Похороны начинаются с вокзала – для меня уж в который раз. Объявление на посадку, толкотня у входа в вагон, чемоданы, сумки. Когда умерла мать и я спешил на похороны самым коротким маршрутом, с пересадками, было шесть вокзалов: в Сыктывкаре, Котласе, Обозерской, Малошуйке, Маленге и Беломорске. На последнем этапе, из Маленги до Беломорска, ехал уже в кабине тепловоза – по расписанию на пассажирском поезде не успевал, и помогла диспетчер железнодорожной станции: тормознула товарняк, подсадила к машинисту. До сих пор помню машинный запах, промасленное сиденье, металлические рычажки, круглые циферблаты… В той гонке в железнодорожной суете можно было забыться, не думать об утрате. А сейчас никакой суеты, выезжаю из Беломорска заранее – пока доставят гроб из Грузии в Петербург, я уже и приеду. На вокзальчике в зале ожидания полно свободных мест. Присаживаюсь рядом с пожилым человеком. Похоже, он инвалид – напротив ходунки поставлены. Обезноженный. Символично. В зал шумно вваливаются стриженые ребята в камуфляже, призывники. Но, рассевшись, быстро затихают, уткнувшись в телефоны. Закрываю глаза… накатывает тоска, неотступные мысли о родном человеке, которого уже нет.

– Вот, возьмите.

– Что?

Сосед, который инвалид, протянул мне крохотную бумажную карточку. В другой руке он держал целую их пачку, обтянутую резинкой. Беру карточку, читаю: «Воспользоваться и передать другому. Здоровья тебе, друг, тепла, счастья, любви и быть любимым».

– Вы на обороте посмотрите, – пояснил сосед. – Там написано, как на сайте «Стихи.ру» найти мои стихотворения, их более тысячи опубликовано.

«Вот ведь повезло, – подосадовал про себя, – на поэта нарвался. У меня горе, а он стихи начнёт читать, знаю я их…»

– Спасибо, – убрал я карточку в карман и прикрыл глаза, возвращаясь к думам своим.

– А может, познакомимся? – вновь раздался голос. – Я известный в Беломорске, и не только, поэт, фамилия моя Ильютик. В «ВКонтакте» у меня много подписчиков. И обычно так представляюсь:

Не известен как Есенин,
но зато не скандалист.
Я по отчеству Евгеньич,
а зовут меня Борис.

Пришлось протянуть руку для рукопожатия, тоже назвать себя. Беломорских я мало знаю, поскольку вырос в посёлке, и было неудобно, что первый раз слышу о поэте.

– Необычная у вас фамилия, – го­ворю.

– Она украинская, от имени Илья. Но я русский. Мать родила меня в 1951-м в Надвоицах. Знаете такую станцию на железной дороге?

– Да, конечно, это же рядом, в Сегежском районе, – вежливо отвечаю. – Значит, «над воем» родились.

– Точно! Там Воицкий падун, водопад, который всё время воет. Знать, поэтому я стихотворцем и уродился, – пошутил Борис Евгеньевич. – А ещё я обложки от школьных тетрадей коллекционирую. Кто-то марки собирает, а я – обложки. Вот такой чудак! Всё школу свою не могу забыть. Я здесь, в Беломорске, в 82-й школе учился, она к Октябрьской железной дороге относилась, поэтому такая большая нумерация. Потом она городской № 3 стала, а сейчас в ней музей, потому что во время войны в её стенах был штаб Карельского фонта. Ну и я теперь тоже, можно сказать, музейный экспонат.

Похоже, что сосед-попутчик пытается меня разговорить, растормошить, поэтому и шутит.

– А вообще я машинист. И брат мой, Царствие ему Небесное, был машинистом. И дед мой, и отец, Царствие им Небесное, паровозы с составами по этой железной дороге водили, которая раньше Николаевской называлась. Я, кстати, тоже с паровозов начинал.

– Не может быть! – проснулся у меня интерес. – Это же в 70-е годы было? Какие в ту пору паровозы?

– Ну, например, П-36. Их ещё «генералами» называли – из-за окраски с полосами, как генеральские лампасы. Последняя «пэшка» сошла с конвейера в 1956 году, на Коломенском заводе. А первую собрали в декабре 1949-го, ко дню рождения Сталина. Замечательная машина, с рекордным КПД. Но у нас и другие паровые машины были, более старые. Они, я скажу вам, вообще не стареют, потому что простые и легко ремонтируются.

– Чего-то не видел я паровозов в то время, – сомневаюсь.

– Так не по главной магистрали они бегали. У нас в ГОРЕМ-16, что означает «головной ремонтно-восстановительный поезд», паровоз тягал двадцать вагонов в Шуерецкое. Там около карьера останавливались, грибы собирали. Море грибов, сплошь красноголовики! А вообще, на манёврах и на промышленных ветках паровозы работали до середины 1980-х. В основном это были «эрки», которые выпускались с 1935 года. Они поменьше «пэшек». Ещё были «эмки» – из модернизированной серии «Э», которая появилась ещё в 1912 году. Они ведь разные. Есть стокерные и безстокерные. Стокер – это такой винт, как в мясорубке. На него уголь кидаешь, и он в топку затягивается, в стороны разбрасывается, а кочегару остаётся только подравнять, чтобы слой ровный был.

– Вам самому приходилось кочегарить?

– А кому ещё? Я тогда молодой был, и меня взяли вспомогательным работником – уголь бросать и всяко-разно: принеси ветошь машинисту, фитинги проверь, гайки подкрути. Ещё я научился колбасу на лопате жарить. Суёшь лопату в топку, чтобы машинное масло на железном совке обгорело, кладёшь колбасу и обратно суёшь. Миг – и блюдо готово.

– Лопаты маслом смазывали, чтобы уголь не прилипал? – догадываюсь.

– Ну да, лопата – важный инструмент и должна блестеть, как зеркало. Потом я учиться пошёл, поступил в Ленинградскую школу машинистов локомотивов. Там учили тепловозы водить, но и читали курс про паровозы. Их знать надо. Вдруг атомная вой­на, электричества не будет, солярка закончится, а те же «эмки» – бросай в топку что угодно, лишь бы горело.

– Нравилось вам на паровозе?

– Он живой. Как зверь. Стоит на месте и «чих-пых-чих-пых». А тепловоз на остановках гудит внутри, элетрогенератор там.

Сосед замолчал, и я вновь погрузился в свои думы.

– А хотите, про паровоз стихи прочитаю? – снова оживился сосед. – Их много у меня. Эти написаны в 85-м году, когда от паровозов совсем избавляться стали. Посвящено моему деду, который работал на магистральном «Серго Орджоникидзе», названном так в честь министра тяжёлой промышленности.

Как конь, которому досталось,
он отдыхал – вздыхал, пыхтел,
как будто всю свою усталость
с парами выдохнуть хотел.
Казалось, он просил бригаду
его готовить в новый рейс,
в котором снова будет надо
ему тащить тяжеловес.
Его очистили от пыли,
воды набрали до краёв
и словно силою налили
его стальное тело вновь.
И машинист – седой, серьёзный –
любую мелочь замечал.
Он, словно доктор, осторожно
всё молоточком простучал.
Чтоб в топке пламя бушевало,
помощник, парень с огоньком,
её, прочистив, как бывало,
заправил свежим угольком.
И кочегар, влюблённый в дело,
его обтёр, как в первый раз,
чтоб всё сверкало и блестело
и блеском радовало глаз.
И вот «Серго» стоит как новый.
Он отдохнул, набрался сил
и, к рейсу трудному готовый,
гудком работу запросил.

– Оптимистично, – отозвался я. – Как там… мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути. А есть ещё такая песня про поезд в ­огне…

– Было и в огне. Помню, я уже машинистом тепловоза работал, с Мурманского направления грузовой состав вёл, три тысячи семьсот тонн апатита. И в задней кабине реверс загорелся. Потушили его, но из строя вышел. Доезжаю до Беломорска, мне диспетчер: «Ильютик, цепляем тебе ещё триста тонн». Я: «Какие триста?! У меня реверс сгорел, одна секция нерабочая, только вперёд тянет». Но что делать… Да много чего горело: и в глушителе, и в дизтопливных отсеках. Разное случалось. И взрезы стрелки бывали – это когда колёса отжимают остряк у стрелки не в ту сторону и возникает аварийная ситуация. И ползуны возникали – в пневматике проблема, воздух на тормозные колодки давит, колёса заклиниваются, и так можно под откос улететь. Но это пустяки. Самое главное – Бог миловал, чтобы я ни одного человека не задавил.

– А могли?

– Так постоянно перед самым носом через пути перебегали, особенно часто на станции Сосновец. О чём люди думают? У нас в стране ежегодно на рельсах гибнет более тысячи че­ловек.

– Сухие цифры…

– Ну да. Всего-то какая-то тысяча. Я когда ещё помощником машиниста был, старый мой наставник спросил: «Скажи, вот один человек погиб – много это или мало?» Ответил ему, что, конечно, мало. «А сто тысяч погибло – это много?» Ответил, что много. «А если тот один погибший – твой отец. Это много или мало?» Тут уж я не смог ответить.

Возникла пауза, сидим молчим. Всё это время сосед своим рассказом про механику отвлекал, успокаивал душу, а тут о смерти заговорил. Вновь нахлынуло…

– А я год назад умереть хотел, – вдруг заговорил мой попутчик. – Ноги не ходят, а тут ещё вырезали мочевой пузырь. После такой операции надо всё время смотреть, чтобы не было протечки. Понимаете? И мужские дела – всё, кирдык. Такая депрессия, не передать словами, мысли о суициде. Но Бог меня спас.

Ты дланью Божеской Своей
от пропасти отвёл.
Калейдоскоп календарей –
покуда не отцвёл.
И это чудо из чудес:
с Тобою стал сильней.
Мой дух ослабший прям воскрес
над слабостью моей!

И я постоянно прошу: «Господи, укрепи и направь». И легко мне сейчас! Знаю, что нужен ещё на этом свете, раз стихи рождаются.

Что может быть прекраснее – слова,
сливаясь в строки, будто льются сами,
как первая растёт, весной, трава,
усыпанная первыми цветами.

И ни одной помарки на земле,
и ничего здесь исправлять не надо.
И строки всходят, как цветы в тепле,
душе – восторг, от Господа награда!

Я ведь через стихи и Бога славлю, и других людей, наверное, укрепляю. Вот написал, про душу свою:

Готовьте ваши души
к тому, как встретит Бог.
Готовьте ваши души,
что с вами будет строг.
Готовьте ваши души,
я говорю всем вам.
Готовьте ваши души
к тому, что будет – там.
Готовьте ваши души
на белом свете, здесь.
Готовьте ваши души,
ещё возможность есть.
Готовьте ваши души –
Творцом отпущен срок.
Готовьте ваши души –
пока он не истёк.

Над головой прогремел репродуктор: диспетчер объявил о скором прибытии поезда в Санкт-Петербург.

– А вам там куда? – спрашиваю Бориса Евгеньевича. – К родственникам?

– Лечиться. Есть в Питере какой-то медицинский институт имени Вредена. Дочка устроила туда, может, на ноги поставят.

В зале ожидания появилась высокая стройная женщина и обратилась к попутчику: «Папа, пора». Работник вокзала прикатил инвалидную коляску, помог Борису Евгеньевичу усесться. Тот подмигнул мне и продекламировал:

– Наш паровоз, твои мы пассажиры,
и что там ни случится на пути,
мы выстоим, тебе поможем миром,
а ты вперёд, пожалуйста, лети!

Выхожу вслед за ними на перрон. Старый паровозник махнул мне рукой, и его покатили «в голову поезда». Вдали послышался гудок, и вот уже рельсы мелко задрожали – загрохотал, приближаясь, поезд.

Фото автора

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска