«МОЛИСЬ ЗА НАС…»

Мы познакомились в миссионерской поездке в Койгородский район, это было в 1996-м. Я видел, с какой любовью крестил людей иеромонах Макарий (Евграшин), от рождения Евгений. Начали разговаривать, и вдруг обнаружилось, что мы земляки – оба родом из Рубцовска, с Алтая. Не помню того момента, как стали друзьями – было ощущение, что мы знаем друг друга много лет. Не раз потом выручали друг друга. В прихожей у меня до сих пор работает стиральная машина, к которой он провёл воду – у него были золотые руки. Он был очень серьёзным человеком, хотя часто улыбался, смеялся, но не из-за желания обаять, а от своей доброты и чистоты.

Довольно долго был настоятелем в далёком селе Усть-Нем, где старушки чуть ли не на руках его носили, усыновив всем приходом. И он относился к ним как сын. Ну и, само собой, относился к ним как батюшка. Приход был очень бедным, так что спасала отца Макария лишь родительская помощь – его отец, в прошлом военный, получал хорошую пенсию.

Мы с женой не раз ловили взгляд отца Макария, когда он смотрел на наших детей. С нежностью и грустью. Ему очень хотелось стать отцом. И однажды он сказал смущённо, что женился. Могу предположить, как многие отреагируют. Сам такой, не люблю подобных историй. Но одна не равна другой. Макарий был слишком молод, когда принял постриг на волне второго крещения Руси, в начале 90-х. Едва ли это можно было назвать осознанным выбором. С одной стороны, порыв человека, который очень хотел послужить Богу, но плохо представлял, как это делать. С другой – его убеждали принять постриг: что это единственный путь служения, мол, даже не сомневайся. И служил он в высшей степени достойно.

Когда это случилось, Сыктывкарский владыка Питирим отнёсся к произошедшему с пониманием – Макарий после женитьбы несколько лет проработал в епархии завхозом. Наверное, дело в том, что ни грязи, ни пошлости не было в моём друге, органически не способном предавать. Когда женился, окончательно с обетами не расстался. «Как только дети вырастут, пойду в монастырь», – говорил он мне.

Ошибаться ему, конечно, случалось, и не раз, порой крупно, но никогда – из самоугождения или корысти. Он был инженером-идеалистом – очень толковым, способным починить то, за что не всякий мастер возьмётся, но чинить, спасать пытался ещё и Россию, о которой у него сердце болело, сколько его помню.

Мужем и отцом стал чудесным – я и не сомневался, что так будет. А однажды он исчез. А потом Игорь Иванов, наш редактор, сказал, что Макарий на Донбассе – участник СВО. А позже от него пришло сообщение: «Володя, привет!» И фотография, где он в военной форме, с оружием, рядом с каким-то домом. Снег на ветках, на траве. Донбасс. СВО.

Нет, я не удивился. Несмотря на телосложение, которое едва ли было можно назвать богатырским, несмотря на его доброту, он был прирождённым бойцом, рукопашником, солдатом. Служить Богу и Родине было для него естественным состоянием. Жена Надя потом рассказывала, что очень не хотела, чтобы он уезжал. На СВО люди уходили и уходят по разным причинам. Он ушёл не из-за денег, не под влиянием пропаганды, и уж точно не потому, что плохо относился к Украине, которую искренне жалел. Просто понял, что так надо.

* * *

Вот наша переписка, начиная с 21 января 2023 года (для тех, кто не знает: «двести», «двухсотые» – это убитые, «триста», «трёхсотые» – раненые):

– Володя, молись за нас, бойцов разведподразделения «Рысь». Идём в наступление.      о. Макарий.   

– Отче, прости, в Телеграме только что прочитал. Но молюсь я за тебя и так каждый день. Бог в помощь.

7 февраля:

– Володя, наступление состоялось на нашем участке. Отбросили и покрошили гадов. Но у нас тоже потери. У смежников из других подразделений, бригад, всего 7 чел. «двести» и более 30 «триста». У нас только 2 «триста». Помолись за упокой братьев наших, воинов. Имён не знаю. На передовой только позывные. Не успеваем перезнакомиться. И проси всех молиться за нас. Это очень важно. Наблюдаю, как Господь по молитвам всех хранит нас. Так иной раз прилетает, что молиться в голос начинают те, кто в храме бывал пару раз.

Ещё хорошая новость. Сегодня выделили помещение для молитвенной комнаты. Велели мне её оборудовать. Завтра с ребятами будем её мыть и наводить порядок. Сходим в местный храм за иконами. Сегодня отходим от боевых. Спим, стираемся.

– Молитвенная комната – это дело. Бурная же у тебя биография. Что ты на Донбассе, я узнал от Игоря пару недель назад. А перед этим, наверное, во сне что-то увидел, потому что несколько раз задумывался, как ты, что с тобой. Храни Бог!

– А вообще, Володя, я так рад, что ты отозвался! Я Игорю специально написал, чтоб ты отозвался. Знаю теперь, что ты обязательно будешь просить за нас молиться. Проси, брат, молиться о нас всех и сам молись. Если есть возможность по монастырям и храмам, просьбу передай. Немного юмора. Пустил в свой блиндаж одноместный земляка из Сыктывкара, а он хохмач и нахальный сам по себе. Но мы ладим. Я его терплю. Он скрашивает наши будни юмором. Много встретил ребят с Алтайского края. Даже у нас 5 человек в разведподразделении.

Завтра на боевые. На передовую. Нас должны из Кременной перебросить на Донецкое направление.

Отец Макарий часто присылал фотографии, видео. На одном – трясётся в «буханке». Поясняет: «Это так мы с передовой на ротацию малыми группами на “буханках”, бортовых “УАЗах” возвращаемся. Есть простреливаемые участки, и водилы гонят сильно. Как-то раз обстреляли. Одна “буханка” сгорела. Попадание из миномёта».

8 февраля:

– Отче, я очень рад, что ты жив-здоров. Спасибо, что находишь время писать. Храни вас с ребятами Бог!

– Выдвигаемся на месяц и более, ну как сложится. Километров за 500-600. Не знаем куда, всё меняется. Транспорта не очень хватает. Есть, конечно, «КамАЗ» бортовой, но в нём холодно целый день ехать. На нём мы БК возим, «Утёс», миномёт, АГС, «Корд». Ищем себе через благотворителей на машину типа «Соболь» полноприводный, грузопассажирский, на «УАЗ-буханку» грузопассажирский, на «Газель» полноприводную, грузопассажирскую, чтоб во­зить бойцов, рюкзаки, спальники и БК.

– Ничего себе расстояние! Отче, а ты в какой структуре вообще? Не армия? Дай Бог найти транспорт. К молитве за тебя начал добавлять: «с сослуживцами».

9 февраля:

– Это ЧВК. Мы «ихтамнеты». Но скоро нас всех в «Барс» определят, и будем мы под Министерством обороны. Тогда будем служить до конца войны. Сейчас, если жив буду, приеду в середине мая.

В рамках этого подразделения у нас свой отряд – «Имперский легион». Посмотри в Интернете. Русское Имперское движение. Есть в «ВКонтакте» и Телеграме. «Имперцев» – единственных православных – американцы внесли в список террористических организаций.

– Понятно. Возвращайся скорее.

11 февраля:

 – Сегодня тренировались штурмовать здания. Опять предстоят бои в городе.

– Береги себя!

– Есть!

8 марта:

– На связи сегодня и завтра. На днях на штурм идём. Помолись за нас, брат.

– Храни вас Бог, отче. Как вы там?

15 марта:

– Володя, я жив, но у нас в роте двое «двухсотых» и семеро «трёхсотых». Во второй роте трое «трёхсотых». Они нас прикрывали. В третьей роте один «триста». Контуженных много. Конкретных два. Не видят и не слышат. А легко контуженных почти половина. Гос­подь хранит. Слава Ему. Устал. Буду отдыхать. Меня тоже подконтузило. Чудом жив остался. Тащил друга, раненного в ногу. Пулемёт его достал. И вышли уже, а нас всё с миномёта обкладывают. Над нами дрон висит, корректирует по нам огонь. И догнал его осколок. Не дотащил. И второй брат, мой ученик-гранатомётчик, тоже уже почти вышел, но и его с миномёта на моих глазах… Не смог помочь им. Помолись, братка, за воинов павших Димитрия и Сергия.

– Помолюсь, конечно. Жёстко. Слава Богу, ты жив. Очень жалко ребят. Как долго думаешь там ещё пробыть? Понимаю, есть желание до победы, но война, похоже, надолго. Есть какие-то сроки лично твоего пребывания?

17 марта:

– До 7 мая контракт. Жив буду, приеду. Сейчас в Луганске нас, всех контуженных, отправили в госпиталь. Контуженных семеро и пять «трёхсотых».

– Храни Бог, брат Макарий.

– Спаси Господи, братик!

19 марта:

– Завтра похороны наших бойцов. Кого я не дотащил. Зубрика-Диму. Он майор СОБРа. И Ельника-Сергея, эрпэгэшника, ученика моего. Димка мелькает на видео, где я молюсь, и со спины его видно. У обоих дети. Дима мой ровесник. Не раз раненный. Серёга помладше. Из госпиталя удрал к нам. Не долечился. Помолись за них, братик. Сегодня причащался. Почти все наши были в храме, большинство причащались. После службы нас позвали прихожане и мы трапезничали в сторожке.

26 марта:

– Володя, завтра едем в храм местный. Меня поставили дополнительно осваивать БМП. Буду водителем сей техники. Ещё буду изучать АГС, СПГ, «Утёс». Чтоб мог подменить любого. Ра­зумеется, это в дополнение к тому, что я штурмовик первой линии. Завтра после причастия буду знакомиться с БМП. Матчасть, практика. Прошу, брат, помолись за меня, чтоб освоить быстрее эти воинские специальности, так нам нужные.

– Молюсь, брат, каждый день за «Макария с сослуживцами». Надеялся, конечно, что ты подольше в госпитале побудешь. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест. Поскорее бы всё закончилось, и побольше бы ребят осталось живыми.

28 марта:

– 7 мая в силе?

– Если буду жив, то приеду.

29 марта:

– Воевали под Угледаром, а стояли в посёлке с такими исконно русскими корнями. При Калке была битва. Много князей погибло. Погиб сын Всеволода, Большое Гнездо, канонизированный. Настроение хорошее, боевое. Кто же, если не мы. Это наша земля. Политая и пропитанная кровью наших дедов до магмы. Нам по-другому нельзя. Надо помнить, как сказал Гай Марий*, про предков и потомков.

Два чувства дивно близки нам.
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века
По воле Бога Самого
Самостоянье человека –
Залог величия его
(А.С. Пушкин).

30 марта:

– Ждём и молимся, брат отче. Не подведи, уцелей.

6 апреля:

– Завтра на передовую, в бой. Молись, брат.

11 апреля:

– Отче, как ты?

12 апреля:

– Жив. Только с боевых. У нас в третьей роте 10 «трёхсотых». Один – без вести. В 1-й и 2-й ротах уже 10 «трёхсотых». Один – «200». Но наши ещё там, и уже, кажется, ещё два «трёхсотых» там. Передали ещё, что, кажется, 2 контуженных. Подробности напишу позже.

– Слава Богу, с тобой всё в порядке.

16 апреля:

– Христос воскресе, Володя! Меня опять контузило. Дней пять будут колоть и капать. Немного травануло газом. Врач сказал, поставит на ноги. Без вести ещё двое. Один точно «200». Второй боец, позывной «Паска», скорее всего, тоже. Он очень шустрый и боевой. Если бы ранило не сильно, то вышел бы. Зато вышел тот, кого считали «200». Умка-бурят. Очень хороший человек.

– Воистину воскресе, брат Макарий! Храни тебя Гос­подь с ребятами. 7 мая в силе? Что у вас происходит? Для серьёзных боёв потери слишком малы, для тыла – слишком велики. Похоже на передышки на передовой в позиционной войне. Рад за «Умку». Слава Богу!

– 7 мая в силе. Все удивляются, что у нас мало «200». Думали, что последние два выхода на передок – и от нас ничего не останется. Господь хранит. «Трёхсотых» очень много.

29 апреля:

– Ждём. Подтверди, что жив, брат…

* * *

Могилы у него нет. Макария и двух его товарищей накрыло из танка. Не удалось вынести тела под интенсивным огнём, практически в упор.

Я этого не знал. Долго ждал ответа, уже и вернуться был должен. Слух прошёл, что погиб. Спросить было не у кого, так как с его женой, Надей, мы не были знакомы. Но однажды чудом встретились. Надя узнала нас с женой, подошла. Потом мы пили чай, слушали её рассказ. Подумалось, что они с Макарием похожи, как брат с сестрой, значит, и дети вырастут такими же славными. Он погиб 19 апреля, через три дня после Пасхи, на Светлой седмице. До конца его службы оставалось 16 дней. И пусть мы не свиделись в мае 2023-го, однако до встречи, брат.

ЕГО НАДЕЖДА

Рассказывает Надя Карманова, жена Евгения Евграшина:

– Он очень любил своих родителей, был заботливым, терпеливым. Ни одного грубого слова не сказал им, никакого раздражения никогда. С любовью относился, часто по голове гладил. Только расплатились за свою квартиру, как он сказал, что нужно затянуть пояса потуже и перевезти родителей с Алтая. Стали копить деньги. Там-то квартиру продали, но здесь жильё стоило в несколько раз больше. Взяли кредит, выплачивали его, оба работали на нескольких работах. На еду оставалось рублей семьдесят-восемьдесят в день. Хватало на хлеб и молоко, да ещё картошку моя мама из деревни присылала. Жили небогато, но на необходимое хватало, и мы не переживали – любые трудности нас только сплачивали. Дружно жили.

Когда дети пошли, никогда меня не упрекал, что дома не успела прибраться или приготовить. Сам приготовит что-нибудь, приберётся, постирает. Был очень неприхотливым, поэтому на войне ему, наверное, было легче, чем многим.

На лето мы с детьми уезжали к маме, а он оставался работать и на всём экономил, почти ничего не покупал. Питался кашей перловой да горохом. Разве что пышки мог состряпать из воды и муки, обжаривая их на сковородке. Я ругала, говорила, что супы нужно варить, а он улыбался и отвечал: «Когда вас нет, мне ничего не хочется. А вот сейчас отъемся». С ним очень просто было жить. Неконфликтный, терпеливый, сразу и искренне прощал, стоило попросить прощения. Я вот не такая, дуюсь, мне нужно время. А он, увидев, что дуюсь, пел песню, которая меня очень умиляла, – сердце таяло:

Без тебя мне не хочется
                                                 в кино,
Без тебя я с тоской
                                смотрю в окно,
Без тебя мне не нужно ничего.
                                      О-о-о, о-о-о.

…Надя плачет, не первый и не последний раз за время нашего разговора: «Я и сейчас эту песню без слёз слышать не могу».

* * *

– С большой нежностью ко мне относился, всегда восхищался: что я самая красивая, самая лучшая. «Ты у меня самая хорошая!» – написал он за несколько дней перед смертью. Я совершенно не умела готовить, когда вышла замуж, и у меня мало что получалось: то пересолю, то недопеку. Расстроюсь, а он всегда: «Так вкусно! Я так хорошо никогда не ел». Я очень счастливый человек, потому что, сколько мы с ним были вместе, всегда была любима.

Я заболела, когда родила Мишу. А после Ани стало ещё хуже. Лекарства стоили дорого, лечиться нужно было долго. Проблемы со щитовидкой у меня, нервная болезнь, из-за которой я боялась выходить на улицу, оставаться дома. Часто случались перепады настроения. Около двух лет было очень тяжело, ну и потом ещё я долго выходила из этого состояния. А он не унывал. Каждый день со мной беседовал, утешал, подбадривал, находил деньги на лечение. Он меня выходил, и сейчас я жива. «Я знаю, что это за болезнь, – говорил Геннадьич. – Болел этим, когда мы познакомились». И напевал «Сберегла крыла» – это группа «Калинов мост», добавляя: «Это про то, что ты для меня сделала. Спасла».

* * *

 – Очень любил читать. Пушкина, Шмелёва, Паустовского, Солоухина… А гоголевские «Мёртвые души» много раз читал. Иногда вслух. И заразительно смеялся.

Его на фронте спрашивали: «Ты не пьёшь, не куришь, как ты расслабляешься?» «Книжки читаю», – отвечал он.

Ещё рассказывал детям сказки. Больше всего любил «Кузьму Скоробогатова» и «Зимовье зверей» – про то, как звери объединились и строили дом. И всё это с подробностями строительными – а строить он умел и многое про это знал. Как звери делали запасы, как защищались. Всякий раз по ходу рассказа многое придумывал. Дети сейчас, вспоминая подробности, смеются.

Любил играть с ними, и сам становился ребёнком. С сыном мяч гоняли на спортивной площадке, в войнушку играли, иногда другие мальчишки присоединялись. Сыну был лучшим другом. Они много разговаривали, могли обсуждать любую тему. Часто рассказывал про русскую истории, про Церковь, а потом они вдвоём что-то обсуждали. Когда он был на войне и удавалось дозвониться, мы мало разговаривали, потому что я жалела его, хотелось, чтобы побольше отдохнул, выспался, поел. А Геннадьич, каким бы уставшим ни был, как бы плохо себя ни чувствовал, всегда старался поговорить с сыном. По два часа иногда говорили. Помню один из их разговоров. Сын в силу отроческого максимализма сказал, что хороший солдат должен быть жёстким, уметь ненавидеть врага. А муж ответил: «Миш, чтобы быть хорошим солдатом, нужно иметь много любви».

Очень трепетно он относился к дочке. Даже голос менялся, когда с ней говорил, становился тише. Анечка – он только так её называл – была его сокровищем.

* * *

– У него были планы: когда детям исполнится восемнадцать лет и определит их учиться, сам уйдёт в монастырь. Мы это обсуждали, и я поддерживала. Это было благословение старца Иоанн­а Миронова, к которому муж отправился перед свадьбой.

«Монашество по гордости принял?» – спросил батюшка. «Да». – «Ладно, женись, вырасти детей, потом вернёшься в монастырь».

Я спрашивала мужа, почему он всей правды не сказал: «Тебя ведь уговорили в монашество пойти, а ты по неопытности согласился?» «Нет, Надя, – отвечал он. – Отец Иоанн прав, если бы не гордость, я бы не согласился».

 * * *

– Когда началась война, он молился – мы с ним вместе читали утреннее и вечернее правило, чтобы как можно меньше людей погибло с той и другой стороны. Потому что один народ.

Он стал больше времени уделять своей физической подготовке, начал ходить в спортзал. Сын занимался в спортшколе и показывал отцу гимнастику для пловца – они вместе выполняли эти упражнения. С Геннадьича пот тёк градом, а сын с гордостью говорил: «Мама, я папу тренирую!»

О его решении отправиться на СВО я узнала не сразу. Он не давил, а долго и спокойно меня готовил. «Может, съезжу Мариуполь восстанавливать?» – говорил. «Здесь строй!» – отвечала. Наконец сдалась: «Хорошо, пусть будет Мариуполь». И тут слышу: «Я всё-таки решил поехать на фронт». Уговаривала, в отчаянии даже угрожала разводом – не всерьёз, конечно, пугала. Напоминала, что у него семья, дети, что ему в монашество благословлено вернуться. Снова и снова пыталась отговорить. Бесполезно.

Со мной сейчас не общаются его родственники, осуждают, что отпустила. И я всё время думаю: «Могла ли я его остановить – упасть в ноги, слезами удержать?» Может быть… Но сделать это если и могла, то лишь сломав его. С мужчинами так поступать нельзя, если они мужчины. Знаете, у меня было такое чувство, что он куда-то опаздывает, что торопится успеть, иначе будет поздно.

Однажды сказал устало: «У меня много грехов, Надя. Их можно искупить только кровью».

В этот момент я поняла, что мне его не остановить и лучшее, что я могу сделать, положиться на волю Божию. «Да будет воля Твоя, а не моя», – сказала я Богу и накануне его гибели. Всё, что могла.

Перед отъездом он был грустным, понимая, что может не вернуться, не увидеть нас больше.

«Знаешь, я так хочу жить, – говорил он. – Просто жить. Просто есть, просто спать, просто дышать, просто гулять, общаться с детьми, с тобой». «Так останься, – просила я. – Тебя никто туда не гонит. Тебя не призвали». «Надо, Надя. У Бога нет других рук, кроме наших… Я еду потому, что у меня есть дети. Если бы не они, не поехал бы. Я хочу, чтобы у них было будущее, чтобы никто его не отнял».

* * *

– Он был всегда силён духом, деятелен. Читал на фронте Евангелие вслух своим боевым товарищам – тихим голосом, но его слушали затаив дыхание. Учился ремонтировать боевую технику – обычную-то и так мог. Ему нравилось осваивать управление БПЛА. Но в январе 2023 года ситуация обострилась, их начали постоянно бросать в самые опасные места. Когда контузило, мне не признался. Я догадалась по тому, что он стал чаще заходить на свою страницу в «ВКонтакте». Спрашиваю: «Что случилось? Вы перестали выезжать на боевые?» Признался, что в госпитале, но, мол, ничего страшного, лёгкая контузия. Никаких подробностей о боях не рассказывал, потому что берёг меня. Говорил: «Всё хорошо, командиры нас берегут».

В апреле их перебросили под Угледар, и там муж потерял двух товарищей, одного он нёс на себе, но тот умер в пути. Похороны были в Страстную пятницу. Только тогда он приоткрыл нам, что происходит, и попросил молиться за погибших. На Пасху мы поздравили друг друга. Он сказал, что ему колют лекарства, и я немного успокоилась. Раз лекарства, значит, снова в госпитале, отлежится и домой, до конца контракта оставалось всего ничего.

В последний раз мы созвонились на Светлой седмице – это был понедельник. Он был впервые встревожен, сказал, что обстановка непростая и боится, что может не приехать 7 мая, как обещал. У меня всё похолодело внутри. «Всё бросай, – попросила его. – Ты же можешь разорвать контракт. Вспомни, что у тебя дети, что они тебя ждут». «Надя, – ответил он. – Христу тоже было страшно. Но Он дошёл до конца. Я не могу всё бросить». «Мне так страшно за тебя, что я больше не могу молиться», – сказала я ему. «Молись своими словами, – посоветовал муж. – Я теперь всё время так делаю».

Молился он, как всегда, за родных и за страну. Ещё просил нас молиться, чтобы Гос­подь дал нам православного царя. И мы теперь делаем это без него.

А потом связь прервалась, и мы не договорили. Это случилось после того, как я спросила: «Что я скажу твоим родителям, если что-то случится?» Он заохал, ему было мучительно об этом думать. Почему он, контуженный, выехал во вторник на боевое задание, я не знаю. Может, людей не хватало. Погиб в среду вечером, а на следующий день мне приснились две сцены. В первой – он в военной одежде лежит на земле. Во второй – вернулся живой, стоит в коридоре нашей квартиры, радостный, с рюкзаком, в куртке своей зелёной, обнимает нас, целует.

Я проснулась и поняла, что он либо ранен, либо погиб. Стала звонить, но связи не было, а через две недели нам сказали, что его больше нет. Они выехали на боевое задание всей группой. Там были брошенные окопы возле Дубово-Васильевки, недалеко от Бахмута. Почему-то до сих пор это серая зона. Приказ был занять окопы, которые бросили наши солдаты, иначе часть может оказаться в окружении. Он с двумя товарищами шёл в первой тройке, когда по ним прицельно начал бить танк. Их с Дмитрием убило первым снарядом, вторым – Виктора, остальные отступили.

Несколько дней я не могла есть, только пила, похудев на пять килограммов, и всё время дрожала, всё во мне дрожало. Потом стала заставлять себя есть силком. Ходила по дому, пыталась чем-то заняться, отвлечься, но всё время думала о нём. «Где ты? Что с тобой?» – спрашивала. А в ответ у меня возникло ощущение чистоты и высоты. Такой высоты, что у меня закружилась голова. Наверное, это и был ответ.

Снился он часто.

«За что ты погиб? Такая бесполезная смерть. Ты никого не спас», – говорила я.

А он отвечал: «Нет, Надюша, не зря».

Впрочем, Геннадьич всегда говорил, что снам верить нельзя, мы не святые, значения им придавать не нужно. Может, и так. Но один сон особенно запал мне в душу. Возможно, он действительно был от Бога.

У меня была мысль, когда муж погиб, попросить через знакомых отца Илия (Ноздрина), чтобы он помолился. Но потом он умер, а я стала переживать, что не успела, прособиралась, ведь неудобно было отвлекать старца.

А тут взмолилась: «Батюшка Илий, помолись за упокой моего супруга!» А потом вижу во сне, как отец Илий лежит в гробу в монашеском одеянии, а передо мной стоит как бы аналойчик небольшой, а на нём фотографии всех моих умерших родственников. И я спросила у старца: «А что с моим супругом? Где он сейчас? Простил ли его Господь, принял ли?» И тогда отец Илий сел прямо в гробу, сказал: «А с ним всё, как с Петром», – и улыбнулся. Очнулась, думаю: «Какой Пётр? У нас среди родственников и друзей никаких Петров нет». А потом поняла, о ком идёт речь. Об апостоле. Геннадьич ведь такой же был горячий, вечно кому-то помогал, но нарушил монашеский обет. А Пётр трижды отрёкся от Христа, но раскаялся и верно служил Богу до самой смерти.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска