Над прахом

Есть такие места, куда мимоходом не попадёшь. Например, Сыктывкар. Когда приглашаем друзей или коллег в гости, они с сомнением посмотрят на карту: «Ну-у, к вам надо специально ехать… лучше вы к нам». Оно так и есть: хоть город и стоит на столбовой дороге в Заполярье, от ближайшего областного центра – Кирова – 430 км. Это как всю Финляндию с востока на запад пересечь.

На карте нашей страны, впрочем, немало сродственных мест, куда тоже надо особливо заворачивать да просёлками ехать. Такой показалась мне и деревня Полищи на Новгородчине. Находится она рядом со скоростной трассой из Москвы в Питер – но попробуй сверни с неё, огороженной двойным сплошным забором…

За материалом в рубрику «Верный читатель» в Полищи я отправился к Антонине Евгеньевне Шороховой, нашему коллективному подписчику. Не так часто коллективные подписчики у нас живут в деревне, где газету распространить куда труднее, чем в городе.

Антонина Шорохова в своём «домашнем ателье» (фото автора)

Места тут с древнейшей историей. Люди в этом углу Новгородчины селились ещё в первом тысячелетии. Плавили железо из болотной руды, лепили глиняную посуду. Жили тут славяне-кривичи и чудь. Николай Рерих раскапывал здесь курган в начале ХХ века и обнаружил захоронение женщины в сидячем положении: на шее бусы и две монетки XI века. Не сжигали, как это типично у язычников было, а хоронили – видно, это была «мать рода» у какого-то чудского племени. Вообще эта местность неофициально зовётся «Долиной курганов», а если официально – федеральный археологический памятник «Курганный могильник Кулотино-Полищи».

Моя дислокация – на взлобке над рекой Перетной, здесь тоже был могильник. Ныне стоит Никольский храм. Вид его необычен: купол широкий, дебелый, как купчиха, а деревянная колоколенка – как щуплый муженёк при ней. На дверях храма – расписание богослужений и строгая приписка: «Церковь не музей! Смотри расписание, приходи на службу, а не только свечки ставить и глазеть!» Обошёл вокруг храма. С обратной стороны ещё одно строгое предупреждение: «Старое кладбище с. Полищи. Будьте учтивы к праху своих предков!» Могил между тем не видать – наверно, снесли в годы советской власти. Службы сегодня нет, настоятеля отца Игоря Пузрякова – тоже. Сказывают, он живёт далеко, в Боровичах, – значит, не судьба встретиться.

Зато есть книжка об истории этого храма, точнее даже не книга, а распечатанная и переплетённая дипломная работа батюшки в СПбДА. На фронтисписе её есть данные о том, что «квалификационная работа допущена к защите 13 декабря 2022 года» на кафедре церковной истории у знакомого нашим читателям протоиерея и профессора Георгия Митрофанова.

Судьба Никольского храма трагична и в то же время типична для нашего богоспасаемого Отечества. На фотографии 1908 года мы можем видеть, что у него пять главок, а рядом стоит высоченная колокольня в русском стиле. В 1936-м храм власти отняли под склад, колокольню разобрали на кирпич. Иконы и утварь жгли рядом. На следующий год начались репрессии. Священник Алексий из Георгиевской церкви села Висленев Остров написал донос на своих собратьев во Христе о наличии контрреволюционной организации в Окуловском районе в составе 12 человек. Энкавэдэшники арестовали втрое больше и стали выбивать показания. Только шестеро выдержали и отвергли обвинения в намерении «свержения советской власти и восстановления капиталистического строя». Суд состоялся в Ленинграде (тогда это была Ленобласть). Большинство приговорили к расстрелу.

Вот слова на металлическом кресте возле храма: «Здесь покоятся православные христиане, останками которых пропитана вся земля на десятки метров разорённого кладбища, среди которых есть и священники этой церкви. Прости, милосердный Господи, Твоих неразумных детей». Есть над чем задуматься. По крайней мере, один урок из истории Никольского храма можно сделать: никогда не соглашайся признать перед властями вину в том, чего не совершал, – это неразумно, ибо себя не спасёшь, а имя запятнаешь.

«Церковные руины служили укором политическому строю России до декабря 1989 года, когда состоялся первый сход общественности за возрождение полищской святыни», – пишет настоятель. Но сам храм официально передали общине лишь спустя восемь лет. Эти годы потихоньку его восстанавливали.

Никольский храм в д. Полищи сегодня (фото автора)

Никольский храм в нач. ХХ в. (фото: okulovka.com)

«Когда страдает так народ»

Историю храма дополнила Антонина Евгеньевна, когда мы, познакомившись, сели у неё дома и я начал записывать интервью.

– У нас тут в XIX веке был завод стекольный, у его хозяина здесь рядом находится усадьба «Приволье». И вот этот Павел Шатько и построил каменный храм. А раньше-то были деревянные. Вторая церковь была в честь Параскевы Пятницы.

– То есть, получается, у вас в селе было два храма?

– Три. Ещё один, в честь Петра и Павла, на кладбище…

* * *

Впоследствии я поинтересовался, кто такой этот Павел Петрович Шатько. Оказалось, интересная личность. В середине 1880-х он, студент Петербургского технологического института, стал одним из первых российских социал-демократов в группе Димитра Благоева, вёл революционную пропаганду среди рабочих, участвовал в издании первой нелегальной социал-демократической газеты «Рабочий». Когда в 1887 году революционера арестовали, перед ссылкой прямо в тюремной церкви Александра Невского на Шпалерной он обвенчался с выпускницей женских курсов Верой Михайловной Ворониной, дочерью академика-ботаника Михаила Воронина. Дочь свою, кстати, академик назвал Верой в честь героини романа Чернышевского «Что делать?» и воспитывал соответственно – понятно, почему она вышла замуж за революционера Павла Шатько и поехала за ним в ссылку.

В ссылке, в Барнауле, Павел Петрович работал технологом местного сереброплавильного завода, а потому неудивительно, что, когда пришла пора остепениться (в 1901-м ему шёл 42-й год), он не без помощи тестя купил стекольный завод, в середине XIX века принадлежавший Мусиным-Пушкиным и выпускавший лесное «богемское» стекло. Любопытно, что до сих пор потомки немцев-стеклодувов живут в этой местности. История П.П. Шатько – этот тот редкий случай, когда разрушитель Отечества стал приносить ему реальную пользу; за свою благотворительную деятельность в Обществе попечения о начальном образовании и в Обществе любителей исследования Алтая он стал почётным гражданином Барнаула. Впоследствии рядом со своим стекольным заводом он построил земское училище, больницу, школу в Полищах, ну и вот храм в честь Святителя Николая. Был он и меценатом – в его усадьбу «Приволье» наезжали разные творческие люди. Поэт Александр Блок, задумывая свою поэму «Возмездие» (неоконченную), предполагал включить в неё историю бракосочетания двух революционеров. Прообразом стала свадьба супругов Шатько. Он писал:

Жених – противник всех обрядов
(Когда «страдает так народ»).
Невеста – точно тех же взглядов:
Она – с ним об руку пойдёт,
Чтоб вместе бросить луч прекрасный,
«Луч света в царство темноты».
(И лишь венчаться не согласна
Без флёр д’оранжа и фаты).
Вот – с мыслью о гражданском браке,
С челом мрачнее сентября,
Нечёсаный, в нескладном фраке
Он предстоит у алтаря,
Вступая в брак «принципиально», –
Сей новоявленный жених.
Священник старый, либеральный,
Рукой дрожащей крестит их,
Ему, как жениху, невнятны
Произносимые слова,
А у невесты – голова
Кружится…

Напомню, «Возмездие» – это та поэма, где звучат знаменитые строки:

Твой взгляд – да будет твёрд и ясен.
Сотри случайные черты –
И ты увидишь: мир прекрасен.
Познай, где свет, – поймёшь, где тьма…
Двадцатый век… Ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).

Павел Шатько с женой Верой и тремя детьми
(фото с сайта melentyev.ru)

Увы, эта тень накрыла романтика-демократа, по совместительству гласного земского собрания Павла Шатько: в 1912 году он разорился и прямо на съезде в Крестцах застрелился. Всё-таки в трудные моменты жизни вера держит, а гуманизм и альтруизм – нет. На его могиле на Новодевичьем кладбище в Питере стоит основание чёрного гранита – крест сломан теми самыми пролетариями, для которых он так старался всю жизнь.

«Вера» на приходе

Вернёмся, однако, к нашему разговору с Антониной Шороховой. Вспоминаю надпись на дверях храма: не слишком ли сурово – «глазеть»?

– Да, у нас батюшка очень строгий, не терпит ничего. Он всё время говорит: «Я вам как отец». А как наругает – так ох, милый мой! Дети боятся…

– Насколько я знаю, в епархии он работает с военными. Это не может не накладывать отпечаток, – высказываю я предположение.

– Зато много батюшка делает для восстановления церкви. А спонсором был директор завода мебельной фурнитуры из Окуловки. Тут прям у нас бригада работала, и им зарплату завод платил. И сейчас помогает. А ещё батюшка окормляет поселение Топорок и военный городок Котово. У нас в восемь служба, а потом он едет по очереди: например, одно воскресенье Топорок, другое – в Котово, там в 11 начинается служба. Топорок – довольно большой населённый пункт, а ходят в храм там ещё меньше.

– Котово – это тот самый военный городок, где, как я читал в новостях, в 2024-м атаковали дронами арсеналы?

– Да, двенадцать километров отсюда. А ещё в советское время там склады взрывались, когда молния в них попала, – тогда аж до Кулотино долетало. А мы-то с мужем спали, ничего не слышали. После этого-то пожара и сделали там «Неопалимую Купину» из детского сада.

– Расскажите о вашем приходе.

– Приход у нас маленький, молодёжь совсем не ходит, а кто поднимал храм, бабульки, у тех уже здоровья нет. На воскресной службе, ну, человек двадцать. Лет двадцать назад было такое горение у православных, а сейчас какое-то охлаждение, не знаю почему. Я-то поздно пришла в храм. Лет десять печём просфоры вдвоём с Валентиной Александровной у неё дома – она-то постарше, уже сил нет, ну я и помогаю. А сначала моя сестра пекла, потом она от онкологии умерла, и вот мне перешло. Сестра Люда с 90-х была в храме. Тогда у нас, правда, был только церковный дом – сейчас там трапезная, а на втором этаже батюшка живёт, когда приезжает.

– Приход дружно живёт? Собираетесь вместе помимо богослужений?

– Батюшке-то у нас особо некогда, ему надо служить в разных местах. Вот Анна Фёдоровна – мы с ней в школе вместе работали – сейчас пытается к себе собирать. Приехал молодой Саша из Питера, работает здесь на удалёнке, ещё поёт в храме – вот как-то они вместе. Анне Фёдоровне я отдаю четыре газеты, она их разносит. Она молодец у меня тоже.

– Наш поклон ей передайте. А как вот вы узнали про газету «Вера»?

– У нас тут Евгения Михайловна Голубева сначала этим занималась. Она из Питера приехала, привезла эту газету. Говорила, что надо подписаться, газете помочь. А потом мне передала это дело. Люди все читают, нравится, я, например, от корки до корки. Про ваши путешествия – с удовольствием. Мне «Вера» очень помогала в работе в школе. Особенно рубрика «Колокольчик». Помню, статья была про тайну бабушкиного сундука – что внучка его открыла и столько всего вытащила оттуда. Мама моя из Тамбовской области – там сундуки были предметом мечтания. И вот как-то она смогла огромный сундук купить у цыган – он был музыкальный: когда закрывался, мелодия играла. С детства это помню. Ну, потом-то сундук состарился, такой музыки не стало. Ещё там был потайной ящик, что-то туда прятать. И вот я зацепилась за это: мамин сундук притащила в школу – и у меня много всего в нём поместилось: рукоделие, вышивки, платки – столько было там красоты! Я детям открывала сундук, как бабушка в вашей статье, и все дети так эмоционально реагировали: ну-ка, что там?! Когда я ушла из школы-то, после меня это всё перестало.

С Валентиной Александровной сейчас печём просфоры и обсуждаем, что прочитали у вас в газете. Сколько же церквей там, на Севере! Думаем, как хоть вы с газетой там выживаете-то? Спонсоры хоть какие-то есть?

– Единственный наш спонсор – это читатели. На ваши пожертвования ездим в экспедиции и командировки. Ещё спасибо большое, что подписываетесь, это тоже подмога… А вы, получается, в школе преподавали?

– Я всю жизнь работала воспитателем, 35 лет педагогического стажа. В коррекционной школе отработала 29 лет в соседнем посёлке Кулотино. Работать там – большая нагрузка. Последний год дорабатывала – уже только бы додержаться. Сил не было, уже и выгорание наступило. Мама сказала: «Хватит, доченька». Ей надо было помогать – и я ушла. Пять лет уже на пенсии.

– За то время, пока вы работали, дети изменились?

– Ой, да, когда я начинала, совсем другие были ребятишки, а сейчас только телефоны – им ничего не интересно, ни-че-го. Когда наша школа была в деревянном здании, мы печки топили, дети помогали воду и дрова носить. Можно сказать, трудовое обучение было. А когда в 2000 году переехали в благоустроенное здание, то больше ничего не хотят.

– Вы, Антонина, отсюда родом?

– Мы местные: родились здесь, выросли, выучились и вернулись сюда обратно. Мужа привезла из Старой Руссы в 1984-м, квартиру нам совхоз дал. Наша улица называется Молодёжная – когда заселялись, в самом деле молодёжной была. Совхоз «Кулотинский» построил двухэтажные дома… А сейчас-то молодёжи вообще нет – кто был уехал в Питер, в Москву, ну а мы уж тут доживаем как можем. Вот на нашей улице: там дом, старики умерли, а сын бросил, в другом тоже никого нет, в двухэтажках – тоже… У нас садик построен был, столовая, фельдшерский пункт, КБО, парикмахер приезжал. Хорошо жили. А потом 88-й, я как раз родила второго сына, – и всё рухнуло. Выживали только благодаря своему хозяйству. Несколько лет назад решили мы газ провести. Хватилась, а документов-то на квартиру нет! Заселились, ну и жили, как-то всё по-простому было, и когда совхоз-то разрушился, мы не знали даже, к кому приписаны. Столько лет прожили, а никаких документов не нажили. Пришлось в суд подавать. «Вот колхоз-то! – удивлялась судья. – Приведите двух свидетелей, которые подтвердят, что вы жили здесь 30 лет».

Моя собеседница смеётся, вспомнив этот случай, и продолжает:

– А что молодёжь-то? – работать ведь негде! Вон большой завод «Агрокабель» закрыли, больше 200 людей за ворота. Оборудование вывезли куда-то под Москву. Я тут только разговаривала с одной женщиной, 47 лет, 21 год отработала на заводе. Говорит, мол, не понимаю, куда мне идти. У нас в посёлке работы нет.

– Я тут проезжал – прямо возле дороги слева километрах в трёх от вас фабрика какая-то…

– Так это маленькая – зубную пасту «Сплат» делают. В райцентре – это десять километров – есть ещё гофрозавод да фурнитурный…

В чём моя надежда?

Здесь я снова отвлекусь. Райцентр Окуловка, о котором упомянула Антонина Евгеньевна, находится почти ровно посредине между Москвой и Санкт-Петербургом, на автомагистрали, на железной дороге. Казалось бы, идеальное место для развития. Но тут как везде. Только в этом веке население уменьшилось в полтора раза, до 9 тысяч, это зарегистрированные, живёт-то меньше. Про закрывшееся предприятие «Агрокабель», делавшее медную проволоку на экспорт, моя собеседница уже сказала. Предприятие занимало второе место в России по производству алюминиевых проводов для линий электропередач – и вот однако ж. «Каппа Рус Окуловка» (придумали же дикое название!) – бумажная фабрика с почти двухсотлетней историей – в прошлом году показала плачевные результаты. Влачит жалкое существование завод радиодеталей – трудно поверить, что когда-то на нём производились знаменитые на весь Союз телевизоры «Радуга». В нулевых закрылась Кулотинская мануфактура, построенная ещё в 1880-х «Товариществом для изготовления механическим способом мешочного полотна и мешков». Разорились мелкие предприятия вроде хлебозавода или лесопилок. А уж про сельхозпредприятия я вовсе не говорю.

Сколько езжу по стране, везде одно и то же. Словно капельки ртути, люди и производства стекаются в мегаполисы, глубинка вымирает. В СССР существовала целая наука о рациональном размещении производительных сил по стране – в новой России идея равномерного развития регионов была отброшена как устаревшая… Вот и имеем, что имеем.

Есть ли надежда и на что? Есть. Нет, не на то, что где-то кто-то одумается и изменит политику. Надежда у меня – на наступающую эпоху нового, шестого, технологического уклада. В чём её суть? Это переход от конвейерного массового производства к локальному изготовлению нужных изделий под индивидуальный заказ. Для этого мегаполисы не нужны. Производства без участия человека – с помощью роботов, управление которым осуществляется с помощью ИИ. А значит, огромное количество персонала не нужно. Это история как раз про наши провинциальные города. Особая роль в процессах будущего отводится природе. Прежде как мы к ней относились? – подчинить, использовать её ресурсы ну и, в лучшем случае, возместить нанесённый ей ущерб. Новая экономика подразумевает совместное взаимно поддерживающее развитие человека и природы. Будущее за человеком, создающим себе комфортную рабочую среду на природе, не нанося ей ущерба.

По всем параметрам красивейшие места Новгородчины, да и вся Русская земля, идеальны для четвёртой промышленной революции.

Вот только когда это произойдёт? Я-то уже не доживу, пожалуй. Но хоть бы внуки-правнуки увидели этот более гармоничный мир. А до того времени было бы хорошо, если б мы не успели окончательно разрушить тот традиционный мир, который связывает нас с великим прошлым, в котором сохраняются ещё духовные координаты. И вот в этом смысле приходы в глубинке – это настоящие крепости, которые стоят на границах: они противостоят наступающей тьме и ждут подмоги из будущего – от войска, которое ещё только собирается. Только бы додержаться! Тут никто иной, как Бог, наш главный Помощник.

Вот поэтому ещё мне так дороги все ростки живого в глубинке, труды настоящих воинов Христовых, держащихся литургией и держащих её – в бедности, малолюдстве, без молодёжи, среди непонимания, проверяльщиков, соблазнов компьютерного века.

Альбом памяти

– А есть в округе святые места или какие-то достопримечательности православные? – спрашиваю я.

– Святой источник «Семь ручьёв» – может, слышали? Это около Топорка, на берегу Мсты. Крест поставлен. Купальни-то нет. Не сделано. До ума не доведено ещё. Когда святому Пантелеимону служба, этот источник каждый год освящают. Откуда только не приезжают! Мы туда ездим, хотя дороги нет хорошей, надо пешком несколько километров идти. Батюшка бьётся уже сколько лет, щебёнкой бы хоть посыпали; куда только не писали, президенту даже. А местные власти что? – денег нет.

Ещё Свято-Духов монастырь в Боровичах. В Боровичи вы не заезжали? Я была в прошлом году летом. По программе «Активное долголетие» нас возили. Я училась в Боровичах в педагогическом – теперь вот сравнивала. Там столько сделано! В тридцати километрах там усадьба полководца Суворова – парк, дом его, постройки хозяйственные, а ещё деревянный храм Александра Невского построили. Очень красиво.

– Бог даст, может, ещё побываем там.

– А в Крестцах – это час езды от нас – музей «Ямская изба» замечательный. Тоже по губернаторской программе «Активное долголетие» нас возили. Я там тоже в молодости бывала, когда была дартисткой.

– Артисткой? – переспрашиваю.

– Нет, не артисткой, а дартисткой, такой спорт – дротики в мишень бросать. У нас соревнования там проходили. У меня первый разряд по дартсу. Первое место на спартакиаде трудящихся в Пестове заняла. Иной раз и теперь дома покидаешь дротики… Внук приезжает: «Давай, бабушка, в дартс!» Пока что ему не проигрываю.

Антонина Евгеньевна достаёт альбом – подобные хранители памяти есть, наверно, в каждом доме. В него вложена грамота «За первое место в чемпионате Новгородской области по дартсу среди женщин». 2005-й год. Тут же фотография: Антонина стоит на пьедестале, короткая стрижка, модные брюки, на груди медаль. Как-то это трудно для меня соединяется с сегодняшним образом собеседницы – классической прихожанки.

В её альбоме – вся прошедшая жизнь. Вот грамота воспитателю яслей-сада от совхоза «Кулотинский» «За добросовестный труд в воспитании подрастающего поколения» – как положено, с серпом и молотом, профилем Ильича. А вот грамота «Старшему воспитателю ГС(К)ОУ школа-интернат 8 вида» (ну любят же у нас такие заковыристые аббревиатуры!) за первое место на районной выставке в номинации «Вышивка крестом».

– Так вы вышиваете?

– А как же! Хотите, я вам покажу?

Мы идём в комнатку, где на стенах в рамках развешаны вышитые картины.

– Вот эту, с храмом, я вашей редакции дарю, – Антонина Евгеньевна вручает мне презент. – Я её на флизелин приклеила. А сейчас делаю вышивку по русским мотивам.

Наш разговор прервался: мою собеседницу кто-то окликнул и она вышла.

Мать воина

Вернувшись, Антонина объяснила:

– Это муж, телевизор смотрит. Сын Артём звонил, просил, чтобы перезвонила. Он у меня на СВО. Пока под Луганском, связь есть, по телефону разговариваем.

– По мобилизации ушёл?

– Да, мобилизовали из Питера – там с женой снимали квартиру, он рабочим на заводе был. Когда повестка пришла, сказал: «Мама, я прятаться не буду». В общем, ушёл. Был штурмовиком. Потом у него подагра открылась, ходить не мог, домой приехал в отпуск, пять месяцев лечился, две операции перенёс. Думала, спишут его, а его сержантом-миномётчиком под Бахмут отправили: дали машину, на неё установлен миномёт. Машина у них уазик, вся перебитая, в дырках. По три тысячи скинулись на ремонт – последняя машина, без неё никак. После получки по пять тысяч скидываются на дроны – это уже в порядке вещей.

– Устал?

– Ох, устал! Все устали. Должен был в апреле пойти в отпуск – не отпустили.

– А он как к вере относится?

– Отправляла ему пояс с иконками… Их вот под Бахмутом-то бросили на штурм, и 12 часов они под дулом танка, не шевелясь, пролежали: не ели, не пили – чтобы только не заметили их. Говорит: «Мама, твоя молитва меня только спасла». И сам молился. Все начинают там молиться. Ой, столько тогда там погибло наших ребят! У нас посёлок маленький, а уже семь человек похоронено… Вот слежу за переговорами с Трампом, жду, может, что получится. Артём тоже следит.

– А сам он как, изменился за эти два года?

– Другой совсем стал, замкнутый, молчаливый. В октябре он был последний раз в отпуске на 15 дней. Побыл четыре дня, а потом в Питер, жена-то там, – собеседница вздыхает, глаза у неё уже на мокром месте.

– Наши, окуловские, помогают фронту – лес для окопов туда возят, – продолжает Антонина Евгеньевна. – Да я вот уже два года пелёнки шью из постельного б/у белья. Это из ростовского госпиталя нам клич бросили. У всех родственников и знакомых вытрясла уже запасы.

– А если клич кинуть в храме?

– И в храме тоже прошу, обещали в это воскресенье принести. Закройщица кроит, а я шью.

– А где у вас швейная машинка?

– У меня их три! Одна современная, иностранная, другая наша, подольская, ещё одна была ножная, но муж переделал на электрическую – от сестры осталась. Всю зиму шью. В том году три тысячи пелёнок сшила, а в этом году уже две тысячи.

– А это что? – показываю на стопку каких-то швейных изделий на диване.

– Ой, это пошитые трусы! – смеётся Антонина. – Вот 25 штук лежат готовые к отправке, для воинов на СВО. Видите, какие красивенные, всякие-разные! Ещё продукты собираем. В Крестцах-то делают супы сублимированные, мы овощи туда отправляли всю зиму: огурцы солёные, свёклу, картошку – они их сушат. Артём говорит, что от говяжьей тушёнки уже тошнит, уже вот просто видеть даже не могут её, приелась. А эти супы берут с собой, когда уходят на задание, допустим, на неделю, потом кипятком заливают. Хорошо идёт.

– Дело хорошее. А то я слышал, что командиры у местных жителей не разрешают еду брать: бывало уже, что она оказывалась отравленной.

– Сын рассказывал, как на этих освобождённых территориях ненавидят они нас, наших ребят…

– Что поделать, в ненависти к нам их растили тридцать лет, а наши теперь пришли да спокойной жизни их лишили, жильё поломали. Ждём-пождём, когда следующее поколение вырастет. А ненависть простим. Дай Бог, чтоб Господь их вразумил через наших воинов.

Ныне и присно

Выходим во двор, усаживаемся на лавочку возле бани. Солнечный майский денёк, веет лёгким ветерком, зеленеют строчки всходов на грядках. Отчего-то такие вот простые картины навевают мысли о вечном, о скоротечности жизни: такие огороды здесь возделывали и сто лет назад, даст Бог, и через сто будут.

Во дворе у Антонины Евгеньевны (фото автора)

– А скажите, какое событие самое памятное в вашей жизни? – спрашиваю Антонину.

– Даже не знаю. Жизнь прошла как миг какой-то. Только утро, а уже вечер. Представляете? С мужем говорим: разве думали до двухтысячного дожить! А сейчас уже вон какой!

– Я то же самое могу сказать… Так какое событие?

– Рождение сыновей, наверно. Первый-то, старший, которому теперь 43, без всяких проблем родился, а Тёмка у меня недоношенный, в шесть с половиной месяцев его родила. Он у меня выплакан.

Молчим, слушаем, как соловьи щёлкают в рощице неподалёку.

– Да, летит время, – вздыхаю. – А вот вы, Антонина… Какой ваш главный вывод из прожитых лет?

Собеседница щурится на солнце, опускает голову – думает. Наконец произносит:

– Надо радоваться жизни, радоваться каждому дню. Что глаза видят – слава Тебе, Господи. Что слышу – тоже. Мы тут картошку сажали, вынесли музыку, поставили к бане, а соловьи прям близко-близко и перекричать эту музыку пытаются. В огороде могу копаться – слава Богу, что руки пока работают, силы есть что-то делать.

Послесловие

Пока собирался написать этот материал, пока писал, прошло несколько месяцев. По уму-то надо бы позвонить героине, узнать, как дела, не изменилось ли что. А пересилить себя не могу: боюсь спрашивать у Антонины, как там сын, что с ним. Нашёл её в соцсети, пишу: «Антонина Евгеньевна, здравствуйте! Это пишет вам корреспондент “Веры”. Как вы поживаете, какие новости? Как Артём?» Отвечает: «Здравствуйте, Игорь. Артём был тяжело ранен. Ноги. Сейчас лечится. Восстанавливаться ещё долго. А у меня всё по-прежнему: огород, просфоры, вышивка, лес».

Уф, прямо отлегло. «Главное – жив! – пишу в ответ. – Слава Богу! Всяческого ему благословения за ратные труды и вам – за сына, за молитву о нём!»

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска