Встреча у вокзала

Мы уже уезжали, я шёл к машине, припаркованной напротив автостанции «Дно», и заметил быстро идущего навстречу человека. Мы разминулись, я остановился и посмотрел назад. Он тоже стоял и смотрел на меня. Подошли друг к другу, пожали руки.

– Мы ведь знакомы? – спросил он. – Меня зовут Агафонов. Борис Викторович. А вас?

…Случайная и скоротечная эта встреча произошла год назад, в мае 2025-го, по ходу редакционной экспедиции. До сих пор не понимаю, почему мы, пересекшись взглядами, подошли друг к другу. Лицом он похож на кинорежиссёра Владимира Меньшова – может, это меня привлекло? Нет, другое, было что-то в его глазах…

Я тоже представился, сказал, что из газеты.

– Так вы здесь в первый раз? Сейчас здесь красиво, а раньше эта автостанция страшненькая, обшарпанная стояла. И замызганные «пазики» ездили. В былые времена недалеко отсюда была сапожная артель «Надежда». И вот после работы идёт мой дед, Данила Иванович Иванов, на остановку, а там народ автобуса ждёт, слышится: «О, Грым-нога идёт!» Он в ответ ворчит: «Ну чего тут встали?»

– Почему Грым?

– Он на войне ногу потерял, и деревянный протез скрипел и по асфальту стучал: «Грым, грым». Садился здесь на 1-й автобус и ехал в свою деревню Межник, что в десяти километрах. Народ, конечно, сидячее место ему уступал. Его очень уважали: сапожник хороший и знатный пчеловод, полвека пасеку держал.

– И ещё ведь ветеран Великой Отечественной?

– Нет, он был ветераном Первой мировой, хотя и от фашистов, во вторую-то войну, сильно пострадал. А на Великую Отечественную по возрасту попал другой мой дед, Пётр Лукьянович Агафонов. Ему сорок лет было, когда наши освободили его посёлок Идрица на западе Псковской области. Там сформировалась 150-я Идрицкая дивизия, и он в неё вступил. До Берлина дошёл.

Братья Агафоновы 9 Мая в форме времён Великой Отечественной у памятника советским воинам

– Подождите… Это же идрицкие знамя на Рейхстаге водрузили?

– Так точно. На Знамени Победы, которое на парады 9 Мая выносят, так и значится: «150 стрелковая ордена Кутузова II степени Идрицкая дивизия». Ну, там с сокращениями написано.

– Получается, ваш дед Кантарию и Егорова знал, которые знамя установили?

– Он с ними только после войны познакомился, на встрече ветеранов в День Победы. Дивизия-то большая, каждый в своём подразделении. Дед был старшиной полковой разведки, имел четыре ордена и медали. В общем, хорошо повоевал. Мы с братом-близнецом Сашей по его примеру тоже военными хотели стать: окончили в Ленинграде авиационный техникум, потом с золотыми медалями – военное училище. Но послужили недолго, в армии сокращения пошли. Я заочно отучился на историческом факультете, семь лет преподавал в экспериментальной школе, потом, в 90-е годы, мы с братом решили приехать сюда, в отчий край, заниматься фермерством.

– То есть вы родом не отсюда?

– Дедушка с бабушкой и мама отсюда, а мы с братом в Ленинграде родились. В деревню Межник нас на каникулы привозили – там такая благодать! В общем, подняли мы фермерское хозяйство, работников наняли – в колхозе-то всё порушилось, и к нам с радостью шли. Но, как водится, нашлись те, кто захотел контролировать, стало всё убыточно. Вернулись мы в Питер, двенадцать лет собирали трактора «Кировец» и одновременно выступали со своими песнями – я стихи и музыку писал, дуэт наш назывался «Русское поле». Это нам, наверное, от дедушки Петра Лукьяновича передалось – он не только разведчиком был хорошим, но и великолепным гармонистом, что на фронте очень ценилось. Песня, которую я деду посвятил, так и называется – «Гармошка». Выступали мы с братом на национальных фестивалях в Америке, потом в Европе – Германии и Финляндии. О нас даже передача на «5 канале» вышла. Параллельно возникла у нас вокально-инструментальная группа «Ретро-хит» – пели старые песни, в том числе военной поры. Это продолжалось 35 лет, а три года назад брат умер, теперь я один вокал тяну. Составил свою программу и выступаю в разных городах, а также, конечно, в Пушкине, где живу, и в Петербурге, в том числе в Госпитале для ветеранов войн на улице Народной. И в обычных госпиталях бываю, где лечатся бойцы СВО. Знаете, сначала у них такие каменные лица, а потом оттаивают, после концерта подходят, обнимают…

– А сюда приехали на могилу деда?

– Да есть дела, – Борис Викторович оглянулся на автобусную остановку. – Ну, мне поспешать надо, 104-й уже подошёл. Рад знакомству!

Домик на горе

В ту нашу встречу записал я номер его телефона и нынче позвонил, поздравил с наступающим Днём Победы.

– Вы тогда, прошлой весной, успели все дела в Межнике сделать? – спросил его.

– Вокруг дедовского дома обкосил, заросло всё, внутри прибрался. Хотя там и так порядок, всё после деда осталось на своих местах: мебель, машинка «Зингер», иконы на стенах. Дедушка из семьи староверов был, много молился. Раньше порядок поддерживал брат Саша, он напротив жил, в доме нашей тётушки Марфы Сютиной – так её называли по имени мужа Сюты. На Псковщине как? Скажем, Марфа Оськина – потому что муж Ося, Осип. Или Марфа Антониха – потому что муж Антон. Жена и муж принадлежали друг другу до гробовой доски. Дом её на горке, над рекой, и это было любимое наше место с братом. Есть у меня стихотворение, начинается так:

Домик на горе застыл,
под горою речка.
Охлаждают в речке пыл
Божьи человечки.
Брызги в стороны. Дивья!
Стайкою гудящей…
Погоди бросать, Илья,
камень холодящий.
Дай водой омыться впрок
до осенней стужи.
Не плети, Илья Пророк,
холодильных кружев.

– А «дивья» – это что?

– Ну, дивья́ – это… дивья́. Радость такая. На Псковщине говорят: «Дивья так жить!» На той горке радостно и летом и зимой. Даже когда взрослыми приезжали с братом в Межник, протаптывали туда дорожку через сугробы и сидели на горке, на ночное небо смотрели. Такого неба, как на Псковщине, больше нигде нет! Океан звёздный, который живёт, дышит, и звезду рукой можно достать. А летом над рекой Полонкой оно глубокое-глубокое. Лежишь на спине в воде, в небо смотришь и словно плывёшь в небесной глубине.

– Полонка… встречал это название, – стал припоминать я. – Железнодорожный полустанок так называется? Что-то было связано с царским поездом – это когда царя принуждали отречься от престола.

– На станции Полонка – в десяти километрах от станции Дно – хотели крушение устроить. Навстречу царскому поезду отправили платформу, гружённую песком, чтобы пустить поезд под откос. Но на станции Полонка был бдительный стрелочник, он успел перевести стрелки – платформа ушла в тупик, а царский поезд дальше поехал.

– Кстати, как ваш дед к царю относился?

– Он говорил, что при царе хорошо жили. Семья имела двенадцать гектаров земли, держали коров, овец, свиней, прочую мелкую живностью и ни от кого не зависели. Ни волостной старшина, ни начальство повыше – никто не вмешивался, живи как живёшь. Работников в семье было много, шесть братьев: самый старший – мой дед Данила, затем шли Гаврила, Купрен, Егитрий…

– Егитрий?

– Так, наверно, Димитриев звали. Хотя не уверен. Рядом с Межником, в деревне Корьково, каждый год «Егитрию» праздновали, то есть день иконы Божией Матери «Одигитрия». Может, тех, кто по святцам на «Одигитрию» родился, так и называли? А самые младшие были Ларион и Антон. Все шестеро друг за дружку держались. Пойдут на гулянку – и никто их не подденет. Я вот раньше думал, почему псковские такие драчливые, прям с полуоборота заводятся. А когда на истфаке учился, узнал историю этого края: здесь же был русский форпост, через который на Русь шведы, немцы, поляки шли, и каждому надо было по сусалам дать, чтобы не лезли. Вот самые младшие, Илларион Иванович и Антон Иванович, попали на фронт и хорошо воевали – оба вернулись орденоносцами. А Гавриле Ивановичу повоевать не довелось, потому что его репрессировали: что-то не то сказал по вольнодумию своему. Кипрен же – Куприян Иванович – рано из жизни ушёл.

Что ещё дед о царском времени рассказывал? Помещица хорошая была, устраивала праздники для крестьянских детей и к работникам, которых нанимала, относилась с уважением. По соседству в Морино был Успенский храм, построенный купцами Хорошавиными, туда народ шёл к чудотворной Иверской иконе. А при храме священником Иоанном Богородским была учреждена церковно-приходская школа, для неё даже отдельное здание выстроили с жилыми комнатами, чтобы дети из дальней округи могли приезжать, там жить и учиться. И вот мой дед, когда был мальцом, окончил в этой школе три класса. Тут надо сказать, что те «классы» не чета нынешним, учили основательно. И маме моей, которая в советской школе училась, вплоть до седьмого класса он мог помочь домашнюю работу сделать по математике. Но когда немцы пришли, эта его образованность плохую службу сослужила.

– Почему?

– Спросили: «Кто в деревне самый образованный?» Указали на Данилу Ивановича. И его назначили старшиной. Служить немцам он не хотел, тем более что уже воевал с ними. Он в Первую мировую кавалеристом был и где-то в Польше, когда его эскадрон атаковал, сшибся с таким же конником. Удар шашкой отбил, а тот наклонился и по ноге ему полоснул. Рана несмертельная, но пошла гангрена, и ногу-то хирурги оттяпали. Что делать, пришлось ему взять на себя вот это старшинство при оккупационных властях. В его обязанности входило собирать мужиков, среди которых было много стариков, на работы. Вот они ходили, что-то копали, строили, а потом восстали: «Не будем больше на немцев работать!» Приехал комендант с солдатами: «Каждого пятого расстрелять!» Тут деревенские бабы в голос заплакали, а Данила Иванович через переводчика говорит коменданту: «Не надо этого делать». Мол, вину на себя беру. Немец тот с тяжёлой тростью ходил и давай старика избивать, вконец изувечил его. Только это и спасло мужиков. Они, их семьи потом всю жизнь это помнили, деда благодарили.

Когда наши наступать начали, немцы просто так не ушли. Двигались колонной, а сзади шли бандеровцы, полицаи и поджигали дома. На Псковщине принято дома ставить вдоль дорог, вот они всё подряд и жгли. Остался дед без крыши над головой. Вырыл в огороде землянку, потом пошёл и ломом раскатал старое гумно, из его брёвен и сложил новый дом.

– Инвалид – и брёвнами ворочал?

– В деревне говорили о нём: «Хоть и калеченый, да мужик тяглый». Он же здоровенным был, его ладонь – в две мои ладони. А дом строить помог свояк Митя Панов, муж его сестры.

Впоследствии дом не пустовал, Данила Иванович очень хлебосольным был – шофёры, трактористы зайдут, он сразу всё на стол ставил, в том числе мёд со своей пасеки. Ну и самогонку, конечно. Но всё в меру. Общаться он любил и в людях хорошо разбирался. Тонко всё понимал. Бывало, слушает по настенному радио постановку по Чехову или там «Свадьбу Кречинского» Сухово-Кобылина и взахлёб смеётся. Радиопостановка заканчивается, песню начинают петь, и он командует бабушке: «Уверни это, уверни». Чтобы она звук убрала. Не любил романсов и вообще современных песен. А когда исполняли «Из-за острова на стрежень» или там «Хасбулат удалой», говорил моему отцу: «Вот, сынок, раньше были песни – то царь, то богатырь, а сейчас…»

Сам он был остёр на слово. Идёт с утра «обряжаться» – скотину покормить, утренний обряд такой – и возвращается с мороза в тулупе, в треухе, за ним пар с улицы врывается. Тут кот пытается через дверь сигануть, и он – раз! – деревянным протезом прижимает: «Не ходи босый». Интонации и псковский говор его письменно никак не передать. «Тчаво», «надыть», «в табе е кастрюли?», то есть «у тебя есть кастрюли?». Задумал я о деде написать как бы в стиле Василия Шукшина, уже три рассказа готовы: «Хлебный день», «Пасека» и «Браты». Показал их замечательной писательнице Татьяне Михайловне Захаровой, лауреату пяти литературных премий, много в жизни повидавшей, – ей сейчас 90 лет. Она прочитала, говорит: «Материал изумительный. Но надо вам аудиорассказы сделать, потому что на письме многое теряется». Так и есть. Живое буквами не передать.

Данила Иванович Иванов

– Что-то можете сейчас вслух прочитать?

– Вот начало, про деда…

Название – Жизнь

«Недалеко от станции Дно Псковской области есть деревенька Межник, вёрст 8 будет. Сейчас дорога в асфальт одета, а лет эдак 45 назад по этой дороженьке можно было идти только с подветренной стороны, иначе будешь одетым в пыль от проезжающих машин. Сажусь на рейсовый автобус “Дно – Морино” и прямиком до деревни. Мимо пробегают ветхие домишки, кусты да заросшие поля. То, что когда-то было наполнено кипучей жизнью, ныне в упадке и забвении. Ещё один поворот – и с натёком в горку. Вот она, родная вотчина.

Здесь всё знакомо, всё исхожено вдоль и поперёк. Знакома каждая ложбинка, каждый закуток. Речка Полонка оделась в тину, деревья, некогда кутающиеся в шубу сочной листвы, теперь наполовину в сухостое, сады во власти вьюна и крапивы. А вот и он, родимый дом. Ну что, старинушка, всё ещё стоишь – головёнка, крыша, налево клонится, бревёшки мослами выпирают, в палисаднике один чертополох да дикий хмель. Но гордо на выцветшем тёсе зреет медная табличка, на которой выпуклыми буквами записано: “Иванов Данила Иванович”. Мой дед. О нём и пойдёт мой рассказ.

Глядя на своих внуков, мы невольно вспоминаем себя в роли внучат, когда, обгоняя отца, несущего большущий чемодан, неслись со всех ног к своему детскому счастью. Укрытый тёсом избы, посерёд дороги, опершись на костыль, в белой нараспашку косоворотке, нас встречал кряжистый, плечистый, с огромной бородой дед Данила. Уткнувшись в бороду, пропахшую чайным сеном, воском и табаком, мы на всю жизнь запомнили, как билось и клокотало всё нутро его доброй и широкой натуры от встречи с нами, шустриками. При условии, что дед истово молился и был старообрядцем, глубоко верующим человеком, для гостей он делал некоторые отступления – по-хорошему мог приложиться к чарке. И тогда байкам не было конца. Мог азартно перекинуться в подкидного на покосе. Однако даже после ночных, так любимых нами чаепитий с разговорами, утром дед прежде завтрака заставлял нас, юных пионеров-ленинцев, класть начал на образа божницы. Бабушка тем временем, ловко орудуя ухватом, выставляла из печи ароматную снедь.

Никто не опекал нас в деревне. И именно здесь с братом мы впитали в себя всю красоту земли Русской. Красоту простых человеческих отношений. Красоту простого человеческого счастья. А дед… дед научил нас любить свою землю. Научил любить людей. Научил ремеслу – что должен знать и делать простой русский мужик. Научил любить простое и незатейливое настоящее, название которому – Жизнь».

Идрицкая дивизия

– А со вторым дедом вы меньше общались? – спрашиваю Бориса Викторовича.

– Мы с братом родились 3 мая 1956 года, и в этот же день наша бабушка, его жена, погибла: везли сено на машине, она была наверху и с этой машины свалилась. Он второй раз женился, и эта бабушка была нам уже не родная. Но дело не в этом. Пётр Лукьянович рано умер, сказались ранения и осколки, что в теле оставались.

Жил он, как я уже сказал, в посёлке Идрица. Он был дорожным мастером, поэтому его сразу не мобилизовали, тем более что резервистами считались мужики до 40 лет. А потом оказался в оккупации – немцы вошли в Идрицу уже 17 июля 1941 года. В армию и после мог не идти – по приказу Сталина от 9 февраля 1942 года «граждане на освобождённых территориях» в ряды Красной Армии призывались в возрасте от 17 до 30 лет. Но дед вызвался добровольцем, и его взяли.

Пётр Лукьянович Агафонов перед уходом на фронт

Конечно, он насмотрелся на зверства фашистские. В Идрице был открыт концлагерь Dulag 150, в котором погибло около двух тысяч мирных жителей, свыше пяти тысяч угнали на работы в Германию, детей отправляли в детский концлагерь «Саласпилс» под Ригой, где из них выкачивали кровь для переливания солдатам-арийцам. Ну и наши не сдавались. В Идрицком районе образовалось десять партизанских бригад, в которых было более 10 тысяч партизан. В 1943 году против них, а также партизан в Белоруссии и Калининской области немцы провели операцию «Зимнее волшебство». Командовал ей опергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн, которого впоследствии, в 1946-м, за военные преступления повесили в Риге. Он выпустил такой приказ: «Все русские деревни на границе с Латвией, которые в первую очередь образуют опорные пункты для нападений со стороны бандитов, следует полностью сжечь». А Идрицкий район, который сейчас называется Себежским, как раз граничил с Латвией – сам посёлок Идрица в 45 километрах от границы. И тут началось…

Пришло более четырёх тысяч карателей, специальных отрядов из «айзсаргов» («защитников» по-латышски) – была такая военизированная организация, которая действовала в Латвии с 1919 по 1940 год. Из неё же формировались латышские дивизии СС. Деревни сжигались, кого-то на месте убивали, в том числе женщин и детей, остальных пешком отправляли в места «второго шлюзования». В итоге этого «Зимнего волшебства» было сожжено 439 сёл и деревень, убито 12 тысяч мирных жителей, более 7 тысяч угнали на рабский труд в Германию.

– В советское время про участие латышей нам не особо-то рассказывали…

– Понятное дело. Представьте, «Мосфильм» бы снял военный фильм, в котором показан штурмбанфюрер Виктор Арайс, глава Латышской полиции безопасности и СД, самолично расстреливавший детей. В ЦК компартии Латвийской ССР такой бы шум подняли!

В ноябре 43-го наши вой-ска подошли уже к станции Новосокольники, что в 75 километрах от Идрицы. Туда перебросили «закалённые» в карательных операциях 15-ю и 19-ю латышские дивизии СС. Там они 16 марта 1944 года впервые вступили в настоящие боевые действия. Это дата, 16 марта, в 1998 году в Латвии была объявлена национальным праздником – Днём памяти латышских воинов. В этот день там до сих пор проводится парад недобитых ветеранов СС и, так сказать, их продолжателей. Но тот бой у Новосокольников они не выдержали, наши двинулись дальше. В Идрицком районе немцы выстроили мощную оборонительную линию «Пантера». Полагали, что прорыв её невозможен. В противном случае немецкие войска попадали в котёл, а советские – выходили бы к Прибалтике. К тому же в самой Идрице был важный железнодорожный узел, который упрощал дальнейшее наступление наших войск.

– Вижу, вы, как историк, всё это подробно исследовали?

– Это же с моим родом связано. Я и в местах боёв побывал, посмотрел своими глазами. Битва была ожесточённая, с примерами величайшего героизма. Скажем, наступают наши на эту линию «Пантера», потом, обломившись, отходят. И на нейтральной полосе остаётся наш подбитый танк. Вернуться экипажу никак, всё простреливается – и два сержанта-танкиста тринадцать суток держат оборону. Или вот лётчик Евгений Михайлов, бюст которого стоит у вокзала в Идрице. По рации он сообщил: «Самолёт подожжён. Горючее кончилось. До своих не дотяну. В плен не сдамся. Решил таранить и взорвать немецкий эшелон на Идрице. Боевой привет товарищам! За Родину!» Таранил он состав с цистернами, в которых был бензин. Огонь перебросился на другие немецкие эшелоны, пламя было до неба. Немцы тоже бились до последнего. Вроде бы Идрица была уже взята, фронт укатил вперёд, а из отдельных домов ещё выбивали смертников-эсэсовцев. В честь освобождения этого скромного райцентра в Москве был салют из 20 залпов – словно взяли крупный город. В стратегическом плане это и была крупная победа.

Дед сразу же вступил в армию. Есть у меня его прощальная фотография, перед уходом на фронт: жена сидит, а он стоит, готовый двинуться в путь. Рядом с мамой сын, мой будущий отец. Им предстоит ждать…

– Вы сказали, он дошёл до Берлина. Что вам рассказывал?

– Он был человеком степенным и немногословным. Рассказывал один случай. Их отряд из десяти разведчиков перешёл линию фронта и добрался до аэродрома немцев. С краю взлётного поля стоял штаб – вот его и нужно было уничтожить, вместе с лётчиками и их командирами. Кинули гранаты в окна, ворвались внутрь и в перестрелке всех врагов положили. Потом быстрый отход – пока другие фрицы не набежали. Мой дед пересчитал бойцов: все живы, даже не ранены, но одного человека не хватает. Стали вспоминать, когда последний раз его видели. В пылу боя никто и не заметил, как он пропал. Убит, тяжело ранен, в плен попал? Неведомо.

Обратно линию фронта они удачно прошли, тишком, немцы их не заметили. А через десять часов оттуда приполз по-пластунски и пропавший боец, спустился в окоп, показывает: у него за пазухой свёрнутое знамя немецкого авиационного полка. Рассказал, что во время боя увидел, что за шкафом в кабинете командирском какой-то свёрток спрятан. Сразу взять не смог, перестрелка была, а потом вернулся и захватил с собой. За захват вражеского знамени ему дали Звезду Героя Советского Союза. И он перешёл в другой полк – дед отказался брать его в разведку, да и все в отряде ему уже не доверяли.

– Почему? Герой же.

– Так он в одиночку из вражеского тыла вернулся, а не с отрядом. Кто знает, что там было? Кроме того, действовал своевольно и неведомо, какой финт в следующий раз выкинет. В рейдах по тылам каждый боец должен быть ясным и понятным, от его действий жизнь всех зависит.

– А вашего деда за разгром того штаба наградили?

– Они не только разгромили, но и взяли с собой штабные карты и другие документы. Дед за это получил орден Красной Звезды. У него были два ордена Красной Звезды и два ордена Отечественной войны. Это уже в конце войны. В Берлине она для него не закончилась – дивизию посадили в эшелон и отправили на Дальний Восток. Эшелон гнали без остановок на станциях. Бойцы писали письма родным, мол, жив и здоров, скоро вернусь, и бросали их на проплывавшие мимо перроны. Эти письма женщины подбирали и несли на почту. Что интересно: все письма деда дошли тогда до родного дома.

Спрашивал я: «Дедушка, а как там, в Японии?» Думал, что он в самой Японии воевал. Дед отвечал: «Когда мы приехали и выгрузились на станции, навстречу нам шли бесконечные колонны пленных японцев. Квантунская армия была уже разбита. Не успели мы в Японии побывать». Ещё он рассказал, что эти пленные снимали с себя цепочки, часы и предлагали нашим солдатам: «Забирайте». Они думали, что их расстреляют. Но, отработав на восстановлении разрушенного, они почти все вернулись домой, сколько-то от болезней умерло. От нас же не было зверства, потому что мы изначально стояли на стороне добра.

– Он верующий был?

– В его комнате в углу целый иконостас стоял. Знать, в Бога верил, как и другой мой дед.

Память о войне

– Нам с братом повезло в детстве бывать на встрече ветеранов 150-й Идрицкой дивизии, нас отец туда водил по приглашению деда, – вспоминает Борис Викторович. – Они в Идрице собирались каждый год 9 Мая. Было там такое братство – все свои, независимо от звания и количества орденов на пиджаках. Столы расставляли на бывшем аэродроме, каждый приносил с собой что мог – покушать и выпить. Рядом ларьки стояли, где продавали мёд и прочие вкусности. Всё как-то по-житейски… Во главе стола сидел командир дивизии Василий Митрофанович Шатилов, который, кстати, долго прожил, до 1995 года. С годами генерал-полковник сентиментальным стал, и я видел, как он плакал, обнимая сослуживцев.

Борис Агафонов

Сейчас Идрица – заштатный посёлок, дай Бог, четыре тысячи человек там живёт. Шли разговоры, чтобы построить гостиницу и привозить туристов, рассказывать им о подвиге наших солдат, но разговорами всё и закончилось. Хотя в самой Идрице память бережно хранят. Помню, в 90-е годы тамошний огромный памятник солдату, склонившемуся перед знаменем, совсем обветшал, крошиться начал, и жители сами деньги собрали, чтобы его в порядок привести.

– День Победы нынче где будете встречать?

– Как и всегда, в самой, так сказать, гуще народной, – смеётся внук ветеранов. – С 5 по 9 мая у нашей группы «Ретро-хит» шесть концертов. Поём в основном старые песни, военных лет, но есть и новые, мной написанные. Конечно, будет звучать и «Гармошка», там такие слова:

Вновь привал, картошка пляшет в котелке,
русская гармошка стонет вдалеке.
Слышится всё ближе – пехотинец рыжий
взял гармонь и с ним поёт пулемётный взвод.
Пополам горбушку, некогда вздремнуть.
По лесам, горушкам рота держит путь,
позабыв про беды, прямиком к победе,
выпив с другом пополам фронтовых сто грамм.
Скоро свидимся, зазнобушка моя,
но пока под немцем Русская земля,
буду бить их снова с другом «Дегтярёвым»,
а в душе зажжёт огонь русская гармонь.

А припев такой:

Эх, гармошка, ты моя походная,
кнопок перламутровых огонь.
Заводная, строевая, взводная,
Тульская, певчая, все фронта прошедшая гармонь!

У меня и стихи есть о войне. Вот в завершение прочитаю стихотворение «Память», посвящённое деду Петру Лукьяновичу:

Опять веселье повсеместно,
Но в сердце слышится набат
О тех, о праведных и честных,
О тех, солдатах неизвестных,
Коротко стриженных ребят.
Кто не искал брони отсрочки,
Не утонул в сомненьях, лжи
И долг свой выполнил до точки,
До дня святого не дожив.
На острие взрывного нерва
От полымя не рухнув ниц,
Они штыками сорок первый
Сдержать пытались у границ.
Я вижу их, мальчишек дерзких
И зрелых, Родины солдат.
Тех, что пришли не по повестке
Колонами в военкомат.
Стоят, застывшие сурово,
И среди них мой добрый дед,
Что в треугольнике почтовом
Домой с надеждой слал привет.
Там в развороченной воронке
Писал, что пуля не сразит.
Молил о том, пусть похоронка
Свой путь домой
притормозит.

– Молил – то есть молился? Этим закончили стихотворение?

– А как на войне без молитвы? Божьей помощи вам и всех читателей «Веры» – с Днём Победы!

Фото из архива Бориса Агафонова

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска