Дмитрий Зинченко и его дети из Архангельского онкоцентра –
живые и ушедшие

Когда он был маленьким, отец часто говорил с улыбкой, что сын не от мира сего. А Дмитрий всё не мог взять в толк, что с ним не так… В начале 1990-х майор ВВС Северного флота Зинченко подал в отставку. Уникальный специалист-авиатехник, его с руками оторвали бы в любой авиакомпании. Вместо этого – 27 с половиной лет послушания в онкологическом отделении Архангельской областной детской больницы. Одно время он назывался Детским онкоцентром, так что в рассказах Дмитрия Владимировича звучат оба названия. Ему тяжело вспоминать, но и не вспоминать он не может. Наше знакомство состоялось по благословению отца Пахомия (Швачко) – постриженика Сийской обители. Батюшка, по деликатности своей, не настаивал на нашем с Зинченко разговоре, но иногда как-то так мимоходом  напоминал о нём. Было ясно, что считает это очень важным, а я всё медлил. Больные дети – тяжёлая тема, казалось, она мне не по силам. Даже предположить не мог, как станет светло на душе после разговоров с дядей Димой.

Разговор первый

В полку особого назначения

– Откуда вы родом? – спрашиваю Дмитрия Владимировича.

– С Донбасса, из Артёмовска, который сейчас больше известен как Бахмут.

– Сейчас там всё разрушено…

– Да, город, которого больше нет. Сестра оттуда приехала в 2022-м, сейчас в Питере квартиру снимает. Смогли выехать с мужем, младшей дочерью и внуком благодаря тому, что у них не успели отнять машину. Спустя неделю ещё одну колонну беженцев, больше двадцати машин, расстреляли нацики, чтобы они не прорвались в Россию. Сестра говорит, что Бог перенёс их на руках в целости и сохранности.

Она много лет была директором детского сада для детей-инвалидов с нарушениями умственного развития – таких садиков было три на всю Донецкую область. Назначили её на эту должность в 1993-м, тогда же, когда и меня Господь привёл в детскую онкологию. Получается, мы с сестрой шли одним путём независимо друг от друга. Предки у нас работяги, пролетарии. Но о прадеде Димитрии отец рассказывал, что он день и ночь молился, один из всей родни. А бабушка меня лет до пяти водила в храм Николая Угодника.

* * *

– В 1974-м я окончил Киевское высшее инженерно-авиационное военное училище и распределился в морскую авиацию Северного флота. Служил в заполярном гарнизоне Луостари – там же, где и Гагарин, пока его не забрали в отряд космонавтов. «Луостари» по-фински значит «монастырь», потому что выросло поселение вокруг Трифонова Печенгского монастыря.

– У меня отец служил в этом месте артиллеристом в танковом полку. Вспоминал, что грибов там видимо-невидимо.

– А я в авиации, среди сопок. Луостари – старое название посёлка, который потом стали называть Корзуново, в честь командующего авиацией флота. Но гарнизон сохранил старое название.

Осенью 1976 года я, включив телевизор, увидел тележурнал «Хроники дня». Там показывали, как Леонид Ильич Брежнев встречается с матерью Терезой. За плечи её взял, облобызал, как обычно. «Это надо же, к святости прикоснулся», – подумал я. Про мать Терезу уже знал к тому времени, а тут подумал: «Вот бы и мне так. Но это, наверное, немыслимо». Помечтал и пошёл дальше служить.

Из Луостари перевели под Архангельск. Жена, Людмила Владимировна, – учитель русского языка и литературы, для спутницы военного лучше не придумаешь, работа всегда найдётся. А я прошёл все должности, пока не стал старшим инженером 400-го отдельного испытательного полка особого назначения. Наша часть была единственной в Советском Союзе, занимавшейся специальными задачами, которые, возможно, до сих пор засекречены, так что лишнего не скажу, но кое-что можно.

В 89-м году Северный флот проводил учения. У нас на аэродроме приземлился воздушный командный пункт Генерального штаба. Собрались взлетать, а двигатели не запускаются. Весь Северный флот стоит под парами, но пока командный пункт не поднимется в воздух, начинать нельзя. В четыре утра приезжают ко мне домой, спрашивают: «Вы не могли бы ввести в строй самолёт? У нас возникли трудности». Предложил, чтобы они запросили помощи у специалистов из Жуковского, откуда они и прилетели. Но нет, с самого верху требуют решить проблему максимально быстро. Ладно.

Захожу в самолёт, а там полковники, генералы, карты расстелены. «Прошу вый­ти», – говорю. Раз позвали, значит, передали все полномочия. Молча встают, выходят, только на выходе немного побухтели. Начинаю выяснять, что случилось. Это был тот случай, когда Гос­подь мне помогал самым очевидным образом.

Спрашиваю бортэлектрика, где фидерные схемы. Отвечает, что схем нет. Точнее, есть, но старые, куда не внесены изменения. Я был настолько поражён, что попросил повторить – может, ослышался? Бортинженер то­же мнётся, командир экипажа просит меня: «Помогите, пожалуйста». «Не волнуйтесь», – отвечаю, но сам плохо понимаю, что делать. Там сотни проводов и реле. Куда тыкаться? С чего начинать? Это же не троллейбус. Говорю им, чтобы брали отвёртки. Подхожу почему-то к третьему двигателю, прошу открыть щиток. Показываю пальцем на огромный предохранитель на 600 ампер, прошу проверить. Бортэлектрик прозванивает, удивлённо говорит: «Накрылся!» И такая радость на лице, что быстро удалось обнаружить проблему! Ведь это немыслимо – сразу наткнуться, хотя причин могло быть множество. Почему я подошёл именно к этому двигателю? Господь благословил.

Но радоваться на самом деле было рано. Объясняю: «Мы не знаем, почему сгорел предохранитель. Поставим новый – с ним будет то же самое». Стал искать и причину нашёл. Ну всё, слава Богу, теперь дело пойдёт. Прошло часа четыре с начала эпопеи, работаем. Тут приходит офицер и заявляет, что генерал-полковник Генштаба требует снять меня с должности: слишком долго возимся. «Передай этому генерал-полковнику, – говорю, – что раз так, то я пошёл домой завтракать, а он пусть вызывает бригаду из Жуковского. Надеюсь, без меня справитесь быстрее, нескольких дней вам хватит». Он отвечает: «Понял». И уходит. Потом бегом обратно: «Товарищ генерал сказал, что мы благодарны вам за помощь. Пожалуйста, продолжайте работу». К этому времени я уже нашёл у себя в хозяйстве запчасть, которую нужно заменить. Заменили. Запуск. Один двигатель заработал, затем второй, за ним остальные. Вскоре самолёт поднялся в воздух.

Благословение

– Однажды, это было в 1993-м, заходит начальник строевого отдела, а я вдруг спрашиваю: «Слушай, а могу уволиться сейчас – рапорт написать?» «Можешь…» – удивляется он. А уж как я удивляюсь, ведь буквально минуту назад и не думал ни о каком увольнении. Но шла, по-видимому, какая-то подспудная работа ума, и я уже представлял, чем хочу заниматься: ухаживать за больными. Готов был и горшки выносить, и полы мыть, и кормить – мысли об этом не раз меня посещали. С чем это связано, не знаю. Наверное, душа просила, почувствовала своё.

Весной того же года мы встретились с настоятелем Соловецкого подворья в Архангельске, который спросил: «Какова ваша цель? Чего бы вы хотели от жизни?» «Хотел бы ухаживать за больными. Ради Христа послужить», – отвечаю. «Это крайне ответственно, – произносит он. – Поэтому благословения дать не могу, но завтра приезжает архимандрит Иосиф с Соловков, поговорите с ним». Поговорили. Батюшка оказался очень добрым, отзывчивым человеком. Но оказалось, что и он благословить меня не вправе, зато может написать рекомендательное письмо старцу Науму в Троице-Сергиеву лавру.

Поехал я в Лавру. Был март месяц. Когда подъезжали к Сергиеву Посаду, я словно во сне увидел какой-то храм с коричневыми сводами внутри, а некий священник смотрит на меня, словно с иконы. Протёр глаза: прошло.

К отцу Науму никого из посторонних не пускали, но я сказал, что у меня письмо от архимандрита Иосифа. «Проходите, – говорят мне, – вас ждут». Какой-то священник показал, где находится келья старца, попросив не становиться на коврик перед дверью. А ещё посоветовал сходить в храм, поклониться мощам Преподобного Сергия. Я последовал его совету. Прихожу в церковь – там я увидел те самые коричневатые своды, что и в видении. Поклонился мощам Сергия Радонежского, возвращаюсь к отцу Науму. Постучал: бум, бум, бум – три раза. И в ответ с той стороны: бум, бум, бум. Но никто не выходит. Прошу: «Батюшка, откройте». Не откликается.

Прошёл час или полтора, а я всё хожу перед кельей. Наконец батюшка Наум решительно выходит, спрашивает: «Ты чего мне мешаешь?» Стою понурившись, а он улыбается, просит успокоиться. Пошли с ним куда-то вместе, я о письме сказал. А он ответ ласково: «Знаю, что там написано, можете не показывать». Идёт вниз по лестнице, я сзади, но ужасно боюсь наступить ему на облачение. Вдруг старец резко хватает меня за руку и говорит: «Ты что себе позволяешь?» Попытался объяснить, а в ответ: «Давай отсюда шагом марш!» И остальным кричит: «Кто его сюда пустил? Может, милицию вызвать?» Но глаза при этом добрые. Отошёл я метров на двести, оглянулся, и он на меня глянул – а лицо как в том видении, что мне было на пути в Лавру.

Зачем, спрашивается, поехал? Но вскоре получил ответ. Дело в том, что дорогой наш батюшка Трифон (Плотников) в то время уже был моим духовником. Познакомились мы годом раньше, в областной администрации. Немного пообщались, а потом батюшка сказал: «Вы знаете, нам стоит продолжить разговор». И пригласил в Сийский монастырь. Я тогда спросил, могу ли кого-то в гости привезти. «Да, – ответил отец Трифон. – Зови кого хочешь, считай, что это я их позвал». Привозил я после этого в обитель сотни человек: художников, которые потом стали иконописцами, предпринимателей, товарищей-офицеров, но главным образом больных детей с мамами.

После поездки к старцу Науму рассказал обо всём батюшке Трифону. Мол, хочу за больными ухаживать, а благословения так никто и не дал. Он выслушал меня внимательно, до двух ночи просидели мы за чаем. А потом он спрашивает: «Ты куда должен был ехать за благословением?» «К вам, как к духовнику». – «А ты куда попёрся? Вот тебя обратно и отправили». «Понял», – отвечаю.

Пол в первом сийском храме, где возобновились службы, был тогда дырявым. Щели везде, сажа от сгоревшей гуманитарной помощи. На службе стояли втроём: отец Трифон, брат Леонтий и я, – так там всё начиналось. Привёз я как-то к батюшке богатого швейцарца с женой, которая была родом из Архангельска. В Женеве у них имелся магазин, где самый дешёвый товар стоил сто пятьдесят долларов. У нас в месяц тогда мало кто столько зарабатывал. Этим людям захотелось увидеть что-то очень значимое для Русского Севера, вот я и предложил им съездить в Сийский монастырь.

В гостях швейцарец начал хвастаться, как они, протестанты, занимаются благотворительностью, много народу кормят. Говорит, а его жена переводит. Батюшка Трифон молчал-молчал, а потом спрашивает: «Так вы из социальной службы, наверное?» Гость недоумевает: «Нет, я предприниматель», – и снова про свой протестантский приход, про благотворительность. «Вы обычная социальная служба, – объясняет ему батюшка. – Молодцы! Кормите? Это хорошо. Но Церковь призвана вести человека к Богу, в Царствие Небесное. Если этого нет, остальное тщетно, даже если с ложечки будете всех кормить». Швейцарец притих было, а потом снова в спор полез, но батюшка Трифон сказал ему ласково, как отрезал: «Не надо ковырять молекулу вилкой. Тогда что-то поймёте». Тут и затих гость, понял, что умом ему этого не постигнуть. Пошутить батюшка любил.

Так вот, про благословение. Получив его от отца Трифона, я стал думать, с чего же мне начать его исполнение. Однажды привёз в монастырь целую машину кадушек-бочек, ребята знакомые сделали. Когда обратно собрался, вижу: батюшка следом бежит, что ему, вообще-то, несвойственно. Догнал и протянул икону простенькую, образ Матушки Царицы Небесной – «Одигитрии-Путеводительницы»: «Это тебе благословение. Она тебя будет вести». С тех пор это моя главная икона. С молитвы перед нею я и приступил к трудам по уходу за ангелочками из детского онкологического отделения.

«Почему месяцок?»

Четвёртого июня уволился из армии. Так как в то время я был депутатом Областного совета, захожу туда. Навстречу – заместитель главы региона по социальным вопросам Плотников, врач по специальности. Восклицает: «О, привет!» «Привет, Коля». «Ты знаешь, – говорит он, – я сейчас был в областной детской больнице, мы с заместителем главного врача Ларисой Аркадьевной о тебе говорили». «С чего бы это?» – «Ты как-то сказал, что хотел бы ухаживать за больными. Не передумал?» – «Нет». «Тогда вот сейчас и езжай, – говорит Николай. – Изложи ей, что бы ты хотел».

Лариса Аркадьевна видит только что демобилизованного офицера, да ещё и депутата, и не понимает, чего я хочу. «Ухаживать за больными детками, – объясняю. – Полы мыть. В магазин для них ходить. Подарки, игрушки дарить и искать тех, кто поможет их купить. Простейшие вещи, чтобы ребёнку было радостно. Чтобы он чаще улыбался».

Она меня выслушала и отвечает: «Ну что ж, у нас есть онкологическое отделение. Хотите, отведу туда? Будете ухаживать за раковыми детьми?» Повела, а там всё такое кругом убогонькое, обшарпанное, кровати скрипучие, ржавые, матрасы старые, дети бедные – лысенькие, слабенькие. Помню двух девочек, двух Ирин, которые потом моими крестницами стали. Сидят рядом, смотрят, что за дядька ходит. Лариса Аркадьевна ушла, а врач Алексей Николаевич Задорин, великолепный доктор, всё в толк взять не может, чего я хочу. «Ладно, – говорит наконец, – поухаживайте месяцок». «Почему месяцок?» – «Так вам надоест через месяц. А не через месяц, так через полгода. Но я не против».

«Стоять!»

– Июль 1993-го. В больнице нет почти ничего: шприцев, бинтов, не говоря про лекарства. Покупают родители за свои деньги. Трудно сегодня поверить, но так было. «Химиотерапии вообще нет, – говорит Задорин. – Приходится отправлять детей домой, а они могут не вернуться».

«Так неужели власти не могут помочь? – не понимаю я. – Чем у нас Облздрав занимается?» В декабре Ельцин разгонит областные Советы, но летом власть у депутатов всех уровней ещё была. Иду к руководству Облздрава, говорю с ним. Но в ответ – трескотня. В конце концов сдались, закупив для нас итальянскую химиотерапию. Это был первый шаг. Задорин, как врач, был счастлив.

А глава горсовета Александр Петрович Иванов, специалист по финансам, золотой человек, говорит: «Надо бы организацию создать. Потому что лекарства детям нужны». Предлагаю: «Давайте так и назовём: Фонд “Лекарства детям”». Среди учредителей был горсовет, мед­институт, главный врач взрослого онкодиспансера. Фонд заработал. Первое, что отвёз детям, была икра красная и чёрная, которые нам подарили в «Архангельск-рыбе». Ещё был сок в банках. Каждому ребёнку по два сока литровых, по две банки красной икры и по две чёрной. Я мамам говорю: «Давайте, мамы, берите и разносите, я делить не собираюсь». Одна из родительниц подходит: «Мне этого не надо. У меня денег нет», – и разворачивается, чтобы уйти. Решила, что я торгаш, предлагаю купить. «Стоять! – говорю. – Это твоему ребёнку подарок. Можете вместе съесть». Она была потрясена. Но потом родители привыкли, потому что вкусности привозились каждую неделю, бывало, по два-три раза. Всё, что только возможно: мороженое, пирожные, игрушки и так далее. Лекарства и шприцы при­возил в коробках, отдавая не в больницу, а прямо в отделение. Это было жестокое время, но когда речь заходила о детях, отказа не было. Забывалась борьба за прибыль, человеческое проступало сквозь самую прочную защиту. Куда ни прихожу, все спрашивают: «Что нужно?»

Дети почти все были некрещёные, а батюшка Трифон предлагает: «Давайте освятим отделение». Возражений не было. Когда он приехал в конце сентября, сбежалась вся больница. Начали крестить. «Ты у всех будешь крёстным», – сказал батюшка Трифон. «Понял», – отвечаю. Это был настоящий праздник. Три раза ездили в течение дня в монастырь, а путь неблизкий, привозили, чего не хватало. Это была радость и для мамочек, и для детей: улыбки, надежда – совсем другое настроение. Никогда в жизни мне не было так хорошо.

В то время я познакомился с лейкозными детьми из третьего соматического отделения. Их было трое. Вела их профессор, главный эндокринолог, которая попросила купить лекарства. А стоили они около пяти миллионов – это были примерно те же деньги, что и сейчас. Лекарства требовались срочно, а больница их купить не могла. Денег не было ни на что, поэтому всё время приходилось слышать: «Дядя Дима, помогите!» И так каждый день.

Для меня это было послушанием батюшке Трифону, так что не роптал. Бывший глава горсовета в то время баллотировался в руководители области. Понятно было, что не пройти – слишком честный человек, но деньги на выборы банкиры всё-таки перечислили. «Давай я отдам пять миллионов на лекарства», – расставил он приоритеты. Врач-профессор много лет потом вспоминала эту историю с покупкой лекарств. Для детей это было спасением.

За прошедшие годы я познакомился с сотнями больных деток. Расскажу про тех, кто выжил, и про тех, кто ушёл. Любил их и люблю.

Русалочка

В 1996-м поступила новая девочка, шести лет. Пошёл знакомиться, как обычно. Она спала, но, услышав меня, поднялась, заулыбалась. «Меня зовут Ольга», – сказала она. Волосики золотые – родители звали её Русалочкой. Сказал ей, что мне нужно пройтись по палатам. «Я с вами», – говорит. Взяла меня за руку, и мы пошли. Внимательно смотрела, слушала, как я разговариваю с другими детьми.

Ещё помню, как она закрыла пацанов в туалете на щеколду. Я спросил: «Зачем?» «Они не умеют себя вести», – ответила Русалочка. А мальчишки кричат: «Дядя Дима, открой, мы больше не будем!» «Прощаешь?» – спросил я её. «Прощаю…» Хотя они были взрослее обычных детей – маленькие взрослые, но иногда снова становились мальчишками и девчонками.

Оля росла обычным, здоровым ребёнком. Хорошо танцевала, замечательно декламировала стихи со сцены. Но однажды соседский мальчишка ударил её ногой по спине – это вышло случайно, они играли. Появился синяк, а спустя какое-то время был поставлен диагноз – опухоль на позвоночнике.

В больнице ей лучше не становилось. Однажды отец не выдержал плача, понёс её по всяким целителям. Ничего, кроме резкого ухудшения состояния, не произошло. Не было Оли месяца два. Увидев на подушке это измученное страданиями, умное, взрослое лицо, я не мог поверить, что это наша Русалочка. «Ты кто?» – спросил я растерянно, хотя узнал её в первое же мгновение. «Это же я, Ольга», – ответила она ласково.

Помню, как её причащали вскоре после этого. Зашёл батюшка Алексий. Празднично наряженная, она сидит на кровати, сияет. «Такая ты радостная у меня, – думаю, – словно уже приняла Святые Дары. Побольше бы видеть таких, как ты». Очень довольная, она по­глядывала после причастия то в одну сторону, то в другую.

Незадолго до смерти мама её сфотографировала. В глазах у Оли были слёзы от боли. После химии детей отпускают месяца на три домой – ремиссия. Но Олю привезли раньше, ремиссия оказалась слишком короткой. Смотрит куда-то в стенку, словно что-то там видит. Обычно она восклицала: «Ой, дядя Дима, здравствуйте!» Но не в этот раз. «Оля, что случилось?» – спрашиваю. А у неё, оказывается, метастазы уже пошли в мозг. Она действительно меня не видела, плохо ориентировалась в пространстве. Положили её на диванчик, и я, осенив её крестом, пообещал завтра прийти. «Хорошо», – ответила Русалочка. Побыл рядом ещё минут сорок, ­уехал. А на следующий день её не стало.

Мама у Оли была русская, северянка, а отец с Западной Украины – очень упрямый. Не дождавшись справки, схватил мёртвую дочь на руки – и в поезд. Её закутали, словно она заболела, – был сентябрь, и это никого не удивило. Так в обычном купе и повезли домой. Одна из наших медсестёр случайно оказалась их попутчицей и рассказывала: «Оля лежит, а рядом трое – мать с отцом и брат. Когда заходила проводница, мать склонялась над дочерью, целовала и шептала: “Спи, доченька, спи”. На станции их встретили, прислав машину из сельсовета».

Прошло девять или десять лет. «Поеду её проведать», – вдруг говорю жене. А ехать нужно в далёкий район, несколько сот километров. «Я тебя не понимаю, – сказала жена, – но ты связан с этими детьми, тебе виднее». На станции меня должна была встретить Маша – мама Оли. Она тоже моя крестница – Русалочка, когда была жива, попросила, чтобы я крестил её маму. «Мамочка, покрестись! – сказала она. – Так нужно». Мама как-то неумело отговаривалась, но потом сдалась.

Так вот, приезжаю на станцию. Маша не смогла выехать, но заказала машину. Водитель был интересный такой мужик, похожий на Шукшина из «Калины красной». И одет так же, и лицо такое же. Дорога не ближняя – восемьдесят километров, да и одно название – дорога, по ней всё больше лесовозы ездили. Шофёр время от времени пил коньячок и объяснял: «У меня было четыре инфаркта. Но пью коньяк, и мне легче». Приезжаем. Дождь прошёл, а к дому на берегу озера спускаться надо. Маша встречает в резиновых сапожках. Я рукой помахал. Она меня увидела и как побежит навстречу! Потеряла один сапог, сняла второй и дальше босиком. Схватила меня, обняла. Муж – сдержанный человек, но и он тоже был взволнован.

Мы переплыли на лодке озеро, подошли к могилке среди сосен. Маша по пути повторяла: «Ты только не плачь, ты только не плачь», – а сама плачет. Других захоронений не было, только это, и фотография на памятнике. Та же, что Оля подарила мне перед смертью. Отец, отвернувшись, стоял метрах в двадцати и тоже плакал.

Мишка Милосердный

– Мише было девять, а звали его Мишка Милосердный. Опухоль брюшной полости. Я был на его последнем дне рождения. От Миши остались кожа да кости. Ему кололи обезболивающее, которого хватало на два часа, а всё остальное время он плакал. Я привёз в подарок две иконы – Господа Вседержителя и Владимирской Матушки Царицы Небесной. Отдал и начал жаловаться Мишке на жизнь: то не получается, это, сколько делаю впустую, потому что не собран, неорганизован. «Помоги мне, Миша», – прошу. А он: «Положите иконы передо мной». Потом слабым, но ровным и спокойным голосом сказал: «Я помогу вам, дядя Дима. А теперь идите пить чай». Потом мы пили чай с его родителями, дедушкой и другой роднёй, а Миша остался и, глядя на образа, что-то шептал про себя, пока не уснул.

Это было четвёртого февраля 2006-го. А восьмого звонит Мишкина мама: «Здравствуйте, дядя Дима». «Привет, Леночка». Она помолчала, потом произнесла: «Миша умер десять минут назад. Что мне делать?»

Кто может ответить на этот вопрос? Молюсь про себя Божией Матери, чтобы научила что сказать. Потом отвечаю: «Звони в скорую».

Через несколько дней Миша пришёл к ней во сне и сказал: «У нас там красиво, нас хорошо одевают, учат тому, чего вы не ведаете. А Ромка мои игрушки не сломал?»

Ромка – это его младший брат. Потом добавил: «Вы не плачьте. Это не нужно, неправильно».

После этого и мама, и бабушка больше не плакали. Мишка Милосердный и после смерти остался собой.

Звёздочка

– Она похоронена недалеко от Миши Милосердного – Аринушка, Звёздочка, как мы её звали. Ей было восемь, когда она умерла. Болела нейролейкозом. Сначала поставили один диагноз – безобидный; решили, что какое-то заболевание глаз. А они опухли из-за лейкоза. Пролежала три месяца, а потом маме Звёздочки сказали: «Вам нужно было не к нам». Что делать? Снова в Архангельск, обратно в Москву. А Арина очень слаба. Но говорит: «Мама, не волнуйся. Всё будет хорошо. Ты не переживай!» И такой она была всегда.

Был 2005-й год. Арина приехала из Москвы, где лечилась, и я повёз детей в Сийский монастырь, в том числе и её. В первый день гуляли по монастырю, потом всенощная, снова прогулка, ужин. Литургия, причастие. Монахи на дорогу давали нам продукты. И детям, и родителям очень нравилось, было интересно.

Помню, подходит ко мне Звёздочка, берёт за руки. Шапочка на её лысенькой после химиотерапии головушке, кофточка голубенька, сапожки беленькие – такой она мне запомнилась в тот день. Смотрит на меня и говорит: «Покрестите мою маму». Её мама, Ольга, работала в школе учителем английского – про неё даже фильм сняли. Но я редко её видел, она возила дочь в Москву, а в Архангельске мы чаще виделись с бабушкой. Говорю Арине, что совсем её маму не знаю. Но она снова просит: «Пожалуйста, покрестите мою маму». Когда крестили Ольгу, Арина была очень торжественна, улыбалась и смотрела на мать как старшая на младшую. Позже спрашиваю её, стоящую в центре храма: «Аринушка, а сама ты крещена под каким именем?» «Ариадна», – отвечает.

Какая она была – Звёздочка? Как-то раз смотрю – это тоже было в Сийской обители: бежит, но вдруг резко останавливается перед растущей травкой, аккуратненько на носочках её переходит, чтобы не помять, и бежит дальше. Когда она ходила, то казалось, что летит. Всегда в настроении. Однажды мы играли в «Слепую курицу». Мне завязали глаза – и вперёд. «Лови нас, дядя Дима!» Я человек крупный и боялся резко двигаться, ведь малые дети рядом, а когда медленно водишь вокруг руками, никого не поймать. Ребятки хохочут, и вдруг ловлю кого-то. Кого? Аринушку, конечно. Она снимает с меня повязку и говорит всем: «Так же нельзя, жалеть нужно». Жалела всех. Скажет, например, кто-то, что голова болит, и она начинает утешать: «Всё будет хорошо!»

Однажды дети играли в мяч возле домика настоятеля. Звёздочка должна была перехватить, но споткнулась, упала на каменный настил, поранив ручку и колено. А для неё это очень опасно. Слёзы текут, а я её за руку подхватываю, быстро в помещение, поухаживал за ранкой. Потом сидим, взявшись за руки, разговариваем. «Ты учишься в английской школе, но из-за того, что болеешь, времени на учёбу, наверное, меньше, чем нужно. Как у тебя с английским?» «Свободно разговариваю», – отвечает она спокойно, без тени хвастовства.

У неё должно было быть невероятное будущее, талантлива она была во всём. Купил ей как-то большую радиоуправляемую машину – ей они очень нравились, как и многим детям, но в основном мальчишкам. Мы с архангельскими благотворителями дарили их нашим деткам, когда просили. В этот раз досталась Арине. В магазине поверил на слово, что работает, – но нет, не едет. Вы бы видели, как Звёздочка пыталась мне помочь! Быстро разобралась в схеме, водила по ней пальчиком, советовала проверить ещё раз правильность установки аккумулятора. Но починить было невозможно, слишком серьёзный дефект. Бегу в магазин, меняю. Но на этот раз в пульте не оказалось батарейки – слишком торопился порадовать и снова не проверил. Каким-то чудесным образом батарейку удалось быстро раздобыть, и вот уже Звёздочка бегает за машинкой с пультом в руках, а мне нужно уходить. А как быстро она собирала кукольные комнатки из принесённого мною конструктора, потом показывала эти комнатки мне и своей маме. Объясняла, а я радовался, что рядом со мной был ангелочек – Аришка!

Помню, как однажды она сказала маме, когда была в палате: «Позови дядю Диму. Он здесь, я слышала его голос». Мама ей: «Он и так придёт, ко всем заходит». «Нет, ты позови».

Батюшка Трифон мне говорил, что я обязан делать в больнице всё, что делает священник, кроме совершения Таинств: воспитывать, утешать, наставлять, помазывать. Четвёртого ­июля 2005-го я зашёл к Арине в палату. Мы поговорили, а перед тем как уйти, я предложил помазать её елеем. Там было ещё двое детей, которые отнеслись к моему предложению спокойно, а Звёздочка ожила, встала, взволнованно вытянулась по струнке.

Шестого июля она была дома и ждала меня в гости. Ещё накануне ничто не предвещало ухудшения. Но позвонила мама, сказала, что Звёздочке стало хуже, температура под сорок: «Мы идём в отделение». Дальше реанимация. Всю ночь накануне её смерти я не мог уснуть, не находил себе места. Лежать – плохо, сидеть – плохо. В пять утра наконец забылся. В восемь – звонок. Звонит Оля – моя крестница, Аришкина мама. Говорит: «Звёздочки не стало в 5.15». Спросила, смогу ли я попасть на похороны. «Конечно, смогу».

Не смог.

Хоронили её 9 июля. Утром я смотрел в окно, где шумели деревья, думая, что не могу видеть Звёздочку ушедшей. Не могу! Говорю себе: «Не поеду». Потом спохватываюсь: ведь обещал! А куда ехать? Я знал, где будет отпевание, на которое уже опоздал, а где похороны – нет. Звонить матери, стоящей у гроба, было нехорошо.

Переживаю, а деревья всё так же шумят за открытым окном, люди переговариваются во дворе. И вдруг наступает полная тишина, словно время остановилось. Понимаю, что Звёздочка рядом, и слышу её немного протяжный голос: «Ну почему вы такой расстроенный? Ну не волнуйтесь так, не переживайте. Всё будет хорошо. Никто на вас не обижается. Успокойтесь. Пожалуйста». Это было примерно в тот момент, когда гробик опускали в могилу. И я почувствовал такую радость, что она пришла, наша Звёздочка, попрощаться. Батюшке Трифону я потом рассказал, он смотрел на меня и молча молился.

Это была не последняя наша встреча с Ариной. Полтора года я плакал, вспоминая её. Каждый день. Утром провожу жену на работу, сына на учёбу, и слёзы текут сами собой. Особенно больно было, когда увидел однажды на улице маму и девочку с золотыми волосиками, как у Арины до химиотерапии, очень была похожа. И слышу: «Аринушка, мы сейчас в магазин сходим». Трудно было такое слышать.

Прошло полтора года. К детям в больницу я, конечно, продолжал ходить, как и раньше. Молился вместе с мамами и детьми, маслицем помазывал, объяснял, как нужно помогать врачам и медсёстрам. И всё равно было слишком тяжело. Так лукавый пытался меня отвести от детей, чтобы я меньше уделял им внимания.

Каждую неделю бывал на могилке, сидел у чудного деревянного креста, который сделали для Звёздочки. Однажды утром проснулся, и в этот момент мне кто-то подсказал, что сейчас я увижу Звёздочку. Сел в кресло, замер, и снова исчез шум за окном… Я как бы увидел себя идущим по дорожке кладбища. И стоит она возле оградки на своей могилке, в шапочке, в красном костюмчике, в своих белых сапожках. Стоит и смотрит на меня, на ней блики от солнца. Просит: «Подойдите ко мне. Не бойтесь». Обняла меня, поцеловала в щёку. Потом взяла за руку, завела за оградку, где мы сели на скамейку. Посидели, она снимает шапочку, под которой была лысенькой, когда её хоронили, и вдруг на плечи падают золотые волосы. «Ну как?» – спрашивает. Я молчу. «Мама плачет, – говорит Звёздочка. – Бабушка плачет. Вы плачете». В этот момент я пришёл в себя и с той минуты больше не плакал. Батюшка Трифон трижды выслушал эту историю, а потом сказал: «Ну и слава Богу!»

* * *

Из записок Дмитрия Зинченко. Разговор с ангелами:

«Звёздочка, ты теперь и с Ольгой, и с Мишей, и с Олегом, и с Иринами-Ирочками, и с Алексеем, и с Женькой, и с Денисом, и с Настей, и с Ксенией, и с Вячеславом, и с Татьяной. Когда я бываю у твоей могилки, Аринушка, прилетает белый голубь. Прохаживаясь, он воркует у твоего могильного креста, на котором повязан шёлковый платочек – тот, который любила ты носить, окутывая им себя вместо шарфика. Родненькая моя, тебя вспоминают дети, знавшие твою доброту и кротость, и мамы детей, врачи, сёстры. Звёздочка моя ясная, помнишь, как я впервые тебя увидел? У тебя была химиотерапия. Ты была бледненькая, худенькая, от тебя исходило терпение и милосердие. Я немного растерялся, спросив неуклюже тебя о самочувствии. А ты лишь стеснительно улыбнулась…»

 Настя

– Настя прожила семь лет, а в больнице пролежала два месяца. Как-то я пришёл, а мне врач говорит: «Она без сознания, бредит. Наверное, уже уходит». «Подожди», – говорю ему. Захожу в палату – мама сидит у постели спящей дочери. «Как же так, неужели не поговорю с ней?» Вдруг Настенька открывает глазки свои голубые, смотрит на меня и говорит радостно и совершенно чётко: «Здравствуйте, дядя Дима!» Это было чудо. Я обомлел, осенил её крестом, погладил по лбу. И она снова уснула.

А утром Насти не стало. Мама её уткнулась головой мне в грудь и со слезами спрашивает… нет, не спрашивает – вопрошает: «Почему алкаши по помойкам лазят целыми днями, безобразничают и живут? А моя Настенька, моя помощница, ушла от меня». Я ничего не мог сказать, молчал и молился. В таких случаях ничего не надо говорить, лучше просто молчать.

* * *

Из записок Дмитрия Зинченко. Разговор с ангелами:

  «Настенька! Девочка из сказки. Красивая, внимательная, ласковая. Помнишь, когда я прибежал к тебе в палату, было 10.20, я хорошо помню время. Буквально влетел, хотел увидеть. И увидел тебя, накрытую белой простынёй. У нас в отделении ты лежала в болезни недолго – считанные месяцы. Помнишь? Мне мама твоя рассказывала, что свой первый класс ты увидела только на один день – первого сентября. Потом – болезнь. Настенька! Ты, конечно, знаешь Ксюшу. Ей было 14 лет, когда не стало её на земле… И ты, Аришка, и ты, Миша, и ты, Ольга, – вы знаете её теперь в вечности. Глядя на фотографии, думаю: какие же вы красивые! Красивые, умные, мудрые и милосердные».

От царя получает он дар

– Это было очень мучительно? – спрашиваю Дмитрия Владимировича. – Ведь они столько лет уходили у вас на глазах.

– Попасть в детское онкологическое отделение – это не приговор. Выздоровели многие. Был период, когда исцелялось больше половины. Поэтому на съезде онкологов заведующему нашим онкоцентром Ивану Александровичу Турабову жали руку, посадили в президиум рядом с академиком – главным онкологом в России. Так оценили его работу.

Профессор Иван Александрович Турабов

Его сменила в 2005-м Татьяна Владимировна Туробова, его ученица. Спустя пять лет, не имеющая ни степени, ни званий, она была признана вторым онкологом страны. Заведующие менялись, но специалисты были прекрасные, работать с ними было радостью. Повезло? Нет. То, что я вам скажу, доказать невозможно, но я не просто верю – знаю: всё ­держалось на детской молитве.

«Почитай врача честью по надобности в нём, ибо Гос­подь создал его, и от Вышняго – врачевание, и от царя получает он дар. Знание врача возвысит его голову, и между вельможами он будет в почёте. Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими». Это из книги Сираховой.

Взрослые не всегда это понимают, часто бывают недовольны, а детям многое ­открыто. Однажды на моих глазах тяжелобольной парень пятнадцати лет, после того как лечащий врач вышел из палаты, осенил себя крестом и стал молиться: «Господи, помилуй его! Господи, благослови его!» Затем лёг на бок и спросил меня: «Дядя Дима, а как вы пришли к тому, что делаете – помогаете мне и другим детям?» «Благодаря вам и Божьей милости», – отвечаю.

У нас в отделении на протяжении многих лет не­прерывно происходило чудо. Господь по молитвам детей подавал невозможное. Сама обстановка в отделении ­стала милосердной, и это ска­зывалось на других отделениях больницы. Один из врачей как-то сказал в телефонном разговоре коллеге: «Приходи к нам, здесь ты успокоишься».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска