Памяти отца Геннадия Сухарева

«Священник должен принадлежать народу; приходите и берите, что у меня есть, всё, чем я богат, а я богат службой церковной, слезами, о грехах всё плачу».

Св. праведный Алексий Мечёв

На 82-м году жизни 23 августа 2026 года почил один из старейших священников Вятской епархии – протоиерей Геннадий Сухарев. Батюшка был участником памятной литургии на реке Великой в 1989 году, впервые разрешённой после многих десятилетий запретов. Был он из тех вятских отцов, к которым тянулись люди даже из-за пределов Вятки, в частности из Республики Коми. Батюшка был родом из деревни Сандалово и решил навестить Троицкий собор, прихожанином которого он был в юности. Тут я его и встретил. «Народ тут – о-о!» – улыбался он, говоря об уржумских.

– Помнишь? – обратился он к старушке, стоявшей рядом, вспоминая о прежних временах, о замечательном пастыре, исповеднике отце Симеоне Гарькавцеве, служившем в Уржуме, своём первом духовнике.

– Я маленькая была, – теряется бабулька.

– Будто я больно стар, – шутливо сердится отец Геннадий.

Ещё одним участником той беседы был протоиерей Андрей Лебедев, настоятель Троицкого собора. Сегодня мы публикуем его слово о батюшке. Побеседовали также и с духовным чадом о. Геннадия, протоиереем Андреем Дудиным, и записали воспоминания матушки Людмилы Сухаревой.

Родился отец Геннадий летом победного 1945-го года. Уже в зрелом возрасте поступил в Московскую духовную семинарию, а затем окончил и академию. Долго служил диаконом, считая себя недостойным стать пастырем. Прихожане вспоминают, что иногда его слово было твёрдым и даже ироничным, а порой мягким, утешительным и назидательным. Многие замечали: то, что сначала казалось непонятным или даже резким, со временем действительно помогало в духовной жизни.

«Было то, что мне и нужно»

Протоиерей Андрей Лебедев:

– Отец Геннадий Сухарев – удивительный священник. Он по своей ревности и духу словно из эпохи девятнадцатого века, подобно святому Иоанну Кронштадтскому. Наставлял в вере, служил ревностно, утешал падших. Мне он во многом помог разобраться: как служить, как реагировать на разные случаи жизни. Он мог быть строгим, но без надмения, быть милостивым без либеральности, быть мудрым и немного блаженным. Говорил обычно мало, иносказательно, так что не сразу понимаешь, что и зачем сказал. Но потом открывалось. Наставлял любить литургию, жалеть людей и чаще говорить проповеди о вере в Бога. Для нас он жив и с нами сейчас, верю в его заступничество и молитвы пред Господом о нас.

Протоиерей Андрей Дудин:

– Мы пятнадцать лет служили вместе, не говоря о том, что он был моим духовником с самого юного возраста. В последнее время мало общались, потому что он у себя в деревне, а я здесь, на приходе. Он благословил меня исповедоваться у кого получится.

За день до смерти батюшки мне приснилось, что его больше нет. Поэтому, когда сообщили, что он скончался, я спросил: «Вчера?» – «Нет, сегодня. Только что сообщили». На похороны пришло множество людей. Вечером, когда его гроб был поставлен в соборе, весть ещё не успела широко разойтись по Кирову, но наутро церковь была переполнена. Тело обнесли вокруг храма. Немного торопились, дорога до Уржума неблизкая. На прощание матушка Людмила произнесла несколько слов о том, как он любил людей. Приходя домой, о многих думал, молился, говорил, что такому-то нужно помочь, такого-то поддержать.

Вспоминаю первые годы нашего знакомства с отцом Геннадием. Он преподавал тогда в духовном училище литургику и нравственное богословие. Никакими педагогическими приёмами не владел и говорил, что, если кому не интересно, собирайте манатки и ступайте с миром. Но никто не уходил. На его лекции ходили все! – хотя другие лекции, каюсь, прогуливали порой. И не потому, что он был строгим, наоборот, всегда ставил хорошие оценки. Говорил: «Хочет человек учиться – будет учиться, а не захочет – и палкой не заставишь». Вот нравственное богословие. Рассказывал о епископе Варнаве (Беляеве), как всегда, со своими комментариями – короткими и содержательными. Его лекции были скорее беседой. Всегда находил время ответить на наши вопросы, потому что мы многого не понимали, особенно по литургике. Богослужение знал в совершенстве, в Духовной академии защитил по нему диссертацию.

О себе он рассказывал очень мало – был не из тех, кто сядет на диванчик и начнёт рассказывать о былом. «Секретный батюшка» я его, бывало, называл. Но иногда что-то приоткрывалось.

Молодость его была трудной. В деревне некогда баклуши бить, нужно много работать – он до конца дней увлекался пчеловодством, столярное дело любил. Первым его духовником был в Уржуме отец Симеон Гарькавцев – исповедник, пострадавший за веру, человек высокой духовной жизни. Батюшка его почитал, как и иеродиакона Тихона, ещё одного уржумского непрославленного святого, скончавшегося за двадцать лет до рождения отца Геннадия. В Уржуме совершается крестный ход на могилу этого подвижника, паломники окунаются в его источнике. Протоиерей Симеон тоже его очень почитал, а отец Геннадий завещал похоронить его как можно ближе к могилке отца Тихона.

Мы знали, что он учился в Московских духовных школах. Там ему очень нравился иконописный кружок, который создала ещё в 1950-х годах легендарная матушка Иулиания (Соколова). Для отца Геннадия она всю жизнь оставалась эталоном педагога и православного человека, он охотно делился воспоминаниями о ней. И сам потом писал иконы, много занимался реставрацией образов. Учёба давалась ему непросто, приходилось много стараться, но при этом учился он хорошо. Поступил в семинарию уже далеко не юношей, сан принял в 1978 году, то есть в тридцать три года. Это было первое рукоположение на Вятской земле, совершённое епископом Хрисанфом, недавно вступившим в управление епархией.

Служил он довольно долго в Свято-Серафимовском храме и Успенском соборе. Окормлял приход в Чудиново, куда ездил совершать литургию. Характер имел прямолинейный, непростой, но как раз за принципиальную, может быть, даже жёсткую позицию в духовной жизни его любили и уважали. Лукавить не умел совершенно. Ни разу меня не назвал «духовным чадом» и ни о ком так не говорил. На исповеди принимал меня последним. Народу море, очередь двигается медленно, и всё это время приходилось ждать – иногда до десяти вечера, а когда и до одиннадцати. Никакого «блата», скорее, наоборот. Общался со мной по-отцовски требовательно-строго, без сюсюканья, никаких «дорогой мой». Но это и было мне нужно. В жилетку поплакаться – это к родителям, к жене и к другим. Так что никогда я на него не обижался.

Бывало, друг над другом подтрунивали. «Отец Геннадий, – говорю ему как-то, – я когда служу, непроизвольно вам подражаю, вашим голосом начинаю говорить». «А чего удивительного? – отвечает. – В одной телеге едем». Прибауток, шуток у него было много, и пользовался он ими довольно удачно, когда нужно было кого-то вразумить. Порой отвечал резко, за словом в карман не лез. Вспоминается несколько историй, когда он пытался вразумить приходящих.

Как-то вышли из храма, идём разговариваем. Подходит женщина, рассказывает, что несколько лет назад похоронила мужа, поставила крест деревянный, а он сгнил, хочется поставить памятник.

«Так ставь», – говорит отец Геннадий, не понимая, что тут можно посоветовать. «Ну, я узнала, – мнётся женщина, – что плита каменная будет давить на покойного». «Если ты больше меня знаешь, так что спрашиваешь?» – отвечает батюшка и идёт дальше.

Женщина была обескуражена, но, думаю, сделала правильный вывод: что не стоит маяться дурью. Или вот ещё ситуация.

«Благословите поехать в Турцию», – просят отца Геннадия. «Нет, не благословлю», – отвечает. «Как не благословляете? – теряется человек. – Мы уже билеты купили, путёвка сгорит». «Ну так зачем же вы ко мне обратились, если уже всё решили?» – говорит батюшка.

Понятно, что благословение в том случае, когда отказ не предусматривается, – это профанация.

Однажды пришла женщина, выдававшая себя за бесноватую. Кричала, извивалась, какие-то конвульсии были, так что пришлось держать. Отец Геннадий спокойно говорит: «У меня есть чудотворная икона. Приложим – и она исцелится». Несколько минут его не было. Возвращается с чем-то, завёрнутым в полотенце. Прикладывает – женщина обмякла, успокоилась, говорит: «О, я исцелилась!» «Ну тогда забирай на память», – говорит батюшка, разворачивая полотенце, в котором обнаруживается разделочная доска. Женщина была обескуражена, но не решилась снова начать придуриваться, с тем и ушла.

Но всё менялось, когда он сталкивался с бедой и видел, что люди на самом деле оказались в тяжёлой ситуации. Скажем, начался разлад в семье. Он старался поговорить с каждым из супругов отдельно. Это не было исповедью – исповедь он принимал как раз очень сдержанно, очень редко что-то говорил от себя. А тут подолгу беседовал, расспрашивал, советовал. И так всегда, когда люди нуждались в помощи.

Не пишите о нём восторженно, он очень не любил этого, всегда старался избегать похвалы, поэтому я тоже стараюсь сдерживаться…

«Отогреюсь – и дальше»

Воспоминания матушки Людмилы Сухаревой:

– Познакомил нас друг моего дедушки, священника Михаила, Леонтий Фёдорович, который, как мне говорили, работал на ЗИЛе в Москве. Человек верующий, он ездил в Лавру, где тогда учился Геннадий. Узнав, что Геннадию надо жениться, а не на ком, дал мой адрес. Мы встретились. Училась я тогда в Лесотехнической академии в Ленинграде. Мне был всего двадцать один год – рано ещё. Геннадий на десять лет старше. Какое уж тут замужество.

Но стало мне с ним интересно. Всегда любила архитектуру Ленинграда и, когда отправились гулять по городу, начала рассказывать. И тут оказалось, что Геннадий знает о ленинградской архитектуре больше меня. Потом в парк пошли, где мне нужно было набрать листиков для гербария – такое задание дали в академии. Собираю, а Геннадий объясняет, как какое дерево на латыни называется. А мы этого ещё не проходили, слушаю и думаю: «Какой человек!» Он меня просто восхитил своим умом.

Геннадий и Людмила Сухаревы в загсе

Казалось, всё на свете ему известно, в любой компании знаниями брал. С любым художником мог поговорить, но, конечно, не о современной живописи. Вот была выставка церковного шитья в нашем музее, специалисты не могли прочитать какие-то надписи, а Геннадий глянул и всё им объяснил. У нас дома нет такого шкафа или шкафчика, где не было бы книг. Даже в бельевом шкафу наверху лежали. Однако не только книжки, но и землю он любил: в нашем огороде любой черенок воткнёт – и всё растёт.

Супруги Геннадий и Людмила Сухаревы

После армии он окончил училище пчеловодства в Малмыже, пчёл всегда очень любил. Вот теперь они, пчёлы, у нас осиротели (матушка плачет). У него перед армией было два улья, и, уходя на срочную службу, он оставил их одной женщине – Феодоре. Она была верующей, звала его книги читать, изданные в прежние времена. Ещё староверы ему много книг давали. Он, бывало, в мешок заплечный положит, прочитает, потом обратно принесёт. К староверам всегда относился с почтением, у них сложились очень хорошие отношения. Так-то они чужим не доверяли, но Геннадий сошёлся с пчеловодом из старообрядцев Марком Дементьевичем, так что было кому его рекомендовать.

Для него было лучше книжку купить, чем что-то из одежды. Бывало, в 90-х на брюки ему заплатку поставлю, а как износятся, говорю: «Давай уже новые купим». «Нет, – отвечает, – ты эту заплатку убери и новую поставь». Самый первый его подрясник до сих пор у нас хранится. Там уже штопать нечего, некуда заплатку поставить, но он у него так и остался любимым. Когда в церкви совсем неудобно стало носить, дома в нём молился. Книги переплетать отдавал мастеру, а сам, бывало, купит в «Букинисте» старообрядческое издание, переплетёт и староверам в подарок отнесёт. Говорил: «У них типография сгорела, негде печатать».

– Он что-то рассказывал про отца Симеона Гарькавцева, своего духовника?

– Конечно. Я про него не только от Геннадия знала. Когда отца Симеона, истощённого, измождённого, выпустили из заключения, он шёл через село Юрьево, где служили в Ильинском храме мой дедушка по маме, отец Михаил Якимов, и отец Николай Воробьёв. Псаломщик у них уже был, и когда дедушка предложил устроить отца Симеона вторым, отец Николай воспротивился – одного довольно. «А я возьму, – ответил дедушка, – каждый будет со своим служить». Какое-то время отец Симеон там побыл, пока не получил приход в Уржуме. А потом знаете что было? Отец Геннадий не раз об этом на проповеди рассказывал. Когда отец Николай Воробьёв вышел за штат и не знал, где ему с дочками найти приют, отец Симеон принял их у себя, опекал и кормил.

Геннадий ещё мальчишкой ходил в церковь, и отец Симеон очень к нему хорошо относился. Когда умер в декабре 1978-го, отец Геннадий очень переживал, ездил, само собой, на отпев. Батюшка Симеон для него был примером в служении, многое от него взял. Вот знаете же, старые священники – они не торопились никуда, в службе сокращений не было. И для отца Геннадия тоже служба была всем!

– Кто привёл отца Геннадия в Церковь?

– Была у них женщина Надежда, старая дева, ходила по покойникам, читала и этим жила. Она Геннадию давала первые духовные книжки. Жизнь была тяжёлая. В последнюю ночь перед смертью Гена лежал, я сидела, и он говорит: «Какая трудная жизнь у меня была! Никому не пожелаю».

Книги, а потом церковь стали для него светом в окошке. В уржумский храм бегал за двенадцать километров из своей деревни Сандалово. Когда фуфайка появилась, это за счастье было, а так-то в чём попало ходил. Но как воскресенье или праздник – в храм. Посреди пути жила хорошая женщина с сыном-инвалидом. «Добегу до неё, – рассказывал отец Геннадий, – она меня на печку посадит, отогреюсь и дальше бегу». Ему ведь девять-десять лет тогда было. А зимой на лыжах ходил. В одной из деревень на него собак напускали, а парни дразнили, мол, богомолец выискался. В школе, в Архангельском, тоже всё время ругали. Всех отпустят пораньше, а его держат часов до шести вечера, до темноты, и идёт он потом один три километра до своей деревни, совсем малыш.

Семь классов окончил, потом работал и в армию ушёл. В училище, где пчеловодству учился, его снова ругали за то, что верующий. А потом протодиакон Николай в Уржуме сказал ему: «Поступай-ка, парень, в семинарию. Только сначала снимись с учёта». Отец Геннадий всегда был благодарен председателю колхоза, где работал пасечником, сразу давшему справку. Поминал его и всех своих, деревенских, по домам, чтобы не пропустить никого. Тогда не отпускали из колхоза, а тут и справку оформили, и паспорт выдали. И поехал Геннадий в Лавру, где с первого раза поступил в семинарию. Академию окончил с тремя четвёрками, остальные – пятёрки. Вместо восьми лет учился шесть. Некому было служить, поэтому тем, кто хорошо успевал, позволяли сдавать экстерном. А чего не учиться, других развлечений у него ведь и не было – на танцы не бегал, в кино не ходил. Очень хорошо знал устав: когда учился в Духовных школах, то был уставщиком в семинарском храме.

* * *

– Вы ведь сами дочь священника, отца Иоанна Никулина, который был настоятелем храма в Котельниче. И это в роду у вас: не только отец, дедушка, но и даже прадедушка был священником?

– Прадедушку, отца Ипполита Якимова, расстреляли ещё в первую волну, в 1918 году. А крёстным у дедушки был его родной дядя – епископ Мелетий (Якимов), духовный писатель, миссионер среди бурятов и тунгусов. Ещё в советское время его включили сначала в состав Сибирских, а потом и Рязанских святых. У нас сохранилась подаренная им иконка с надписью: «На память крестнику». У бабушки Елизаветы, жены отца Михаила, я спросила как-то: «Бабушка, а кто у тебя были родители?» «Все в роду, сколько я знаю, были священниками», – ответила она.

Папиного отца – священника Григория Никулина – расстреляли в 1937 году на Колыме. Его дважды забирали, в 33-м и 35-м. Спрашивала у папы: «А почему расстреляли дедушку Григория?» Он отвечал: «Культ личности». Мне было тогда лет десять, и я понятия не имела, что за культ личности. У нас в Котельниче была узловая железнодорожная станция, поэтому частенько кто-то из верующих у нас ночевал, и я как-то услышала разговор, за что расстреляли: статья 58, пункт 10. А что за статья, не говорили – мало ли, ребёнок проболтается где-нибудь. И про войну отец мне не рассказывал, только Геннадию, когда они познакомились. Вспоминал, что был танкистом. Когда танк подбили, он был ранен, а весь остальной экипаж погиб. Тогда папа дал обет, что если выживет, то станет священником. Попал в плен, дважды бежал, второй раз удачно. Когда вышел к своим, долго его проверяли, много он всего пережил.

Отец Геннадий очень хорошо говорил проповеди, с яркими примерами из жизни, как раньше святыни рушили. В Юрьево у нас церковь закрыли в тридцатые, но псаломщица Наталья Николаевна, дочь дьякона, пришла к председателю сельсовета, принесла ему бутылку и говорит: «Разрешите мне зайти туда взять ноты, книги богослужебные». Смогла их спасти. Она потом в Котельниче служила, я её помню. Такие люди были – другого порядка, настолько преданные Церкви.

Когда храм в войну открыли, дедушка там служил. В Котельниче храм тоже он открывал. Прежний-то – Никольский – долго не отдавали, до 1993 года там располагалась трикотажная фабрика. Но дедушка с верующими добились открытия молитвенного дома. Купили обыкновенный дом, перестроили и освятили во имя Святителя Николая. Дедушка ходил туда из Юрьево за двадцать километров, за день мог сходить туда и обратно. Брат родился в 49-м году, папа тогда служил в Юрьево псаломщиком. А когда молитвенный дом в Котельниче появился, отец стал служить уже там – иереем, а дедушка стал настоятелем Серафимовского собора в Кирове и служил там до 1963 года, несмотря на больные ноги – ещё в Первую мировую на фронте стоял он на посту и ступни примёрзли к сапогам. Это не помешало тридцать шесть лет стоять на службах.

– Вам, как дочери священника, приходилось в школе тяжело?

– Конечно. Но нам ещё повезло – мы с сестрой учились в одной школе, а брат в другой, его там били, и он ушёл из 9-го класса, окончил потом вечернюю школу. А у нас была очень хорошая завуч. Она нас с сестрой включила в лекторскую группу. Мне, помню, давали темы: «Ленин в Шушенском» и «Ленин и музыка» – я ведь ещё училась в музыкальной школе. Так что, хотя мы и дети священника, но смотрят – тоже участвуем в жизни школы, особо не травили. Только один мальчик в классе обзывал меня «попадьёй». А другой мальчик – я за него всю жизнь молюсь – ему отвечает: «А тебе что, завидно или обидно?» Защитил меня. Крестик у меня был зашит в планочке на платье. На уроке физкультуры его как-то увидели, но ничего не сказали, а подружка моя горько заплакала, расстроилась, что я верующая. Но мы всё равно всю жизнь дружим. Когда у неё пошли житейские проблемы, она тоже в Церковь пришла, и я стала крёстной у её сына, а крестил его отец Геннадий.

Папа умер в 83-м. Мне тогда было 27, а Геннадию 37, и он был тогда диаконом. Восемь лет был диаконом, хотя ему говорили: «Давай принимай сан священнический!» На это он отвечал: «Как же я приму, если у меня никакого жизненного опыта. Дети ходят под стол пешком. Придёт бабушка, будет меня спрашивать о жизни, а что я ей посоветую?» И сколько мог, держался диаконом. После смерти папы Геннадий перестал брить бороду – должна же хоть у кого-то в семье быть борода! У папы была коротенькая, аккуратная, сам её стриг, хотя у него не было лучевой кости и рука плохо гнулась, – следил за собой. Служба – это служба, на службу идут как на праздник. Когда крестился, не мог донести руку до лба. И вот когда его не стало, отец Геннадий отпустил бороду, густую, длинную. Я немного стеснялась, уж больно она была выдающейся. С возрастом она стала коротенькой, и я подумала: «Вот такую бородку я и хотела». Он в последнее время как одуванчик стал, такой беленький, хороший, ласковый, добрый.

Матушка снова плачет.

Отец Геннадий с матушкой Людмилой

– Каким он был дома?

– Как и в любой семье, всякое бывало. Очень много служил, так что дома мы видели его нечасто. В Киров мы приехали в 78-м году, и стал он служить в Серафимовском. Там был один выходной для всех, но отец Геннадий и в выходной в собор ходил. Говорю: «У тебя трое детей. Ну останься». А он в ответ: «Вдруг кто-то приедет из района, а у нас никого в церкви нет».

Мы когда хоронили отца Геннадия, в катафалке ехали на кладбище с молодыми священниками. «А как вы детей воспитывали?» – спрашивают. Говорю: «Мы не воспитывали – они сами росли». У нас-то в семье, в Котельниче, строго было. Кто из детей не послушался с первого слова, простят – может, не расслышал. Но если и со второго не послушался – вот тебе ремень. А ещё было правило: «Положи себе в тарелку столько, сколько ты съешь, но чтобы всё было съедено и ничего не оставалось». А у нас как-то сидят за столом наши дети – старшая дочь Галя и Серёжа, года четыре ему было, – и я дочке говорю: «Доедай!» – «Не хочу!» – «Доедай, иначе из-за стола не выпущу». А Серёжка: «Мама, да ты не расстраивайся, я доем». И больше я никогда в жизни никого не заставляла доедать. И ничего, всё слава Богу. Сергей Духовную академию окончил, сейчас в Троице-Сергиевой Лавре иногда замещает регента церковного хора.

Служба для отца Геннадия была всегда на первом месте, а семья – это уже потом. Великим постом очередь на исповедь была такая, что однажды пришёл домой без двадцати минут двенадцать. Спрашиваю: «Будешь ужинать?» «Какой ужинать! – отвечает. – Успеть бы чаю попить». Ему же утром служить, после полуночи есть уже нельзя.

Когда не служил, писал иконы, занимался реставрацией – это у него было любимым занятием. Когда учился, у них был иконописный кружок. Он прекрасно разбирался в иконах. Руководила кружком при Духовных школах Мария Николаевна Соколова, которая потом приняла монашество с именем Иулиания. Удивительный человек. В 80 лет она ходила по строительным лесам в Великом Новгороде, помогая в вопросах иконописи и реставрации. Сама тоже писала иконы. Ей было за 90, когда умерла, но за две недели до этого они повидались с отцом Геннадием, поговорили.

Отец Геннадий сам не дерзал создавать иконы, писал копии с чтимых образов. Я видела, как он кусочек ткани клал на икону, чтобы старая олифа отошла, – это был вроде как компресс. Потом скальпелем тихонечко соскабливал, готовил доски. А реставрировать – это очень кропотливая работа. Занимался этим до тех пор, пока не стал хуже видеть. Когда открыли Успенский собор в Кирове и начали промывать образа димексидом, то и отца Геннадия к этому привлекли. Перчатки, маски он не признавал, считал, что нужно чувствовать и видеть образ, а с димексидом не то что в маске, в противогазе нужно работать, настолько он ядовит. Это и привело в 2009-м к онкологии. Врач сказал, что химия проникала в организм через кожу.

Сделали операцию, потом в 2012-м ещё одну, и слава Богу успешно – дожил до восьмидесяти одного года. На следующий день после операции пошёл в церковь. «Ну как так! – говорю. – Ты ещё месяц должен дома поправляться». А он так обрадовался, что выпустили, что не мог не пойти в храм.

Инсульт у него случился 24 января 2017-го. Но утреннюю службу всё равно довёл до конца и лишь потом позвонил сыну: «Как-то мне нехорошо». Сын привёз его домой, вызвали скорую, посмотрели – вроде ничего. «Сходите к терапевту», – говорят. Днём к нам пришёл мужчина по какому-то делу, и это было промыслительно. Гена поделился, что с ним на службе случилось: «Как пьяный сделался, и язык вроде не мой». А у этого мужчины жена кардиолог – он ей позвонил, и она сразу определила: «Да это же инсульт!» Вечером батюшка снова на службу, был канун Татьянина дня, а потом к нам снова приезжает тот мужчина, сообщает: «Договорились, что посмотрят в областной больнице, собирайтесь».

Сделали УЗИ головного мозга, затем КТ, и врач говорит: «Оставайтесь, у вас проблемка». Геннадий сидел в кресле-каталке, которую ему выдали, чтобы по больнице возить, а тут вдруг как соскочит с неё: «Я не могу остаться, у меня завтра служба!» Врач спрашивает: «А зачем вы сюда пришли? У вас инсульт». Начали мы отца Геннадия уговаривать, чтоб остался, насилу убедили. Оказалось, что инсульт случился в стволе головного мозга, очаг – три на четыре сантиметра. Врач там молодой был, я подумала, что неверующий, а он потом сказал: «Только с Божьей помощью жив остался». И потом ещё девять лет продержался.

* * *

– Как у отца Геннадия строились отношения с прихожанами?

– Конечно, он мог кому-то и грубовато сказать, и резковато, но думаю, не обижались на него. Его любили. Вообще, об этом сами прихожане должны говорить. А хвастаться было не в его характере.

Как-то заходит ко мне священник, произносит: «Ну поздравляю вас!» Я удивилась: «С чем? До Пасхи ещё две недели». – «Как же, отца Геннадия митрой награждают!» Сам бы он не рассказал, так бы и прошло мимо нас. И фотографироваться не любил, хотя дети просили и у зятя была видеокамера. Как-то владыка Хрисанф награждал его и губернатора. Губернатора зять успел снять, а как пришла очередь Гены, камера перестала работать. Побежала дочь за телефоном, но и на телефон не смогли сделать ни одного снимка. Не благословил нас на это отец Геннадий – и ничего не можем поделать. Тут я увидела, как одна женщина фотографирует церемонию. Подошла к ней, спросила, нельзя ли пару снимочков. И она сделала небольшой альбомчик. Незадолго до смерти пошли с ним в последний раз гулять. Прошу: «Давай для Гали, дочки, сфотографирую, она скучает, будет рада». Только тогда он сдался и даже сквозь усы улыбнулся по моей просьбе.

Как-то раздаётся звонок с неизвестного номера. Геннадий на огороде, я трубку взяла и услышала рассказ женщины, Анны: «21 год назад батюшка нас венчал. По медицинским показаниям я не могла иметь детей. Но отец Геннадий успокоил: “Всё будет хорошо, ну а если что, возьмёте из детдома”. И вот у меня дочка растёт, 16 лет, а сыну 14. А как-то задумали коттедж построить, попросили отслужить молебен. А батюшка нам говорит: “Даю вам пять лет на стройку”. И вы не поверите, за пять лет, день в день, построили». Поделилась, значит, она этой историей. Спрашиваю, не надо ли им цветов ирисов, чтобы посадить: «Если у вас всё так хорошо, пусть ещё лучше и краше будет». Анна обрадовалась. Так мы познакомились. Осенью ещё пионов накопаю, передам.

Или вот ещё история. У нашей хорошей знакомой один ребёнок уже был, когда она собралась поступать в аспирантуру. Отец Геннадий ей: «Какая аспирантура? Рожай второго!» Второго родила – оба мальчики, а мама её внучку просит. «Да подожди ты, – говорит отец Геннадий, – ещё и девочку родят!» Так и вышло. И появилась у отца Геннадия ещё одна дочь – духовная.

Очень он переживал за людей. Некоторые по тридцать-сорок лет к нему ходили, можно сказать, уже членами семьи стали. Одна рассказывала, как пришла к нему, когда её маленькой дочке должны были делать пункцию спинного мозга. Она сама медик и прекрасно знала, что ребёнок может стать инвалидом. Сначала к одному батюшке побежала – тот в ответ: «Молись!» Тогда к другому – и тоже: «Молись». А пришла к отцу Геннадию и слышит: «Давай-ка встанем на колени, помолимся». Потом врачи посмотрели, посоветовались и пункцию делать не стали. Той девочке сейчас тридцать семь лет.

* * *

– Не могу осознать, что его больше нет, – говорит матушка. – Живу сейчас в доме, который он построил своими руками. Месяц копал котлован. Потом вместе с одним молдаванином залил фундамент, да ещё мы со свекровью камни носили. Очень удачно купили сруб: денег не было, но кто-то дал взаймы, кто-то продал вдвое дешевле. Пасека появилась. Ох как он пчёл любил! Отдыхал с ними. Улей, помню, перекрестит, помолится. Это была просто любовь. Не знаю, как они сейчас без него будут. Но зять обещал заняться.

С ним было радостно. Как-то приезжаю к нему в деревню в отпуск, а он приносит букетик. Я сама цветовод, сорок лет проработала в нашем Кировском ботаническом саду. Но тут была поражена. Прежде он пытался покупные цветы дарить на день ангела, но я ему говорила: «Лучше чего-нибудь сладенького купи, вместе поедим». А тут букетик, собранный своими руками, с ладошку высотой, но настолько красиво всё, так изящно подобрано, как бутоньерочка, – полевые цветочки маленькие, злаки, травки.

Я потом, бывало, обижусь на него, но вспомню этот букетик – и вся обида проходит.

Фотографии из архива Вятской епархии и из личного архива о. Геннадия Сухарева

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска