделю. Заходит женщина средних лет и садится напротив, хотя автобус пустой, все же отдыхают – каникулы всё-таки.

«Вот вы, батюшка, – говорит и смотрит на меня устало, – служите в церкви и всем довольны. А я преподаватель химии в школе, теперь перешла в соцработники, и всем недовольна. В первую очередь детьми. С этим поколением будущего у России не будет». «Что вы так пессимистичны! – отвечаю. – В мире радость великая, Христос родился, а вы про загубленную будущность страны. Господь всё управит!»

«Вы правда в это верите? Или меня пытаетесь успокоить? Если вы и общаетесь с детьми, то уровень нашего общения совершенно разный. Они приходят к вам или сами, или с родителями, а я вынуждена сама идти к ним, хотя, по большому счёту, им это не нужно. Работает план уничтожения страны через воздействие на детей и молодёжь. И этот план был запущен сразу после окончания Второй мировой войны западными спецслужбами, которые поняли, что силой нас не одолеть. Старых можно оставить в покое, а вот детей мы у вас заберём – решили западные политики. Нужно отнять у родителей и педагогов право учить нравственности, требовать, воспитывать… Убедить, что дети – грязь и обуза, а семья – короткий союз партнёров, дружба организмами. Лозунг – “Бери от жизни всё, а взамен не давай ничего”. Чтобы из этой “лаборатории” явился новый человек: без семьи, без совести, без исторической памяти и нравственных законов, без Бога в сердце и с номером на лбу. Нет уже границ, которые в заповедях передал Господь человеку. Ещё и гаджеты всевозможные оказывают великую помощь в дебилизации. Если ребёнка учат обращаться со спичками и зажигалками, а водительские права вы можете получить только после сдачи соответствующих экзаменов, то телефон сами же родители дают ребёнку с ранних лет, лишь бы не приставал и не отвлекал…»

«Ну не грустите так, голубушка! – говорю и встаю, моя остановка. – Молитесь и верьте, что всё будет так, как Бог решит, а не как политики…» – «Молюсь и верю, но поезд уже мчится под откос! И этого не видит только слепой!»

Она открывает сумочку, достаёт сложенные пополам листки: «Хорошо, что вас встретила, возьмите это письмо, дочь недавно получила от подруги из Германии. Пронзительное, пробирает до самой глубины. Уже сделала две копии, одну вам даю, как священнику пригодится…»

Выхожу и вздыхаю. Жалко мне бедную химичку, которая стала соцработником.

И тут навстречу идут трое подростков лет 12-ти, с большими пластиковыми пакетами, набитыми всякой кондитерской всячиной: «Ангел с неба к нам спустился и сказал – Христос родился! Открывайте сундучок, доставайте пятачок!..»

Как радостно видеть детей, славящих Христа!

«Сейчас, сейчас достану “сундучок”! – лезу в карман за бумажником. – А кто такой Христос, знаете?» «Ну-у-у!.. – смотрят друг на друга. – Христос есть Христос!.. Какой-то знаменитый человек, наверное…» – «Не человек, а Бог! А Маму как у Христа зовут?»

Пожимают плечами.

«Вам за одно имя Христа надавали столько сладостей, а вы самого главного не знаете».

Засовываю бумажник карман: «Убираю “сундучок”, не даю вам пятачок, пока не узнаете, кто такой Христос и как звать Его Маму. Хотя, погодите, дам вам авансом. Может, кого-то пробьёт, почитаете в Интернете, что значит это великое Имя, спросите у родителей или у бабушки…»

Захожу в храм и думаю с грустью: «А ведь права, похоже, химичка. Ведь детям этим наверняка преподавали ОПК – основы православной культуры – ещё в четвёртом классе школы. А самого главного они и не услышали! Но что кивать на школу, на родителей! А сам я что сделал, чтобы донести до них Благую весть? Стучался в кабинеты, встречался с заведующей роно, предлагал беседу с учителями? Ровным счётом ничего! Ждал, что позовут».

А вчера вечером звонила мне женщина с соседней улицы. Надя. В голосе слёзы.

«Батюшка, что делать? Муж в реанимации. Лёгкие отказывают, последняя стадия онкологии. Ещё два месяца назад встретила вас в магазине и спросила, можно ли его исповедовать, причастить. Вы дали свой телефон и сказали, чтобы я позвонила, когда будем готовы. А я протянула: всё не решалась ему сказать, что дела его плохи, что надо батюшку пригласить. Думала, испугается, подумает, что это ему “чёрная метка”. По больницам ездили, пытались дело поправить. У кого только не были, а главного не сделали – к Богу не обратились. Может, пособоровать его? Я с реанимацией договорилась».

Слушаю её и думаю: «Какая обычная история, но какая трагичная, если увидеть её в жизни отдельного человека». Многие воспринимают появление священника как помощника гробовщика, как ангела смерти, хотя всё ровно наоборот. Всем своим служением, всей проповедью евангельского слова священник свидетельствует о том, о чём не скажет ни один учитель, ни один политик, – о жизни вечной. Помню, как по какому-то случаю оказался я в хирургическом отделении нашей ЦРБ. Подошла медсестра и попросила зайти в такую-то палату: «Там, батюшка, молодой индус лежит, у него аппендицит, готовят к операции. Индусов много завезли в качестве рабочих на соседнюю швейную фабрику. Но он ни единого слова не понимает по-русски и страшно всего боится. Может, зайдёте, что-нибудь скажете, перекрестите его, успокоите, всё-таки священник…» – «Почему нет? Зайду. С собой как раз есть благовоние монастырское. Помажу ручки, головку, улыбнусь».

Эффект вышел прямо противоположный. Молодой индус увидел меня, мой чёрный подрясник, мою безнадёжно седую бороду, и забился в судорогах. В глазах, полных слёз, был ужас! Он не готов был умирать так быстро и так далеко от своего родного дома. Я всё-таки подошёл, присел на край кровати, погладил по голове, поцеловал в горячий лоб и помазал благовонием. Улыбнулся и сказал, что всё будет хорошо, что Бог не оставит его. Он весь обмяк, успокоившись, но слёзы так и продолжали струиться по его тёмному лицу.

И вот я слушаю Надю и думаю: «А чем мы, русские, крещённые в православную веру, отличаемся от этого индуса? Говорим на одном языке, но при этом друг друга не понимаем в самом главном, самом важном».

«…Знаешь, Надя, впереди Рождественская ночь, я собираюсь на службу, а ты читай Канон на исход души. Если Богу будет угодно, муж твой отойдёт в мир иной, а если доживёт до утра, то приеду к нему или кого-то из молодых священников попрошу… Окажем последнюю милость. Как звать-то его?» – «Тимофей. В крещении Тимофей. А так он татарин».

Тимофей скончался в половине пятого утра, хотя с трёх ночи после службы я читал Псалтирь и просил Бога управить всё так, чтобы утром можно было хоть кратким чином соборования напутствовать его. Договориться с Богом не удалось!

Бритвой резанула сердце мысль: «Надо было вечером!» Разумом понимаю, что это ничего бы не изменило по факту, но сердце не находит покоя: надо было оказать милость, а не умничать!.. Пойдём, отец, в алтарь, исповедуешь меня, болтуна и лентяя. Какой мне теперь праздник?! Какое мне Рождество?!.

Смотрю я на отца Вениамина и понимаю, что тут граница, тонкая грань между правдой по совести и правдой по рассудку. Кого слушать? Конечно, совесть! Она безошибочна, в отличие от ума, который изворотлив и хитёр, мастерски играет в поддавки.

– Что скажешь? – вопрошает о. Вениамин. – Горе мне, сонному пастырю, ищущему оправдание себе! Вот исповедь отца Бориса Николаевского (1884–1954. – Авт.), которую нашёл в газете и ношу в кармане для поучения других. Как она пригодна для меня сейчас!

«Я не имею любви к ближнему. Я из людей люблю только своих родственников, и только тех, кто меня любит. А других людей любить – и думы не было. Если бы я людей любил, как самого себя, то несчастье их огорчало бы меня, а благополучие их меня радовало… А на деле я с любопытством выслушиваю несчастные повести, случающиеся с людьми, ни капли ни сострадая. Я не умею покрывать любовью безчестные поступки ближних, но, наоборот, с осуждением их разглашаю. Врагов любить заповедано мне, молиться за них, хорошо о них отзываться, благотворить им. А я готов им мстить, злорадствую, когда им худо бывает. “Так им и надо”, – говорю… Пощади меня, Господи!

Я не верю в безсмертие. Если бы я верил, то проводил бы земную жизнь как странник-путешественник, которому нужно скоро вернуться в своё отечество. Но я больше забочусь об устройстве земной жизни: о доме, одежде, запасах пищи, деньгах, работе, комфорте жизни… Я не верю в Евангелие. Если бы верил, то наслаждался бы поучением в Нём день и ночь, питался бы Им, как пищей, и всем сердцем стремился бы к исполнению Его правил. И ничто земное не в силах было бы отклонить от Него. Но я прочитаю газету, другую, книгу, мне не нужную, а иногда и вредную. А Евангелие лежит на столе, ожидая “удобного” времени… А будет ли это время? Господи, избавь меня от этого неразумия!

Раздражительный я! Иногда вспыхнет раздражение, а почему? – и сам не скажу… Толкнут в трамвае – весь ощетинился, иногда сдержусь, а чаще наговорю колкостей, грубостей. И самому потом стыдно. Прости меня, Господи!

Я не люблю Бога. Это страшно, но так и есть! Если бы я любил Бога, то непрестанно бы размышлял о Нём с радостью, удовольствием. Каждая мысль о Господе доставляла бы мне отраду и наслаждение. Напротив, гораздо чаще и охотнее я размышляю о житейском. Если бы любил Господа, то с какой радостью я стремился бы беседовать с Ним! Но я должен заставлять себя молиться, потому что моя душа и сердце с радостью молиться не умеют. Если я кого люблю, то безпрестанно думаю о нём. Но я о чём угодно размышляю, только не о Боге. Поистине и честно я должен сказать, что не люблю Тебя, Господи!

Что может быть ужаснее и горестнее моего положения! Господи, пощади меня! Дай мне время покаяться и принести плоды покаяния. Господи! Мой Господи! Я – бездонная пропасть греха: куда ни посмотрю в себя – всё худо, что ни припомню – всё не так сделано, неправильно сказано, скверно обдумано… И намерения, и расположения души моей – одно оскорбление Тебе, Господи! Я, как ничтожный человек, согрешил. Ты же, как Бог щедрый, помилуй мя!

Нет у меня надежды на Тебя, Господи! Придёт горе-испытание – я ищу помощи от людей и думаю: вот тот мне поможет, этот устроит. Между тем это Ты хранишь меня! В деле спасения моего надеюсь на себя, на свои силы. Когда каюсь, говорю: “Впредь не буду”, – и снова то же делаю. И всё потому, что я неразумен, глуп и не имею опытного познания своего безсилия, не имею смирения…»

Пока ждал тебя, отче, раскрыл письмо, полученное в автобусе от незнакомой мне женщины, бывшей учительницы химии. Письмо, которое получила её дочь от подруги, живущей в Германии. Это незримая трагедия многих и многих женщин. И мужчин тоже! Послушай, отче, это про всех нас, про всё наше общество, и про меня тоже! А потом – в алтарь!

«Доброго времени суток, Верочка! Знаю, что вы ждёте третьего и сомневаетесь, надо ли это вам, потянете ли эту дополнительную обузу в столь непростое время. Поверь мне, времена никогда не были простыми. Особенно для тех, у кого должен был появиться ребёнок. Расскажу о себе, поскольку мы не успели с тобой наговориться в России. Училась в мединституте. Эмбрионы – почти сформировавшиеся детишки – в стеклянных банках, в формалине. Зрелище привычное – учебный материал. Аборт считался самым банальным делом. В студенческой поликлинике гинеколог, установив беременность, первым делом молча выписывал направление, а девушке уже решать, что с ним делать.

Родила сына, вышла замуж и уехала с семьёй мужа в Германию. Муж пошёл учиться – иначе ни о какой работе речи не будет. Меня на работу не брали из-за полного незнания языка. Даже полы мыть не брали. Сыну восемь месяцев, у него астма и нейродермит. Денег не было совсем. Мы жили на средства свекрови. Свекровь внуку, моему сыну, в моём присутствии: “Вот когда твой папа пойдёт работать и будет приносить домой деньги, тогда у тебя будут игрушки. А пока твой папа сам у матери таскает”.

Забеременела снова. Получается, сажать ещё и второе дитя на шею свекрови? Как прийти и сказать ей об этом? Свекровь бодро: “Ну и что, я два аборта сделала, и всё нормально. Вот и мужа твоего рожать не хотела, еле отец уговорил. И вообще, женщина в жизни всё должна испытать – и роды, и аборт. Ты не завершила своё образование, тебе нужно учить язык, устраиваться в жизни, а потом уже думать о следующих детях. Хватит того, что первого завели неизвестно как”.

У меня ни малейшей мысли, что аборт – это плохо. Конечно, жестоко, нехорошо, но в жизни часто приходится делать жестокие вещи… И стыд, ужасающий стыд, что сижу на чужой шее, беспомощная, с больным ребёнком, без языка в чужой стране. Никогда в жизни ни от кого я не слышала, что аборт – это плохо. Это не человек, не ребёнок, заготовка. В Бога тогда не верила…

Мне было стыдно не сделать аборт. “Ты ничтожество! – кричала мать, когда я несколько месяцев вынуждена была жить у неё с первым ребёнком. – Ты ничему не научилась в жизни, у тебя нет образования, ты никто! А рожать каждая самка умеет!” Больше всего было стыдно перед свекровью. Она, пожилая женщина, вынуждена содержать двух здоровых молодых людей, которые не зарабатывают деньги, повесили ей на шею ребёнка и вместо того, чтобы приложить все силы к поиску средств существования, собираются рожать второго… У меня было всё более усиливающееся ощущение близкой смерти. Рационально не объяснимое. Я медик и прекрасно знаю, какие могут быть осложнения при микроаборте. Разумом знаю, что этого случиться не может. Я не умру, я буду жить дальше. И всё же странная, непонятно откуда взявшаяся убеждённость, что я умираю. Не ребёнок – я не думала о нём как о ребёнке, это заготовка, плод. Это я умираю. Это солнечное холодное утро – последнее утро моей жизни. И только потом, время спустя, возникла мысль, что мне передался ужас ребёнка. Он боялся смерти! Он был живой!

Убитый ребёнок стал сниться по ночам. Всегда снилась девочка. Как будто держу её на одной руке, сына на другой, девочка улыбается. Может быть, она мне простила? Я начала верить в Бога. Когда сыну было четыре года, наконец-то Бог послал мне второго ребёнка. Девочку. Она оказалась здоровой, красивой, умной… Мы крестили её в церкви. Я исповедала грех аборта, получила отпущение, но настоящего облегчения не произошло. Теперь сыну восемь, дочери – четыре. Я смотрю на них, любуюсь, мне хочется плакать от счастья, какие у меня замечательные дети. Но каждый раз я словно вижу между ними третьего… Мы хотим третьего ребёнка, возможно и четвёртого, однако больше забеременеть мне не удаётся. Я плакала по ночам, говорила мужу – он удивлялся. «Но я тоже виноват», – говорил он. «Да, но меньше, чем я – ведь ты не чувствовал страха смерти, ты не чувствовал, что он живой. А это он говорил со мной, просил не убивать – а я к нему не прислушалась». Искать утешения у священника? Но мне стыдно искать утешения – его быть не может. Я успокоюсь, а ребёнок убит. Ему уже ничем не поможешь. И невозможно об этом забыть. Нельзя забыть. Нельзя успокаиваться. Если бы за это сажали в тюрьму, я сама бы отправилась в полицию. Комплекс Раскольникова.

Грех мне отпущен. Положено верить, что я прощена, надеяться на милость Божию. Но меня не волнует сейчас, прощена или нет. Ну, предположим, Христос простит меня, ведь Он – Единственный, Кто может это сделать. И в Царстве Небесном я встречу своего ребёнка – изуродованное крошечное тельце. И что он скажет мне тогда? И главное – что я смогу ему сказать? Смогу ли я хотя бы попросить у него прощения? Я осуждаю себя на ад. Господи, я не смогу быть рядом с Тобой в Твоём Царстве… Я знаю, что Ты милостив к грешникам, тем более – к кающимся грешникам. Я каюсь. Но я даже и милость принять не могу: что я скажу, когда на весы передо мной положат окровавленные куски тела моего ребёнка? Что может перевесить это? Я стала ежедневно молиться за убитого мною ребёнка. Я не знаю, где он теперь, может быть, Господь сделал его ангелом. Но на всякий случай я прошу Господа принять моё дитя и не оставить его Своей милостью. Мне становится чуть легче, словно я хоть что-то могу сделать для моего ребёнка. Не пожелаю такого даже злейшему врагу!

Верочка, подумай об этом. Я была в чужой стране, была в аховой ситуации, родственники давили на меня, и ни один человек не сделал даже слабой попытки меня отговорить. Всё это оправданием не является. Для совести – нет. Сейчас твой дух, может быть, и спит. Но если он позже проснётся – ты узнаешь, что такое ад при жизни. Ты поймёшь, что значит безысходность. Я не прошу ни утешения, ни снисхождения. Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Это письмо – ещё одна попытка наказать себя…»

Отец Вениамин берёт меня за руку. Руки холодные, словно весь вечер лепил снежки.

– Знаешь, брат, в жизни каждого человека есть грань, есть граница, которую он не должен переступать, потому что за ней может быть точка невозврата. И тогда бешеные псы, которые называются совестью, начинают терзать тебя и днём и ночью. Они не знают отдыха, у них нет времени для сна. Ярость их и неотступность зависят от поступка, который ты совершил. Или не совершил.

– Похоже, отец, кровь тебя совсем не греет, – говорю я и пытаюсь ладонями согреть его руку. – Может, чаю?

– Нет-нет! Сначала в алтарь, ко кресту и к Евангелию!

– Знаешь, ты во многом прав, но самая мучительная безнадёга – когда человек отвергает Христа, а за пределами этой жизни вдруг понимает, видит, осознаёт, как катастрофически ошибался! И сделать ничего нельзя! А дьявол смеётся у гроба… Псалтырь – неисчерпаемая книга премудрости Божией! Наткнулся вчера на слова, которые до этого много раз видел, и остановился, поражённый. 62-й псалом. «Милость Твоя лучше жизни…» И тут же вспоминаю святителя Амвросия Медиоланского: «Никто не любил Христа больше, чем Иов». Вот где граница для человеческого рассудка! За ней начинается область веры и любви, а значит, бесконечного блаженства в Боге… Как этого достичь?

Отец Вениамин неожиданно улыбнулся:

– У дверей магазина «Магнит» вчера столкнулся с мужичком, который изредка заходит в церковь, живо интересуется политикой и выписывает газеты, что для нашего времени уже редкость. «А ведь нам, батюшка, в Царство Небесное не попасть!» – говорит. «Это почему же?» – «Человекам это невозможно, написано в Евангелии…» – «Да, но дальше следуют слова: “Человекам это невозможно, но возможно Богу”. Так что тот, кто ищет Бога, найдёт Его…»

Это к вопросу о «границе». И ещё! Если каждый встречный-поперечный где-нибудь на улице или у магазина задаёт тебе подобные вопросы, то не всё так плохо в этом мире, жива Русь!..

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска