(Продолжение. Начало в №№ 957–962, 964–975)

Пешком по Суре

Из записок Игоря Иванова:

И вот мы с Ольгой Ивановной Мёрзлой перед Никольским храмом, который только что покинули последние молящиеся, – открылось просторство, ласкающее глаз. За заливными лугами, за речкой Сурой сквозь лёгкую марь видны крыши какой-то деревеньки, да и не одной, пожалуй.

– История нашего села начинается отсюда, с этого угора, вернее с деревушки Засурье на той стороне реки Суры, – показывает наш гид как раз на те домики. – Именно там найдена стоянка первобытного человека второго тысячелетия до нашей эры. Нашли несколько домовых щелей…

– Чего нашли? – уточняю. Потому что слова «щель» и «щелья» обычно в этих местах означают речной обрыв, а тут…

– Ну то есть землянка накрытая такая…

– А что означает слово «Сура»? – не даёт развить тему археологии нашей спутнице Михаил.

– Очень много названий рек, которые нас окружают, оканчивается на «га»: Пинега, Покшеньга, Кулосега, Шуйга… «Га» – «река». А вот название Сура совершенно другого происхождения. У него есть несколько версий. Если заглянуть в финский словарь, то сурой называется остров на воде. А если заглянуть в коми словарь… Тут, наверное, вы подскажете перевод?

– Не подскажем. Есть созвучное слово «сур» – «пиво», но какое отношение…

– Да-да-да!.. – мелко так частит Ольга Ивановна непередаваемым местным говорком.

На протяжении всего нашего разговора она то и дело включала эту симпатичную птичью скороговорку – впоследствии, прослушивая её цокающую речь на диктофоне, как рекорд я зафиксировал тринадцать «да-да-да» подряд.

– Если посмотреть на речку Суру сверху, то действительно она совершает крутые повороты: петляет туда-сюда, тыр-тыр, словно пьяная. И очень часто меняет своё русло. Совсем ещё недавно, лет двести назад, она текла буквально возле наших ног, под этим угором. Вон смотрите: эти продолговатые озерца на лугах – всё старые речищи. Вообще мы с вами стоим на дне огромного озера, которое осталось после таяния ледника. Вот вы сейчас ехали от Верколы и всё время спускались вниз. Заметили? Память об этом древнем озере осталась в огромном числе болот вокруг. Если на нас нападут, то оборону нам нужно держать только с реки, потому что за спиной, на запад, у нас сплошные непроходимые болота на сотню вёрст.

– А бугор откуда? – топнул я ногой.

– А его нанесла река – гольный песок. В нём тонули ноги, и когда батюшка Иоанн Кронштадтский приезжал летом, его встречали на санях, потому что по деревне невозможно было проехать на двуколке – вязли колёса. Люди расселялись вдоль Суры, а вот этот пустынный угор никто не занимал. Поэтому-то здесь и были поставлены первые церкви. Сначала часовенка Параскевы Пятницы, наподобие амбара, потом шатровая Введенская церковь – точно такие же расставлены были на берегах Пинеги ровно в 50 верстах друг от друга. После реформы Никона на этом самом месте была поставлена ещё одна церковь, пятиглавая. Рядом – отдельно стоящие колоколенки.

Часовня Параскевы на сурских песках. Фото 1891 года

Храм разобрали в советское время, на его месте поставили обычный крестьянский дом. Но дом этот наследства не давал. И вот уже в 1990-х матушка Митрофания, первая настоятельница возрождённого Иоанновского монастыря, выкупила этот дом, и тут поставили другой дом – митрополичий. Для гостей, особых персон, понятно.

– На старых фотографиях тут вокруг видны могилы – наверно, было кладбище?

– Погосты первоначально были местами сбора дани, оглашения указов. Позднее на погостах стали хоронить. Да, вокруг храма здесь было кладбище для крещёных. Некрещёных хоронили чуть дальше, в лесочке, на кладбище Боровина.

– А некрещёные откуда брались? Вроде всех младенцев тогда крестили…

– Старообрядцев здесь было очень много. Плюс к тому были люди, которые не причащались, не числились в исповедных ведомостях. Их возле церкви не хоронили.

– Сурово…

– А уже в бытность батюшки отца Иоанна Кронштадтского появляется вот этот каменный Никольский храм. Сам Иван Сергиев родился на свет в доме дьячка, очень скромной курной избе. Приход не мог позволить себе другого – он был очень бедным, хотя и большим, 1100 с лишним мужчин.

– Почему же бедным?

– Земля бедная, поэтому особо не разбежишься. Были в округе и богатые деревни. Шуломень, например, из-за хороших земель её называли даже второй Украиной. А про Суру частушку пели:

Разве у сурян не пляшут?
Разве песен не поют?
Разве по миру не ходят?
Разве им не подают?

Обидная, но что поделаешь… При первой переписи населения в шестнадцатом веке в погосте Сура указывалось 40 с лишним деревенек-околков. А при батюшке Иоан­не их было уже 16. Сейчас – 12. Самая дальняя деревня – Ура, вон там километрах в пятидесяти… – наша собеседница показала в сторону бескрайних болот, о которых говорила только что. – В ту же сторону – Летовская корабельная роща на холмах, принадлежавшая монастырю.

– А почему она так называлась – Летовская? – снова заинтересовался этимологией Михаил.

– Потому что запрет был на заготовку древесины там. Лето – это запрет. В 1900 году по просьбе Иоанна Кронштадтского Николай Второй передал монастырю казённую корабельную рощу на Летовских холмах, в 18 км от Суры. Сейчас она снова находится в ведении монастыря, там скит… И там же, по легенде, находятся мощи батюшки, – сказала Ольга Ивановна, лукаво улыбнувшись.

Я не стал расспрашивать подробности об этой легенде, надеясь потом найти их в книгах или в сети. Но не нашёл ничего, кроме глухих отгласов, будто некая группа белогвардейских офицеров привозила туда по реке под охраной какой-то важный груз, но что за груз, куда его дели – неведомо. Зато нашёл строки из дневника отца Иоанна, посвящённые этому месту, когда там уже был построен храм в честь Святой Троицы:

«Дивное место, как Сион Святый; на горе воздвигнут новый храм, оттуда видно далеко кругом, а особенно по направлению к селу Суре. Вот они Летовские холмы, бывшие пяти или шести тысяч лет тому назад берегами великой тогда реки Суры. О сколь дивны дела Твои в природе, Боже наш, и в действии водной стихии Твоей!»

И здесь же батюшка спустя три года сказал пророческое: «Если не будет покаяния у русского народа, конец мира близок. Бог отнимет у него благочестивого царя и пошлёт бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами».

– В связи с этим есть ещё одна версия происхождения названия Сура: пришедшие с Уры… – добавляет наша проводница.

Быть может, осваивать Пинежье и шли с той стороны, но с этим названием села я решил для себя так: где просто, там, как говорится, ангелов со сто – остановлюсь-ка на самой тривиальной версии, что «Сура» в переводе с некоторых финно-угорских языков не что иное, как «река».

На гольном песке

Тут Ольге Ивановне приходится отвлечься: её находят коллеги и заваливают кучей вопросов в связи с сегодняшними и завтрашними праздничными мероприятиями в селе. Из её ответов становится ясно, что она вовлечена, похоже, во всё: «Да, обговорим завтра на крестном ходе… Концерт в клубе, а потом награждение, я буду… Благотворительная ярмарка на восстановление Никольского источника – цены можно не ставить… Да. Готово. Купили. Труба трёхметровая…»

– Так, на чём мы остановились? – наконец самые срочные вопросы решены и она может продолжить рассказ о селе. – Здесь, на этом гольном песке, во времена детства Ивана Сергиева жили только духовенство да те немногие, кто кормился за счёт прихода. А так здесь была пустыня, ветра сдували всякую растительность. Застраивать Суру начали уже при Иоанне Кронштадтском. Когда он сюда вернулся в 1885 году навестить могилу своего родителя, то был крайне удивлён, потому что церковь здесь уже была негодна для богослужений. Щели были такие, что птицы залетали. Поэтому батюшка решил поставить новый храм. И уже в 1888 году начинается строительство, кирпич завозится, приглашаются мастера, в подмастерья нанимаются местные жители. Закончив этот храм, он выстраивает два городских дома, часовенку на могиле своего родителя, семь домов для священства…

– Ничего себе!

– Да-да-да… Потому что он прекрасно понимал, как это – на новое пустое место священнику приехать. Из этих домов остался один… Исторически въезд в Суру был здесь, и когда люди подъезжали, складывалось впечатление, что перед ними не меньше чем уездный городок. И наверно, всё-таки у батюшки была мысль построить здесь такой маленький городок, потому что он в шутку, а может, всерьёз называл вот эту улицу «прошпектом», сам строил дома на ней и благословлял строительство местным жителям. И не только благословлял строительство, но и давал на него денежку, 15-25 рублей, с условием, что каждый дом не должен походить на дом соседа.

– А то, что здесь песок, не смущало поселенцев?

– Как не смущало?! Но ведь деньги-то дармовые, и немалые! А чтоб остановить пески, завезли тополя. Они быстро растут плюс дают внешнее корневище. Потом батюшка сам по реке сюда завёз саженцы лиственницы. Вот эти – дочка и внучка тех первых иоанновских лиственниц, – показывает Ольга Ивановна.

Мы с ней уже сошли с угора и вышли на своего рода деревенскую площадь. За ней дальше, больше чем на километр, прежде тянулись пески. Подходим к двухэтажному каменному зданию.

– Здесь была торговая лавка. Батюшка завозил в Суру товар, не облагаемый налогами. Вообще здесь монопольно торговали купцы Володины из Пинеги. Отец Иоанн, видя, что крестьяне не могут приобретать необходимое из-за дороговизны, стал сам завозить товар.

– И купцы разорились?

– Нет, они продолжали торговать, но, наверно, цены скорректировали… Сейчас в этом здании хлебопекарня, общество с ограниченной ответственностью, до сегодняшнего дня хлеб пекут на живом огне. А соседнее здание – бывшая двухклассная церковно-приходская школа. Балкончик на нём неслучаен. Отец Иоанн Кронштадтский был невысокого роста и не силён голосом – да, у него была жаркая молитва, но негромкая, поэтому вот балкон и был нужен, как бы в виде трибуны: в школе он обедал, а потом выходил к народу, который его ждал, разговаривал с людьми и обязательно дарил Евангелия, крестики, медальончики.

Идея со школой у батюшки состояла в том, чтобы для будущего процветания Пинежья обучать мальчиков, которые впоследствии стали бы местной интеллигенцией, чиновниками. Но уже буквально через год в списках значатся уже и первые девочки. Здесь полностью обеспечивали детей всем необходимым за счёт средств батюшки. Он ежегодно перечислял на содержание школы 40 000 руб. На эти деньги нанимали учителей и воспитателей, покупали форму для детей и книги, обеспечивали питание и т.д.

И монастырь, который здесь возник позже по инициативе батюшки, был не закрытым, а, наоборот, делал всё для села. При нём действовала общественная читальня, по воскресеньям проводились беседы, он обеспечивал работой местное население на трёх заводах: лесопильном, кирпичном и мукомольном. А когда пришла советская власть, к сожалению, выдрали паровой двигатель, который их обслуживал, и все заводы встали.

Мы подошли к Ильинской часовне, окружённой строительными лесами. Внутри под мраморными плитами – две могилы: родного отца батюшки, Ильи Михайловича, и сестры Дарьи Ильиничны. Видно, что надгробья восстановлены в наше время. Да и вся часовня прежде была разобрана. Лишь в 1992 году на этом месте был поставлен крест. А 12 лет назад часовню здесь восстановили по старым чертежам.

Ольга Мёрзлая рассказывает о кенотафах в Ильинской часовне

– Отец у батюшки Иоанна умер очень рано, в 43 года. Илья Михайлович был дьячком, его не рукоположили, потому что он не имел священнического образования. По сути, на деде, Михаиле Никитиче, обрывался священнический род Сергиевых. Вот почему и дедушка, и родители мечтали, чтобы их Иван стал священником. По сути, окончив семинарию, батюшка мог вернуться сюда и занять место священника. Но матушка не благословила, а предложила ему, как лучшему выпускнику, воспользоваться правом бесплатного обучения в духовной академии.

Сестра Дарья была выдана замуж за крестьянина Малкина и, по сути, из духовенства перешла в крестьянское сословие. Её дочь уже не могла выходить замуж за представителей духовенства. Вот почему отец Иоанн Кронштадтский увозит свою племянницу, Анну Малкину, и удочеряет её, для того чтобы выдать в семью Орнатских.

– В своё время меня поразило, что у них со священником Иоанном Орнатским в Петербурге родилось 14 детей…

– На этом месте в 1992-м, кстати, в присутствии Патриарха Алексия II читала молитву её внучатая племянница Любовь. Вообще-то, в часовне предусматривалось три склепа. Ещё один – для мамы Феодоры Власьевны. Но она скончалась в Кронштадте, и поэтому точно такая часовенка стоит на её могиле там.

…Прочитав краткую молитву, мы вышли из часовни. Снаружи рабочие поднимали железо на крышу.

– Да, доделки, – подтвердила Ольга Ивановна. – Кровлю меняют. Строилось ведь впопыхах из того, что благотворители дали. А сейчас уже более основательно всё доводится.

– Я заметил, что в часовне есть кадило, поручи лежат… Значит, может приехать любой священник, даже не захвативший одеяния, и послужить над могилами панихиду?

– Часто так и бывает… А домик батюшки отца Иоанна Кронштадтского – курная изба в одну комнату – стоял где-то примерно здесь, на месте этого зелёненького дома.

Батюшкин диван

Мы потихоньку двигаемся по «прошпекту» имени Иоанна Кронштадтского в сторону монастыря. Дом номер 12.

– Этот дом принадлежал священнику, который начал заниматься метеонаблюдениями в Суре, – рассказывает Ольга Ивановна. – Донесения он посылал в Санкт-Петербург, в обсерваторию. И ему выбили должность метеонаблюдателя, данные он стал передавать уже телеграфом. Поэтому с 1913 года наша метеостанция берёт своё начало именно отсюда. А современная метеостанция, которая располагается на берегу реки, по сей день пользуется некоторыми приборами, которые были у этого священника. Причём они показывают более точные данные, чем электроника.

«Дарьин дом» – гласит надпись на большом доме по левому ряду. Видно, что в нём никто не живёт; озадка нет, белеются свежие рамы, положена новая крыша – дом реконструируется. Особенно мне симпатичен изящный балкончик на фасаде, скорее декоративный, конечно, на него и выхода-то нет, разве что через окно. Ещё бы восстановить охлупень, причелины и полотенца – не поверю, что их не было. Скорее всего, «нефункциональные» украшения исчезли, когда здесь в советское время жили семьи.

«Дарьин дом». Здесь расположится музей

Этот дом для своей сестры, Дарьи Ильиничны, построил в 1886 году Иоанн Кронштадтский – сюда из далёкой деревни Бор переехало её семейство. Батюшка любил останавливаться у сестры в комнате-вышке. Предполагается, что здесь разместится монастырский музей Иоанна Кронштадтского.

Заходим внутрь. В сенях наша проводница восклицает:

 – А вот тот самый замечательный диванчик, на котором сиживал батюшка, отец Иоанн Кронштадтский!

Недолго думая, я усаживаюсь на него и, закрыв глаза, пытаюсь представить, как отец Иоанн сидел тут… Есть в памяти вещей какая-то таинственная сила. Вот говорят, что домашнее животное под воздействием хозяина и после долгого с ним общения становится чем-то похожим на него. Или хозяин на него. Так же и вещи: приемлют каким-то образом от людей их энергию, а потом отдают её тем, кто желает воспринять. Помню, во время паломничества по Святой Земле в храме Святого Георгия в Лидде мы надевали на шею «святые узы» – железные кандалы на цепи, которыми, по преданию, святой был прикован в темнице. Многим это давало облегчение…

Известно, что Иоанн Кронштадтский любил носить шляпы. А потом дарить их знакомым и родственникам на память. В Суру приезжали паломники из Донецка, которые рассказывали, что у них в одном из храмов есть шляпа, которую оставил батюшка. Её достают раз в год, на день его памяти, 2 января. И все хотят её надеть. За многие годы она уже из-за этого успела основательно потрепаться.

Посидел я, довольный, на диванчике, повспоминал, а потом зашёл в комнату. Там качество кирпичной печи, оставшейся здесь со времён строительства дома, Михаил и Ольга Ивановна обсуждали с рабочим Володей.

– Это же надо, кирпичная печь, да с резными балясинами из кирпича, удивительно! – говорила наш гид. – А ведь по селу у всех были глинобитные печи. У меня вот дома тоже. Да и такие толстенькие кирпичи-то! Хороший мастер выкладывал. Вот ещё и старинная широкая вьюшка…

– На втором этаже тоже печка есть, у них общая труба, – поясняет Владимир. – А дымоход я разобрал, потому что он совсем разъехался. Шутка сказать, со времени постройки в доме не было ремонта, больше ста лет…

– Этот дом перекуплен был матушкой Митрофанией, первой настоятельницей возрождённого монастыря. Она сначала хотела сделать тут гостевой дом, но потом решили – будет музей. Надеюсь, что через год-два всё-таки музей откроется.

Ольга Ивановна повела нас на второй этаж, нахваливая мастера за то, что он чисто отскоблил старые брёвна и пол от старой краски и побелки. Володя улыбался, довольный: доброе слово и кошке приятно.

Уже на улице Ольга Ивановна рассказывает историю следующего дома, начавшуюся ещё в Кронштадте. К батюшке пришёл один из его земляков из деревни Пахурово. Он попросил благословения у батюшки перевести туда свою семью, так как заканчивались годы его морской службы. А батюшка не даёт благословение на Пахурово, а благословляет ему селиться на погосте. Уж как только ни просил тот человек – ведь в деревне земля, а тут песок, пустыня. Но ослушаться разве можно батюшку? Поэтому выстроил вот такой пятистенок. После закрытия монастыря одна из сестёр, Павла, получила здесь, можно сказать, угол себе. Она несла послушание в столярной мастерской и умела делать мебель. Поэтому в этом доме есть вещи, которые сделаны женской рукой.

– Ну, ещё пойдёмте дальше… Вот этот дом тем интересен, что это сельский доходный дом. У вдов в то время была трудная судьба: или ходить просить милостыню, или отсюда уезжать на заработки в города. Одна такая уехала в Санкт-Петербург, там работала гувернанткой, прачкой и скопила некую сумму. Она оказалась предприимчивой женщиной и решила вложить её в строительство доходного дома – на манер петербургских. Именно здесь на втором этаже останавливались врачи, учителя – все, кто приезжал сюда, могли снять здесь угол. А сама хозяйка жила внизу.

А вот этот дом был построен специально батюшкой Иоанном Кронштадтским для племянника Алексея, младшего сына Дарьи Ильиничны. Его он тоже увозил к себе в Кронштадт, думая из него сделать или же секретаря, или же, может, даже священника, но тот затосковал по Суре, и батюшка возвратил его на родину. К сожалению, после урагана четыре года назад дом потерял свой балкончик, свою красоту. Обратите внимание на окна – они больше по размерам, чем обычные крестьянские окна в деревенских домах. Это потому, что их делали уже в столярной мастерской монастыря, а не в кустарных условиях. И стёкла тогда уже были…

И так продолжаем мы неспешно идти по селу, приближаясь к монастырю. Ольга Ивановна рассказывает про дома, крестьян и купцов, священников и родне Всероссийского батюшки – и звучат разные подробности так, как будто она рассказывает свою большую семейную историю. В этой истории есть уважаемый дедушка, патриарх рода, его потомки, известны их дела и достоинства, есть помощь сельчан в строительстве храмов и есть уничтожение храмов самими же сельчанами, процветающий сов­хоз в советские годы и разруха всего и вся тогда же… И всё это без средостения, без прерывания: времена помрачения плавно перетекают в годы духовного подъёма, какие-то древности оказываются связаны с сегодняшним днём, легенды и тайны оживотворяют умы и сердца ныне живущих. Наверно, так и должно быть в глубинке, этим и ценна жизнь села – здесь река времени не выбрасывает на берег что-то, а несёт, несёт всё в едином потоке.

– Вот мы с вами оказались уже у целого ряда домов для трудников, которые приезжали поработать во славу Божью, – возвращает меня к реальности наш гид. – Это монастырская часть села. И обратите внимание: мы с вами всё время поднимались в горку. Это место так и называлось – Горка. Тогда здесь было пустынное место на окраине, и его выбирал для монастыря лично батюшка.

Монастырская часть

Впереди открываются монастырские строения. Двухэтажные каменные дома, напомнившие мне подобные корпуса в Веркольском монастыре, – здесь могла бы разместиться уйма человек. Даже перед разгоном обители в 1921 году в них всё ещё проживало 135 насельниц.

– Почему здания сохранились? – как бы саму себя спрашивает Ольга Ивановна. – Потому что сразу после закрытия монастыря были переданы школе. До сегодняшнего дня так всё и остаётся, они не отданы монастырю. Ведь нужно тогда за всем следить, а монастырь у нас – всего три сестры и матушка игумения. Матушка Тихона у нас, кстати, самая молодая настоятельница в России, ей 36 лет, а возглавила монастырь в 34 года. Она из Санкт-Петербурга. Активная, с характером, воспитанница матушки Митрофании…

Останавливаемся.

– Мы подошли к тому месту, где когда-то стояли северные монастырские ворота. Тут, где сейчас находится конец спортзала, даже сегодня видно некое возвышение. Видите? Здесь проходила монастырская стена. Поэтому в этом месте у нас ничего не растёт. Лопатой туда даже не врезаться, потому что здесь был фундамент монастырской стены. А стены местное население разобрало на кирпич для печей.

Теперь представьте, что мы с вами якобы заходим на территорию монастыря. Было несколько ворот, северные ворота – центральные. Дорожки были покрыты битым кирпичом и мелким камнем, поэтому в туфлях можно было ходить. Территория монастыря небольшая, потому что, по идее батюшки, отца Иоанна Кронштадтского, это должен был быть просто образец, образец – как можно трудом и молитвой пустыню превратить в рай. Под пустыней понимались не здешние пески, а наши души человеческие. И действительно, здесь был такой рай на земле. Вот один сестринский корпус, построенный в 1900 году, – с тех пор и до сегодняшнего дня он стоит без ремонта. Даже печи того времени доныне служат верой и правдой. А это здание было отдано под общежитие для учителей. Когда сюда отправляли учителей, им говорили: «Поезжайте в Суру, там учителям каменные дома дают». Приезжали они, а им выделяли узкие кельи. Чего, к сожалению, мы уже не увидим – это деревянной церкви в честь Иоанна Богослова и сестринского корпуса, они сгорели в тридцатые годы.

…Мы остановились у великолепного Успенского собора. Посмотрите, какой он большой! Никольский храм, в котором сегодня служили, вмещает 600 человек, а этот – до трёх тысяч. Для чего такой огромнейший собор нужен был монастырю? Этого никто не знает. Когда сёстры монастыря обращались к батюшке с просьбой построить новый храм, он говорил, мол, не время строить храм, скоро придёт такая пора, когда храмы будут не нужны. Пророческие слова. Но постройка храма началась-таки в 1913 году, уже после смерти батюшки, а закончилась в 1915-м. Освящение затянулось, потому что ждали представителя царствующего дома – ведь это не простой храм, это подарок к 300-летию Дома Романовых. По сути, это дорогой подарок был, поэтому даже те, кто присутствовал при его освящении, сказали, что он был излишне красив. Действительно, он был полностью покрыт росписями, снаружи все медальоны были расписаны.

Собор монастыря предстоит ещё долго восстанавливать (но крест уже поправили в 2025-м)

– …А сегодня вон и крест на луковке сворочен, – замечаю я и патетически восклицаю: – Могу представить, какие средства нужны на его восстановление! Но, видимо, был такой Промысл Божий, чтобы на Пинеге в полусотне вёрст друг от друга оказались два огромных заброшенных собора – здесь и в Веркольском монастыре. Может быть, они даны нам Свыше на вырост?

– В истории этого храма есть тайны. Например: до сегодняшнего дня не найдено ни одной фотографии внутреннего убранства храма – только описания. Плюс к этому сохранилась всего одна-единственная фотография этого храма. С чем это связано, как вы думаете? Не успели? Но разорение этого храма произошло очень поздно – в 1921 году, когда монастырь закрыли, были сбиты купола. И он так простоял закрытый до 1968 года, причём внутри сохранялись утварь, иконы, подсвечники. Только когда его передали культуре, началось разорение: всё было выброшено из него, иконами топили печи в этих школах, на них катались с горок. Но и дом культуры просуществовал в нём мало. В 1991 году Ельцин сделал красивый жест – приказал вернуть Церкви храмы. Отсюда дом культуры выгнали, но принять здание было некому, поэтому храм стоял без крыши, открытый – кто хотел, тот заходил. Стены были исписаны. И только в 2014 году, когда Патриарх согласился возглавить праздничную службу, спешно были проведены косметические работы: убрано перекрытие второго этажа, потолок затянули баннерной сеткой, чтобы сверху не сыпался мусор, иконы с подсвечниками расставили. Праздничная служба прошла здесь…

Из записок Михаила Сизова:

У входа в храм натыкаемся на двух мужчин, в одном из которых узнаём Андрея Рогалёва – руководителя Благотворительного фонда «Приди и виждь», он в Верколе нам ключ от Артемиевского храма передавал. Здороваемся, Андрей Петрович знакомит нас со своим спутником – президентом фонда «Иоанновская семья» Евгением Григорьевичем Хачатуровым, который в свою очередь рекомендует нам нашего гида: «А вы знаете, что она лучший экскурсовод в Суре?» Ольга Ивановна в ответ представляет нас, на что Андрей Петрович смеётся: «Да мы уже знакомы!» Я добавляю: «С 2015 года».

В тот год в Суру на торжества, посвящённые 25-летию канонизации Иоанна Кронштадтского, отправился из Санкт-Петербурга целый поезд, арендованный общиной «Иоанновская семья», благодаря которой монастырь в Суре и восстанавливался. В вагонах не было свободных мест – одних священников, настоятелей храмов во имя св. Иоанна Кронштадтского и тех, кто как-то связан с его именем, со всего мира собралось несколько сотен человек. Был даже батюшка из США. Это не считая паломников. Духовник и создатель Иоанновской общины протоиерей Николай Беляев († 2021), хорошо знакомый с нашей газетой, пригласил и нас. Так что на торжествах были журналисты из трёх городов – Москвы, Санкт-Петербурга и Сыктывкара. Как мне думается, приглашение я тогда отработал, написав девять больших очерков о человеческих судьбах, в которых незримо участвовал Иоанн Кронштадтский  («Год после праздника» в № 760, июль 2016), и отцу Николаю они понравились, хотел даже книжку издать. В те радостные, насыщенные событиями дни я пытался успеть везде, поговорить со всеми, и время от времени видел молодого человека, который занимался хозяйственными вопросами, ставил освещение на сцене, настраивал аппаратуру, – но как-то не пришла мысль с ним заговорить. Ну, технический помощник батюшки – чего ж интересного? А это был как раз Андрей Рогалёв. И нынче в Верколе мы успели только двумя словами перекинуться.

На рисунке с фото: отец Иоанн в Суре перед сном благословляет монастырь

– С чего всё для меня начиналось? – задумывается Андрей Петрович, когда я попросил рассказать о себе. – Петербуржец я не коренной. Папа мой родом отсюда, с Пинежья, и вместе с мамой похоронен в Веркольском монастыре. Но взрослыми они жили в Ленинграде, где я родился. Об Иоанне Кронштадтском я вообще не знал, пока там, в Петербурге, не стал прихожанином Иоанновского монастыря на Карповке.

– Тут что главное, – вмешался в наш разговор Евгений Григорьевич, – путь в Суру отец Николай открыл как раз через Андрея Петровича – вот благодаря тому, что корни его отсюда и он всё здесь знает. И первое наше посещение Суры Андрей Петрович организовал. И после этого Иоанновская община начала здесь всё восстанавливать.

Вот так открытие! А я-то думал, просто техник-осветитель…

(Продолжение следует)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска