Вместе стояли мы у гроба игумена Игнатия (Бакаева), провожая в последний путь дорогого батюшку.

«Это отец Алексий Шумилин, – шепнул мне кто-то из наших, – духовное чадо отца Игнатия, приехал из Архангельской области».

А спустя некоторое время состоялся этот разговор.

Отец Алексий Шумилин с матушкой Натальей и детьми

Если вкратце

– Отче, вы ведь из Сыктывкара? Ваша мама, помнится, работала в соборе.

– Да, всё так. Именно благодаря ей я пришёл к вере в десять лет. Сказали, что нужно идти на службу, значит, надо – не упирался. Помню из той поры Кылтовский монастырь, где мы, дети, трудились и молились. Утром пололи картошку, пока нет комаров, потом шли купаться в Кылтовке. После завтрака – снова на огороды. После обеда – крестный ход вокруг монастыря под колокольный звон. Иной раз начнёшь вспоминать, откуда помнишь такой-то тропарь или молитву, и понимаешь, что из того лета в обители.

А вот к отцу Игнатию попал каким-то чудом в одиннадцать лет, потому что сам этого захотел – на приход Сергия Радонежского в посёлок Максаковку поехал из города один. И опоздал: закончилась не только служба, но и трапеза уже. А отец Игнатий всё равно мне обрадовался, предложил наведываться. В двенадцать лет начал пономарить.

На моё становление, на то, что я стал священником, влияние батюшки было определяющим. Видел, какой он живой, счастливый, радостный. Смотрел на его прихожан: разного возраста, социального положения – но все дружные и родные. И понял, что это самое лучшее, что может быть на свете. Решил: «Хочу быть, как отец Игнатий!» Один из неверующих друзей как-то спросил, зачем нужно ходить в храм, если можно жить на полную катушку. А я ему сказал, что так и живу – на полную катушку: интереснее быть не может, а всё остальное – обман, иллюзия.

Не сразу я пришёл к мысли стать священником. Как-то раз услышал, что в роду должен быть хоть один священник, и подумал: «Нет, пусть младший брат становится». Но постепенно перестал представлять, что могу стать кем-то иным.

В шестнадцать лет поступил в Варницкую гимназию в Ростове Великом, на родине Преподобного Сергия Радонежского. Там окончательно решил идти в семинарию. Думал: «А если не возьмут, что делать буду?» Не понимал. Однако поступил в семинарию в Троице-Сергиеву Лавру, где меня под конец учёбы рукоположили в диаконы. В семинарии не было отсрочки от армии. Отучился всего три месяца, а потом вдруг оказался на флоте. Потом – посёлок Луковецкий. Это недалеко от того места, где родился Ломоносов, за рекой Северной Двиной. Восемь лет служу. Такая биография, если вкратце.

Северный флот

– Отче, расскажите о своей воинской службе.

– Там знали, что я учился в семинарии, но не сказать, что это помогало. Был у нас мичман, которому нравилось меня донимать. Малейший косяк – и начиналось: «Ты ещё называешь себя верующим! Ты ещё хочешь батюшкой стать! Но какой из тебя батюшка?» Молчу, а сам псалом читаю: «Враг моих ради исправи пред Тобою путь мой».

– Утреннее и вечернее правило читали?

– Утреннее читал на зарядке – пока бежишь, читаешь. А вечернее, может, и не читал, не помню, засыпал от усталости. Было у меня Евангелие, я его наизусть учил. Но очень не хватало привычной атмосферы, верующих людей вокруг. Учебка у нас была в Северодвинске, и первый месяц оказался самым тяжёлым. Все в форме, лысые, а когда рядом кто-то ругнётся, у меня слёзы текли, так всё было непривычно. И когда я батюшку увидел, с бородой, в рясе, да ещё и произносившего знакомые с детства слова, это было счастье. В храме чуть ли по стенке не сполз – так было хорошо. Никто на тебя не орёт, матом не кроет, можешь делать что хочешь: хоть сесть, хоть встать, а можно подойти к иконе. Я уже и отвык что-то делать не по приказу.

Потом был Северный флот, Североморск, где меня определили служить на большой десантный крейсер «Георгий Победоносец». Иногда удавалось выбраться в церковь, но возвращаться после неё на корабль было нелегко. Я взял за правило никогда не ругаться, а поскольку мне было восемнадцать лет, то тяжело было оказаться белой вороной. Если возникает неприятная ситуация или начинается шуточный разговор, нужно очень хорошее чувство юмора, чтобы вывернуться без мата, не показаться странным. Но у меня чаще всего не получалось, и возникла определённая дистанция с ребятами.

Но самое большое искушение не это. Был у меня друг, можно сказать наставник. Два года подряд выигрывал всероссийские олимпиады по основам православной культуры, сам Патриарх его награждал, с золотой медалью окончил гимназию. Но знание надмевает, и он отошёл от Бога, о чём я не знал. Поэтому, когда он отправил мне несколько книг, что-то из Ницше и тому подобное, я прочёл их и сильно всем этим отравился.

А тут ещё оказалось, что мы идём в поход в Средиземное море. Это было в 2012 году. Корабль – замкнутое пространство 107 метров длиной, поговорить особо не с кем, ты всё время наедине с собой. Было так тяжело, что не мог брать в руки ни молитвослов, ни Евангелие. Спасала только память о тех, кому доверял. Думал: «Допустим, я ошибся и Бога нет. Но ведь отец Игнатий не мог ошибиться!» Ещё как-то раз до меня смог дозвониться один из друзей-семинаристов, и я услышал, как бьют куранты на колокольне Троице-Сергиевой Лавры. Это было большое утешение.

Наш БДК шёл сначала мимо Скандинавии. Вокруг ходили огромные холодные волны, а командиры говорили: «Если кто-то за борт упадёт, возвращаться не будем. Корабль разворачивается полчаса, а жить вам секунд тридцать, потому что температура воды минус один градус». Но потом становилось всё теплее и теплее. Каждое утро нас будил помощник капитана и говорил: «Доброе утро! Экипаж, мы проходим Португалию, столица Лиссабон, глубина под килем пять тысяч метров». Прошли Гибралтар, дальше – Средиземное море, очень красивое, невероятно чистое, голубое…

– С сослуживцами о вере говорили?

– Желающих поговорить хватало, но скорее со скуки. Мог что-то им объяснить, они соглашались, и я поначалу воодушевлялся: «Ну всё, убедил. Надо в храм вести – креститься». Заводил разговор на эту тему – набиралась группа желающих, но как только доходило до дела, всё расстраивалось. Помню, отцу Валерию Суворову, к которому ходил в Северодвинске, об этом сказал: на исповеди с ним поделился огорчённо, что не хочет у нас никто на службы идти. А отец Валерий улыбнулся и говорит: «Не делай за Бога Его работу. Не мы людей приводим».

Возвращение в семинарию

– После всех искушений на службе, когда вера моя пошатнулась, появилась мысль: а стоит ли возвращаться в семинарию? Сбила служба с панталыку. Я же, можно сказать, и не жил совсем, в обыденном понимании. И решил сбежать на вольные хлеба – не хотелось под иго Христово. Совсем уже собрался забрать документы из семинарии, но сначала нужно было взять благословение у отца Игнатия. Пока ехал к нему, придумал множество аргументов, полагая, что батюшка начнёт меня переубеждать. Он же, послушав мою болтовню, лишь улыбнулся и сказал просто: «Царский путь, Лёша, царский путь!» – так отец Игнатий называл священство. И больше ничего к этому не добавил. А я разом забыл всё, что хотел ему сказать, только-то и произнёс: «Батюшка, благословите вернуться в семинарию».

Отец Игнатий всё время что-то строил. Когда начинал служить в Максаковке, у него был один домик, а когда уезжал оттуда– целый скит: храм, два дома двухэтажных, гараж, баня, овчарня и так далее. Потом был Визябож – ещё дальше от города, где всё было подзаброшено: ветшающий дом, несколько летних сооружений, непонятно из чего сделанных. И там начали появляться храмы – один, второй, третий. У него была какая-то удивительная способность созидать.

– Как обидно, что больше не поговорить. Не верится… Вы как узнали, что его больше нет?

– Это было четвёртого сентября. Поехал на службу в разрушенный монастырь, а тут звонят. Много людей звонит. Я трубку не могу взять, только вижу, кто пытается со мной связаться, и понимаю, что батюшки больше нет. Помню, как он говорил: «Хотите долго жить? Тогда готовьтесь долго болеть».

Очерки бурсы

– В общем, вернулся я в семинарию, – продолжает отец Алексий. – Вся жизнь была пронизана службами, уроками, вокруг были друзья, так что восстановился я после Ницше достаточно быстро.

Дисциплина у нас была строгая, послушания многочисленны, но семинаристы во все времена одинаковы – ищут, куда можно просочиться как вода. Общежитие наше представляло собой анфиладу смежных комнат, посреди которых был зал, где мы обычно собирались. Отбой, помощник воспитателя, убедившись, что мы мирно спим, уходит. После этого народ тянется в зал чаю попить, спокойно позаниматься, пообщаться. И вышла раз такая история.

Сам проректор по воспитательной работе отец Вассиан решил перепроверить, действительно ли мы уснули. Такое случалось и раньше, но дежурный на входе успевал позвонить одному из наших – предупредить. А в этот раз быстро дозвониться не получилось, сигнал мы получили с запозданием. Полундра!

Проректор же в это время безмятежно, с маленьким фонариком, шёл по комнатам, где царила полнейшая тишина. Вдруг открывается дверь и бегущая толпа семинаристов сносит отца Вассиана с пути, несмотря на то, что человек он габаритов немаленьких, медвежьих. Ещё и недовольны были, кричали, приняв за своего: «Что ты тут стоишь? Там отец Вассиан идёт!» Батюшка взревел: «Вы что, совсем ошалели!» Но когда он добрался до выключателя, было уже поздно. Студенты успели занять свои места в кроватях, тишина воцарилась снова.

Учился, скажу честно, плохо. Не потому, что по предметам не успевал – оценки были хорошие, да только постоянно нарушал дисциплину – ездил в Москву на богослужения и подрабатывал, чтобы обеспечить семью. И в конце концов терпение у семинарского начальства закончилось – меня выгнали. Но это же Церковь – повинную голову меч не сечёт, так что попросился обратно, предложив: «Отправьте меня, пожалуйста, в качестве наказания на край света, на Сахалин». Отправили. Год там потрудился, и меня восстановили.

Воин и Мальвина

– Вы сказали, что женились во время учёбы в семинарии. А как познакомились с матушкой?

– С Натальей моей, в девичестве Каневой, мы познакомились, когда я учился в Варницкой гимназии. Но познакомились не в Ростове Великом, а в Сыктывкаре, от которого я не отрывался, время от времени приезжая на побывку домой. Однажды в Православном центре решили поставить рождественский спектакль, где были исторические и сказочные персонажи. Наталью попросили сыграть Мальвину, а меня – воина Пилата. Такой вот закрученный сюжет.

– А Карабас-Барабас там был?

– Нет, кажется. Я мало что помню, потому что видел только Мальвину. Через месяц решили пожениться – иначе нет смысла общаться. Но не сразу, конечно, ведь нам было только по шестнадцать. Дружили после этого три с половиной года. Я поступил в семинарию, сходил в армию, вернулся на учёбу. Тут-то и решили: хватит тянуть. Надо сказать, мы с женой из разных миров. Матушка родом из Емвы, выросла очень самостоятельной – приходилось во всём полагаться на себя: сама решила в педколледж поступать, сама креститься пришла. А у нас дома мама многое решала. Поэтому матушке, наверное, не хватало человека, который мог бы стать для неё опорой, а мне – возможности стать таким человеком. Нашли друг друга. Сыграли свадьбу, а через два дня я уехал на Сахалин. Сначала один – Наталья приехала позже.

На краю света

– Трудился в Южно-Сахалинске, одном из самых чистых городов в стране. Там красота. Вокруг города сопки. Океан хотя и не совсем рядом, но недалеко. Рыбы, понятно, навалом, крабы камчатские и много всего. Я служил пономарём, в воскресной школе преподавал, завхозом трудился, охранником, разнорабочим и так далее.

В сопки ходил в походы с детьми из воскресной школы. Долго восходили, не желая пользоваться подъёмником, потом пикник, волейбол, молитва. Очень красиво молиться на закате. Вдали виден океан, внизу – город. Там, на Сахалине, родился наш первый сын.

Дети пошли сразу. Первый – через девять месяцев после свадьбы, да и потом рождались через год с небольшим друг за другом: Серафим, Серёжа, Миша, Маша и Ваня – ему три, старшему одиннадцать. Так что Наталья одиннадцать лет в декретном отпуске, правда помогает на клиросе. Из-за детей не может доучиться в педагогическом институте. Пока всё перестираешь, приготовишь, нужно заново начинать.

Хочется сказать слова благодарности луковецким прихожанам за то, что помогают нам с матушкой воспитывать деток. Могли забрать детей к себе на целую неделю, если нам с матушкой нужно было уехать. Могли к нам прийти понянчиться. Дело это нелёгкое, потому что дети у меня очень активные, с ними непросто. Поэтому матушка моя великомученица, а прихожане разделяют этот подвиг.

Иерей

– Мы на Сахалине остановились. Что было дальше?

– Вернулся в Лавру, где, как уже говорил, был рукоположён в диаконы. Но стало ясно: долго не продержаться – нужно кормить семью. Пришлось переводиться на заочное и ехать в Архангельск, куда меня позвал товарищ по семинарии, успевший окончить её раньше, – отец Николай Герасимов.

Подкупил он меня рассказом о том, как они познакомились с владыкой Даниилом (Доровских), возглавлявшим тогда митрополию. Это случилось на какой-то квартире в Москве. Кроме владыки Даниила, там был его брат – архиепископ Тихон, ныне Орловский архиерей. Побеседовали, после чего владыка Даниил говорит: «Пойду посуду помою». И пошёл посуду мыть. А владыка Тихон говорит: «А я пойду полы подмету». «Сижу за столом, – вспоминал Николай, – пью чай, а в это время митрополит моет посуду, а архиепископ пол метёт. Не знаю, что и делать».

Встретил меня владыка очень душевно, по-семейному. Диаконом я послужил всего два месяца, после чего меня рукоположили в иереи. Рукополагаться не хотел ужасно, был к этому совершенно не готов. Диаконом-то что? Сказал всё красиво: «Паки, паки», порядок навёл. Исповедовать не надо, проповедовать не нужно, окормлять тоже. Мне было 23 года, думал, что когда-нибудь дорасту и можно будет в священники. Да только меня поставили перед фактом – пора. Очень надеялся, что передумают. Отцов просил: «Можно ли как-то повременить?» Меня сначала успокаивали, а потом надоело им со мной возиться, сказали: «За послушание, шагом марш!» Последняя надежда была на то, что владыка спросит: «Хочешь рукополагаться?» И я бы честно ответил: «Нет!» Но он не спросил. Крест повесили. Домой прихожу, смотрю в зеркало – и так страшно, словно прожжёт меня цепь от креста. Вот как всё было.

Сначала служил в Ильинском соборе, тогда кафедральном, потом в старинном Всехсвятском.

Но как-то тяжело было в городе. Хотелось нам с матушкой в деревню, почему – непонятно, ведь оба горожане. Один раз попросился, а мне сказали: «Не знаешь, чего просишь. В городе хорошо, спокойно». «Как благословите», – отвечаю. Второй раз попросился. Опять: «Сиди ровно, не дёргайся». – «Как благословите». В третий раз пришёл. «Пожалуйста, – говорю, – хочется в деревню куда-нибудь». И отправили нас в Луковецкий. Мы тогда ещё не понимали, где это. «Принимай храмы», – сказали.

Отцы наставляли: «Ты молодой. Приедешь, тобой могут начать вертеть, помыкать, так что сразу бери в свои руки казну и, чтобы слушались, поставь себя на твёрдую ногу». Я распереживался, но, как оказалось, напрасно. Прихожане на всё говорили: «Как благословите». Надо сказать, что приход возник лет за пятнадцать до меня: если и были трудности, они остались далеко позади – отец Вячеслав Кириченко всё наладил. Хороший был батюшка, но бес попутал – его отправили в запрет, а он так расстроился, что и вовсе ушёл в мир. Молимся, вспоминаем, но ничего не поделаешь.

Приходской крестный ход

– Про Луковецкий можно что-нибудь рассказать?

– Вот тут уж я что-нибудь расскажу, это моё, перед глазами постоянно. Посёлок возник вместе с леспромхозом в 1965 году. Население – тысячи две. Приход учредили в 2001-м, храм в честь иконы Божией Матери «Скоропослушница» построили в 2009-м. Работы в посёлке, как и везде, не хватает, но народ пока держится. Прихожан человек шестьдесят, что довольно много для небольшого селения. Кругом леса, до Северной Двины километров пять. Рядышком есть озеро Долгое, где расположилась Архангельская база гребли.

Восемь лет мы здесь с матушкой, девятый пошёл. Кроме этого прихода, благословили окомлять ещё несколько – всего восемь в округе, это без малого двести квадратных километров. Пастырей, как и везде, не хватает. Ездил в Тутаев к другу, это Ярославская область, так у него вообще пятнадцать храмов.

* * *

– Вспоминаю первые дни в Луковецком, – продолжает рассказывать отец Алексий. – Мне двадцать четыре года, а прихожане – кто в два раза старше, а кто и втрое. Мне не по себе. Теория – это теория, а жизнь – это жизнь.

Знакомлюсь постепенно. И как-то заходит в храм мужчина. Крестится, кланяется, все с ним здороваются, по имени-отчеству обращаются, верно из благочестивых прихожан. А он ещё и на колени бухнулся, говорит, что хочет исповедоваться. А потом: «Жена мне изменяет, убью скотину!» Думаю: «Вот это да, приехали». Времени в обрез, мне нужно уезжать, но вдруг и правда убьёт, грех-то какой. Начинаю его уговаривать, а он мне: «Ты не как батюшка, а как мужик мужику скажи. Вот ты бы убил?» Он-то матёрый, лет пятидесяти, а у меня от мужика только борода. Но выжимаю из себя мужика и говорю: «Как мужик мужику – нет, не убил бы. Одно дело – поднаддать жене, другое – убить». Вроде как утихомирился, а потом оказалось, что это вахтовик, у которого на фоне белой горячки развилась сильнейшая ревность, ни на чём не основанная. Жена у него хоть и молодая, но честная, вне всяких подозрений. Слава Богу, всё мирно разрешилось: жена сама ревнивцу поднаддала. А мне какое-то время было страшновато ходить по посёлку – как человеку, который советует бить жён.

В горе и в радости

– Первой помощницей, старостой, стала наш местный «Гринпис», защитница животных, Наталья Цвигун, – вспоминает отец Алексий. – Смотрит за голубями, за собаками, ухаживает, лечит, построила кошкин дом, и мы всем приходом ей немножко помогаем. По профессии она преподаватель хореографии, в клубе к праздникам номера ставит.

Учителя вообще радуют. Я, как священник, в школу лишний раз не попаду, а они несут православие ученикам, своей жизнью пример подают. Как сказала одна девушка, «смотрю на учителей, и кто мне нравится, на кого хочу быть похожей, все в храм ходят». Это было радостно слышать. Людмила Александровна Давлеева – химик, Ирина Алексеевна Громова русский и литературу преподаёт, Александр Павлович Чеботарёв – технологию и ОБЖ, Ольга Борисовна Попова – биологию, Клавдия Романовна Быданова – завуч.

Прихожане сами просфоры пекут – у нас три просфорницы. Клирос – человек двенадцать, причём все молодые; три мужских голоса, остальные женские. С клиросом такая история вышла. Когда я приехал, у нас регент на приходе очень мучилась – у неё плохое зрение, ноты плохо видела, нужно было буквально носом уткнуться в лист. И когда я появился, она взмолилась: «Отпустите меня, пожалуйста, с миром». Пришлось искать другого человека, и нашли – преподавателя музыкальной школы Елену Александровну Чеботарёву, имеющую образование, знающую ноты. Так она восемь лет хор и возглавляет. Вспоминала, что много-много лет назад ей кто-то напророчил: «Будешь петь в церковном хоре». Начинали составом в четыре человека, а сейчас что-то космическое, коллектив большой, это радость. Когда бабушки поют – слава Богу, но когда молодые по нотам – это просто счастье. Особенно для меня – после хоров Троице-Сергиевой Лавры и Архангельска.

И остальное постепенно стало устраиваться. Стараемся, чтобы людям в нашей церкви было уютно и радостно. Бабушки у нас лёгкие, все молодцы, вредных нет, но всё равно идёт инструктаж, чтобы новеньких не обижали. Сейчас, слава Богу, приход так вырос, что в храм не помещаемся, на одну из служб больше ста человек собралось. Теснится народ, порой как сельди в бочке, думаем расширять церковь.

– Всё как у отца Игнатия.

– То, что у меня перед глазами был образец, каким должен быть приход, очень облегчило жизнь. Понятно, к чему стремиться. Возьмём, например, трапезы после службы. Помните, как это было у отца Игнатия?

С отцом Игнатием (Бакаевым)

– Конечно, ещё с Максаковки, а в Визябоже и вовсе было как на свадьбе – множество людей за накрытыми столами беседуют между собой, знакомятся.

– К этому и мы стремимся. Не сразу начало получаться, я прямо скорбел. Предлагаешь устроить чаепитие, а люди смущаются, не понимают, кто-то вообще заявляет, что в храме есть нельзя. Объясняешь, что традиция эта идёт с первых дней Церкви, что на приходе игумена Игнатия после службы оставались на трапезе и на стол выставляли кастрюли с супом. «Ну ладно, суп – это сложно, но хотя бы за чаем с печеньем давайте посидим!» Потом служба заканчивается, выхожу из алтаря – а в храме никого, кроме старосты; порой оставались ещё один-два человека. Только года через три-четыре научились собираться.

Когда с кем-то из прихожан появлялись сложности – характеры-то очень разные, трудно притираться друг к другу, – звонил отцу Игнатию: «Батюшка, что с такой-то делать? Терплю-терплю, но сил больше нет». Думал, подскажет, как правильно человека вразумить или наказать, чтобы хоть как-то повлиять. А он отвечает, что сам терпит лет двадцать и будет терпеть сколько Богу угодно. «Самому, – говорит, – нужно меняться, учиться смирению». Послушал я батюшку и не стал ничего и никого менять, а потом всё как-то потихоньку потеряло остроту – люди учатся быть мягче, духовно растут.

Мне очень нравится одна наша традиция: вместе собираться на крещения и венчания. Это радость для всего прихода. А когда кто-то нас покидает, всем приходом отпеваем, читаем Псалтырь всю ночь по очереди. Всё время вместе – в горе и в радости.

Всё равно молиться

– Сейчас молимся за солдат, которые ушли из посёлка на СВО – около двадцати человек. Несколько погибли. Но те, за кого молимся, слава Богу, все живы. А о погибших не знали, что они на войну ушли, открывалось только, когда горюющие родственники подходили. «Что же вы раньше не сказали?!» – спрашивал их в сердцах. Остаётся только сокрушаться и молиться за упокой.

Каждую неделю – молебен. Один прихожанин вернулся и перед всеми поклон положил со словами: «Благодарю за ваши молитвы. Столько раз должен был погибнуть! И по минному полю приходилось идти, и чего только не было, многие товарищи там остались, а я уцелел». У одной прихожанки сын служит, у другой муж который год на войне. Среди тех, кто воюет, есть неверующий, но воцерковлены его жена и сын. Так вот, у них в роте из ста человек уцелел он один, остальные – кто ранен, кто убит. Как-то раз несколько дней он плутал, прежде чем выбраться к своим. Ему жена говорит: «Это чудо!» А он: «Нет, совпадение». Но мы всё равно просим Бога за всех: и за тех, кто верует, и за тех, кто не очень, за крещёных и некрещёных.

– Подходят с просьбой окрестить?

– Подходят. Это тема трудная для меня, тяжёлая. Крещу только тех, кто готов воцерковляться. Многие, понятно, возмущаются.

– Отец Валентин Кобылин в Красноборске придерживается такой же позиции. Недовольных, понятно, тоже хватает.

– Когда обращаются, говорю: «Походите в храм полгодика-годик, покрестим с радостью и бесплатно». Кто остаётся, тех крестим, и они становятся частью прихода, но их немного. За минувший год ни одного крещения на восьми приходах. Отказы даются мне, конечно, непросто, и это мягко говоря. Особенно когда подходят солдаты, приехавшие в отпуск с фронта. Как тут поступить? Звоню друзьям-священникам, советуюсь, а потом объясняю бойцам: «Креститься ради того, чтобы Бог сохранил, – это, во-первых, не так работает. На войне гибнут и крещёные. Скажите честно: вернётесь, будете в храм ходить?» «Нет», – отвечают. «Молиться за вас мы всё равно будем, – говорю. – Но если не будете поститься, молиться, Евангелие читать, это всё равно, что дать присягу, а потом уклоняться от исполнения воинского долга, своего рода дезертирство. Понимаете?» Это они понимают, соглашаются.

«Зацепила её благодать»

– В нашей сельской местности должны вроде одни бабушки в храм ходить, а у нас, слава Богу, такое вот маленькое чудо – есть на приходе и школьники. Расскажу, как появилось у нас молодёжное движение «Благовест», причём работаем с обычными ребятами. Есть среди них немного оторвы, маленько хулиганы, горячие очень. Семьи нецерковные. Родители даже ревновали одно время, что дети к храму потянулись.

Привлечь их удалось через волонтёрство. Ездим заброшенные храмы восстанавливать, совершаем разные добрые дела: кому дров наколоть, кому снег почистить, пройтись на жён-мироносиц по посёлку и цветы подарить, а на Рождество, понятно, колядки поём, особенно одиноким и немолодым. Поначалу я ни на что особо не надеялся, исходя из печального опыта. Воскресная школа была – умерла. Кружок православный при школе был – тоже никакого результата, как и киноклуб. Экскурсии проводили, квесты, чаепития – ничего не вышло. То есть когда что-то предлагаешь – всё мимо, внимание переключается на что-то другое. Но сладиться, как оказалось, может тогда, когда люди не просто принимают то, что им предлагается, а имеют возможность сами что-то отдавать.

Началось с того, что как-то пришли ко мне несколько ребят из числа самых деятельных в школе. Там 190 учеников, из них около десяти – школьный актив: те, что и в олимпиадах участвуют, и в кружки разные записаны, и в библиотеках частые гости. Но чего-то им не хватало. Вот мы друг друга и нашли. За ними потянулись другие, в их числе наша замечательная Юля Гусева, ныне уже Истомина. Юле сейчас двадцать, а когда пришла, было шестнадцать. Случилось это, когда мы решили как-то съездить на шашлыки и я попросил учителей позвать желающих. Юле стало интересно, поехала – и зацепила её благодать. Да так, что именно она стала вдохновительницей многих начинаний.

О церковной жизни волонтёры поначалу не помышляли, но я сказал: «Ребята, я вас в храм не тащу, но главу из Евангелия всё-таки послушайте». И стали мы, после того как доброе дело совершали, Священное Писание читать с толкованием. Через полгода дети начали переступать порог храма. Потом исповедоваться и причащаться, в церкви помогать: полы мыли каждую неделю, пацаны пономарили, девочки на клиросе пели, кому-то звонить понравилось – нашли своё место на приходе.

Клирос Воскресенского храма

Следом заинтересовались и самые хулиганистые, например те, кто по ночам гоняют по посёлку без прав на своём транспорте. Однажды свалился мой автомобиль в кювет – набок лёг. Автохулиганы наши, как узнали, приехали на нескольких машинах и вытащили меня, со словами: «Батюшка, мы вас спасём!» Одна из девушек – самых ярких представительниц этого беспокойного сообщества – стала с того дня в храм заглядывать. Как-то мне понадобилось уехать, и я ей говорю, что сборов нашего волонтёрского «Благовеста» месяц не будет. «Как не будет! – восклицает она. – Давайте я вместо вас стану их проводить». А что такое сбор? Это нужно объехать не только посёлок, но и окрестные деревни – собрать желающих, человек десять-двадцать, – организовать их, чтобы исполнили какую-то работу, накормить и так далее. А подростки разные, кто-то и повыпендриваться любит. Но девушка смогла со всем справиться.

В пути

– Как я уже говорил, церковь у меня не одна. Круглый год окормляю три прихода, летом ещё пять добавляется.

Попервости, когда на дальние приходы приезжал, было забавно слышать от простых, немудрёных старушек: «Пойдём до церкви сходим, там Бог приехал». И дети туда же. Бегут кричат: «Бог приехал! Бог приехал!» Как-то поехал на литургию, попросил помощницу кипятка принести на теплоту. Приносят, смотрю: вода коричневая какая-то. Спрашиваю, отчего так. «Тут вся такая, – отвечает помощница, – от листвы и хвои, естественный цвет». Пригляделся – заварка! На следующий день поехал в другое место – в такой же глуши. Там история повторяется. Прошу кипяток, приносят. Спрашиваю: «Точно просто кипяток?» «Да», – отвечают. «Ничего больше не клали?» – «Нет, конечно!» – «А заварку-то положили?» – «Само собой, батюшка!»

Ездил в любое время суток, даже в дождь и в мороз минус сорок. При этом так вышло, что я долго не мог сдать на права и четыре года ездил по округе на попутках, а где и пешком. Сейчас, когда ломается машина, я тоже так делаю, но первые годы только так и бывало. И чего только в пути не случалось! Поначалу боялся волков, которых немало в округе. Потом понял, что они особо на людей не нападают, хотя по посёлку бегают, собак таскают. А прежде идёшь по трассе в темноте, в светоотражающей жилетке, с фонариком на лбу, кругом лес, а ты думаешь, как бы успеть на сосну вскарабкаться, если появятся волки. И молишься, конечно: «Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла». Никогда так горячо не молился, но всё равно было страшновато.

Случалось, машин пятьдесят мимо проедет – бороду видят, догадаться, что священник, нетрудно, но почему-то не останавливаются. И вдруг затормозит кто-нибудь, из машины человек выскакивает: «Мне надо было с вами увидеться! Бог вас послал…» – какой-то срочный жизненный вопрос. И думаю: «Три часа меня Господь морозил ради этого разговора, видно очень важного».

А был случай, когда машина не довезла меня до места, остановилась. «Не могу дальше», – говорит водитель. Ну ладно. Выхожу, вижу – у дороги крест стоит, кто-то тут погиб, наверное. Удивительно. Остановись машина немного позже или раньше, и креста бы я не увидел, но вон оно как – тютелька в тютельку. Значит, надо помолиться. Служу по памяти панихиду, а уже и домой пора, где меня ждут, волнуются. Оглядываюсь на проезжающие машины, но побеждаю желание проголосовать – нужно до конца домолиться. Закончил панихиду, и в ту же минуту останавливается машина и довозит прямо до подъезда – «ангельское такси». Ведь обычно к моему дому водители не заворачивают, нужно ещё два километра топать, а тут всё удивительно получилось. Господь всё устраивает.

За морошкой

– Расскажите ещё о прихожанах, отец Алексий.

– У нас есть женщина, очень такая жалостливая. Обсуждали с ней как-то рассказ «Юшка» Андрея Платонова. Главный герой там – дедок такой несчастненький Ефим, в просторечии Юшка. Всем помогал по доброте душевной, а к нему пренебрежительно относились. Обсуждаем-обсуждаем, и вдруг прихожанка восклицает: «А ведь читала про этого Юшку и молюсь за него!» «За кого вы молитесь?» – не понимаю. «Так за Юшку же. Записочки за него подаю». «Так он же выдуманный персонаж», – недоумеваю я. Прихожанка ахнула: «А я и не знала…» Добрая душа. Обращаюсь ко всей общине: «За литературных персонажей не молимся».

Или вот случай. А у нас звонарём служит Аркадий Яковлевич Брындиков, ему восемьдесят шесть лет, крепкий такой, без труда поднимается на высокую колоколенку. День памяти святителя Спиридона Тримифунтского. Вижу, что звонарь наш голову потирает. «Что случилось?» – спрашиваю. «Да всё в порядке, – отвечает. – Колокол на голову упал». Вот это да! Решил было, что это небольшой четырёхкилограммовый колокол – ссадина вроде небольшая. Думаю: «После службы повешу на место». Поднимаюсь, а там не маленький колокол лежит на полу, а 20-килограммовый, да ещё с острыми краями. Упал с метровой высоты – крепёж разболтался. А Аркадий Яковлевич смеётся: «Это Спиридон Тримифунтский меня поучил, но уберёг». Понять, как он уцелел, не могу. Чудо.

– Матушке нравится в посёлке?

– Очень. Конечно, в городе есть свои преимущества. Но за восемь лет мы ни разу не пожалели, что сюда приехали. Матушка часто говорит: «Как хорошо, что мы здесь». Тишина. Меньше суеты. Меньше грязи. Меньше искушений. Денег тоже меньше, но и расходы не так велики, как в городе. Парадокс. В городе доходы были больше, а средств всё время не хватало, потому что много магазинов, всё время хочется что-то купить, хочется куда-то сходить, детей сводить и чтобы одеты были красиво. А в посёлке всё проще, здесь не разгуляешься. Детей можно спокойно отправить гулять или купаться, а в городе без присмотра не выпустишь.

Не хотим в город. В планах не только храм расширить, но и дом построить, чтобы трапезу там совершать, ну и жить. Года три назад меня начали звать в Архангельск. Архиерей может и не спрашивать, просто сказать, куда ехать служить. Но меня спросил – это большая честь. И я упросил оставить нас в Луковецком. Прихожане тоже просили. Как будет дальше, не знаю, но пока, слава Богу, больше не предлагают. Иные отцы удивляются, что не воспользовался шансом уехать, но мне тут хорошо, а город – наказание.

– За грибами ходите?

– Мечтаю, но не получается. Только соберусь за ягодами, а уже осень. Только соберусь за грибами, а уже снег пошёл. Но один раз вырвался. Матушку отправил в санаторий, а сам остался дома с детьми – тогда их было четверо. И тут звонарь наш Аркадий Яковлевич – тот, на которого колокол упал, – зовёт за морошкой. Троих детей, что постарше, оставил смотреть мультики, а Машу – ей тогда был годик – посадил в «кенгуру» и взял с собой в лес.

Поездка за морошкой с Аркадием Яковлевичем и Машей

Ехали с полчаса, потом шли столько же. Начали собирать, и я заблудился. А Аркадий Яковлевич слышит плохо, так что я ору во всё горло, а он того не ведает. И телефон не ловит. Положил ребёнка на хвою, на сосну залез: может, там смогу сеть поймать? Но нет, и там ничего не вышло. Молюсь горячо, но страшно, аж сил нет – не за себя страшно, за ребёнка. А тут ещё дождик накрапывает, солнца нет, так что где какая сторона света – поди пойми. Решил наудачу попробовать выйти на дорогу, может, к утру и получится. А если волки? А если замёрзнет Машенька? Но тут, слава Богу, услышал, как Аркадий Яковлевич аукает. Вот так я за ягодами сходил.

– Морошки-то набрали?

– Больше съел и ребёнка накормил, но что-то и домой принёс.

– После этого не тянуло в лес?

– Да тянуть-то тянет, да времени нет, дел бесконечное множество. На приходы, в войсковую часть съездить, в детский дом, чинить-проводить, в клуб с хором зовут плюс дома пятеро сорвиголов, которых нужно рассудить или утихомирить, да и матушке внимание уделить, помочь. Так и живём.

– Приближается Рождество. Как его будет праздновать ваш приход?

– По традиции печём козули – наши северные пряники: колокольчики, зайчики, ангелы. Потом дарим их прихожанам и всем, кто встретится в Луковецком, когда пойдём колядовать. Мы, когда колядуем, не просим ничего взамен – просто дарим, чтобы не было такого отношения: вот пришли, что-то им дать надо… Сами даём. Христославные колядки поём всем встречным, в соседние деревни ездим. Что душу радует, то и делаем.

В гостях с колядками

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска