Некоторое время назад знакомые рассказали, что в Вятке появилось отделение Объединения православных учёных, которое возглавила Влада Анатольевна Девонина – преподаватель Вятского духовного училища. Но расспросить её мы решили не только об этом.

Влада Девонина (фото пресс-службы Вятской епархии)

– Влада Анатольевна, что вам в детстве особенно нравилось?

– Кататься на самокате. Ну, конечно, не только это. Просто вдруг вспомнилось.

– Вы из верующей семьи?

– Не совсем. Бабушка у меня была 1909 года рождения, она из семьи старообрядцев, где, кроме неё, было ещё двенадцать сестёр и братьев. Прадедушка работал на железной дороге, как сейчас бы сказали, начальником поезда – тогда это называлось иначе. Семья имела хороший дом в Вятке, красивый сад и даже домик для прислуги. Но когда бабушке было девять лет, пришли красногвардейцы и изрубили шашками портрет царя, висевший на стене. Она была очень напугана, и это повлияло на всю её последующую жизнь. Не любила говорить о прошлом. Правда, я всё равно расспрашивала. При мне она никогда не молилась, и мы с мамой обе выросли некрещёными. Но когда бабушки не стало, у неё нашлись старообрядческий крест и складень с четырьмя створками, на которых были изображены церковные праздники.

Мы жили втроём: мама, бабушка и я. Первое детское воспоминание – лежу у бабушки на коленях. Она брала меня к себе на ночь, потому что маме нужно было выспаться. Мама работала сначала врачом-терапевтом, потом – военврачом, председателем окружной военно-врачебной комиссии. Поэтому в садик меня водила тоже бабушка, она всегда была рядом.

Деда не было – как и у многих. Погиб в августе 1945-го. Войну семья встретила на западной границе – дед был офицером-артиллеристом. Мама тогда только родилась – слава Богу, семья успела эвакуироваться. Воссоединилась лишь в 43-м, когда деда отправили на кировские заводы, что-то делавшие для фронта. Он был военпредом, принимал продукцию, например аэросани в Нововятске. В то время у них родилась ещё одна дочка, а после войны дед – он был тогда уже майором – получил назначение на Западную Украину – восстанавливать промышленность.

Сохранились письма, где он рассказывал, какое жильё выделяется офицерам, какие цены на рынке, – готовил бабушку к переезду. Осмотрелся, обустроился, сел в поезд, чтобы отправиться на Вятку за семьёй, но уехал совсем недалеко. Ночью вышел на полустанке покурить и… был убит. Кто-то выстрелил в него – бандеровцы, наверное.

Мы жили на окраине города, близ от того места, где сейчас строится храм в честь Сорока мучеников Севастийских. Жду этого праздника, до него осталось совсем немного (наша беседа состоялась в середине марта. – В.Г.), и вспоминаю детство, потому что на Сорок мучеников мы всегда пекли с бабушкой жаворонков. Вы знаете, что на этот праздник пекут жаворонков? Для меня с него начинается весна.

Вера и наука

– Поводом для нашего разговора стало появление в Вятке Объединения православных учёных. Хотелось бы о нём узнать.

– Это всероссийская организация. Появилась в Воронежской области, в посёлке Отрадное, в 2012 году. Создал её доктор теологии протоиерей Геннадий Заридзе.

Эмблема Объединения православных учёных

Думаю, что многое появляется на свет потому, что находится человек, который не может этого не делать. Так было и с Объединением православных учёных. По образованию отец Геннадий биолог, изучал нейрофизиологию. Потом случилась беда – он пережил клиническую смерть. И это изменило его жизненный путь. Батюшка понял, что между наукой и религией нет непреодолимой пропасти, как это позиционировалось материалистами. Преодоление этого заблуждения и было положено в основу деятельности объединения.

Наше Вятское региональное отделение стало 35-м по счёту. Появилось в 2022 году. Возглавить его мне предложили духовные чада отца Геннадия Заридзе, с которыми я знакома – у них родители живут на Вятке.

Стали собирать учёных. У меня лично первое образование – учитель русского языка и литературы. Но диссертацию защищала по эстетике, соответственно став кандидатом философских наук. Кроме того, стала магистром теологии. Поскольку в последние годы работаю в Вятском духовном училище, то наш преподавательский коллектив составил костяк отделения. Потом присоединились учёные из пяти наших кировских университетов – я познакомилась в последнее время со всеми ректорами и проректорами вятских вузов. Встречались, общались. Мне привозили книги, которые выпускает Объединение православных учёных, я с ними знакомила других.

Сейчас восемнадцать членов, в том числе доктора и кандидаты наук. Есть и студенческая секция, и немало людей, с которыми мы сотрудничаем.

– Протоиерей Сергий Гомаюнов к вам присоединился? Он, на мой взгляд, самый известный на Вятке историк Церкви.

– Я сама в студенческие и аспирантские годы посещала методологические семинары отца Сергия, с ним мы как раз сотрудничаем, но батюшка слишком занят, выполняя множество послушаний и поручений. У нас в епархии, кстати, очень многие священники имеют хорошее светское образование, так что говорим с ними на одном языке.

– Есть представители точных наук?

– В других отделениях – да. У нас это историки, юристы, врачи, педагоги. Из врачей – ректор Кировского медицинского университета, доктор медицинских наук Лев Михайлович Железнов. Из Кировского ГМУ у нас многие: проректор по воспитательной работе кандидат философских наук Елена Петровна Елсукова, кандидат психологических наук Юлия Павловна Санникова. Из историков, например, доктор наук, профессор Вятского государственного университета Елена Витальевна Кустова.

Участвуем в Вятских Трифоновских и Кирилло-Мефодиевских чтениях. Создаём рабочие группы, выбираем темы, с которыми выступаем на разных площадках. Скажем, был Год семьи, и мы старались выступать на эту тему.

Лучшая школа города

– Влада Анатольевна, вы уроженка Вятки?

– Да, родилась в Кирове в 1969-м. Всегда очень любила свой город – уютный, интересный, зелёный. Таким он и остался. После того как передали старинные храмы, построили новые, вернули прежние названия многим улицам, Вятка стала ещё интереснее.

– Как вы пришли в Церковь?

– Ногами, – смеётся моя собеседница. – К вере пришла в 24 года, когда писала диссертацию. Но правильно всё-таки начать с семьи и школы, которые заложили во мне человеческое начало.

– Вы хорошо учились?

– Да, была отличницей, выполняла массу каких-то поручений.

– Атеистическое воспитание как-то влияло?

– Практически нет. В школе нас прежде всего учили быть настоящими людьми.

– Не знаю, как так вышло, но наше образование постепенно к 70-м годам научилось атеизм игнорировать, а партийные органы почему-то махнули на него рукой. Но это у нас, на Кубани, а в Кирове, насколько знаю, всё было жёстче. Даже в 88-м пытались мешать крестоходцам на Великую.

– Нас, школьников, это практически не коснулось. Была задача вырастить из нас хороших людей, граждан, патриотов. Это намного сильнее, чем идеологическая составляющая. Было важно то, что помогает человеку оставаться человеком. Чем может помешать в этом религия, я до конца не понимала, даже когда была секретарём школьной комсомольской организации. Ни в школе, ни в пединституте нас не трогали. Хотя ещё оставался курс марксистско-ленинской философии, однако мы относились к нему без большого доверия. Совсем иначе, чем к курсу по русской религиозной философии, который появился, когда я училась на последних курсах.

Главное – это, наверное, не то, чему нас учили, а то, кто учил. Это были люди, которые не говорили о вере, но свидетельствовали всей своей жизнью, что стержнем мироздания является добро.

Владимир Николаевич Патрушев, директор кировской школы № 16 (фото с сайта www.peoples.ru)

Удивительным человеком был директор нашей 16-й школы Владимир Николаевич Патрушев, легендарный вятский педагог. Помню, когда вечером школа пустела, он устраивал обход и пел – у него был шикарный бас! А я шла следом и подпевала. У меня была масса всяких общественных обязанностей, так что тоже уходила поздно. И вот идём, что-то обсуждаем по пути… Много лет прошло, а это перед глазами. Владимир Николаевич приходил в школу первым и уходил последним, знал каждого ученика. Будучи физиком по образованию, очень любил свою физическую лабораторию, создал, наверное, лучший или один из лучших кабинетов физики в области. Иногда возился там с чем-то вечерами и тоже что-то напевал.

– Что побуждало вас к общественной активности?

– Ничего. Такой мама родила. Вы не подумайте, я не была идеальной, до сих пор стыдно, что опаздывала на уроки. А так-то энергии было очень много, и она выплёскивалась ещё и в спорт – я была в сборной области по лёгкой атлетике.

– Что ещё вспоминается из тех лет?

– Как умер наш преподаватель физкультуры Валентин Павлович Чарушников. Это случилось внезапно – сердце. Он был очень хорошим учителем, вёл кружки для ребят, и все его любили, уважали. На похоронах, на прощании я что-то говорила от лица школьников, его учеников – благодарила, понимая, что невозможно заменить человека. Это была первая смерть, которая коснулась меня непосредственно.

– Не было мысли, что смерти нет?

– Меня никогда особо не волновала проблема собственной смерти. О чём тогда думала? О том, что важно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

– О чём ещё может думать в такой ситуации советская школьница. Вы старались, чтобы ваша речь на похоронах была неформальной?

– Всегда стараюсь говорить искренне. Или не говорю вовсе.

«Да будет воля Твоя»

– И всё-таки, что повлияло на ваш приход в Церковь?

– Изучение мировой художественной культуры и мои педагоги в аспирантуре – Наталья Ильинична Злыгостева, Михаил Иванович Ненашев. Вместе со студентами мы прошли все этапы человеческой культуры, с первобытных времён до современности, изучив культуры древних цивилизаций: Греции, Рима, Междуречья, Египта, Китая, Индии, Японии и далее – по хронологии. И я поняла, что гармоничнее, полноценнее православной культуры не существует. Не говоря о том, как она ложится на душу русского человека. Например, большего шедевра, чем «Троица» Андрея Рублёва, не существует.

Это был осознанный выбор веры, хотя увлекалась я и древнегреческой, и восточной культурами.

– Помните тот день, когда вы решили креститься?

– Да, это был очень хороший день. Я приняла тогда бесповоротное решение. После крещения пришла к Наталье Ильиничне – мы с ней работали на кафедре, когда пришла в аспирантуру, и она сыграла большую роль в моей жизни. Считаю её своей крёстной матерью, ну или духовной, хотя и не пригласила её на крещение. Извинилась, она меня поздравила. Это было 24 июня 1994 года. Всё произошло очень естественно. Ты естественно взрослеешь, естественно стареешь и точно так же – естественно – приходишь к вере. Так было со мной, хотя у кого-то это бывает результатом каких-то потрясений.

– Что стало вашим первым открытием на церковной службе?

– Когда я только-только начала ходить в церковь, у нас в городе она была только одна – Серафимовская, а людей в ней – очень много. Открытием стало то, что служба длинная, отчего ты даже падаешь в обморок. Не так, чтобы с грохотом, но приходилось вставать к стеночке, чтобы было на что опереться, а когда и присядешь или выйдешь, чтобы никому не доставить хлопот.

Наверное, потому, что разумом была готова, а сердцем – нет. Переход от жизни нецерковной к духовной всем даётся по-разному. У кого-то это происходит быстро, у иных продолжается годами, а бывает, что не завершается вовсе – человек вроде всё знает о Церкви, но на службы не ходит. У всех по-своему. Но я уверена, что Господь каждого из нас ведёт за руку. И самое главное в жизни – свою руку из руки Божьей не вырвать.

– Воцерковление нередко сопровождается чудесами. Для некоторых такая поддержка, наверное, важна.

– Мой опыт воцерковления убедил меня, что Господь рядом всякий раз, когда ты к Нему обращаешься. Ты просыпаешься, хочешь что-то сделать – в итоге всё получается не так, как тебе хочется, но при этом выходит хорошо. И ты понимаешь, что это следствие присутствия Бога в твоей жизни.

Вот одна из множества ситуаций. Праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Не успела попасть на исповедь накануне. Утром пришла к батюшке, у которого обычно не бывает очередей, а у него очередь. Понимаю, что не успею после исповеди добраться до службы. Смиряюсь и говорю себе: «Да будет воля Твоя, а не моя». И почему-то всё складывается наилучшим образом, устраивается – и всё успеваешь. Многие не увидят в этом чуда, но когда вся твоя жизнь пронизана подобным, самый рациональный человек способен понять, что он живёт не сам по себе.

Вот ещё случай. Люблю ходить на акафист преподобному Трифону. В одно из воскресений мне нужно было уйти с середины акафиста, а в следующее попала на вторую половину – точно в тот момент, на котором ушла в прошлый раз. Такие вещи не всегда замечаешь, но это чудеса, которые всегда с тобой.

Под погонами

– Вы преподаёте много лет. Тяжело бывает найти путь к ученикам, к их пониманию?

– В духовном училище мы со студентами на одной волне – они воцерковлённые люди. Но я двадцать пять лет преподавала в образовательных организациях системы МВД, потом ФСИН, служила под погонами, была преподавателем, занималась научной работой.

– В каком вы звании?

– Полковник внутренней службы. Так вот, к вопросу о понимании. Однажды решила провести своего рода педагогический эксперимент. Одну и ту же лекцию прочитала сначала людям, которым было примерно лет по двадцать пять, а потом тем, кому сорок и больше. Лекция была о нравственности. Молодые спросили: «Зачем вы это нам рассказываете?» А те, кто успел пожить: «Почему вы раньше нам этого не рассказали?» Я поняла, что услышать другого – это одна из самых сложных проблем педагогики. Одно и то же каждый слышит по-своему.

Молодым сотрудникам было сложно понять, зачем им что-то знать, кроме правовых основ, умения стрелять, владения приёмами борьбы. «Зачем оставаться человеком?» – вопрос, на который каждому из нас важно ответить. Для сотрудников, имевших опыт работы с осуждёнными, было понятно, что если ты не останешься человеком, то ты можешь разрушить себя, свою семью, те же осуждённые не будут тебя уважать, а без этого работать в закрытой системе очень сложно. Банальные вопросы добра и зла. Молодым казалось, что это ерунда. Опытные понимали, что это реальность.

Когда, в какой момент человек готов услышать тебя – это не в твоей власти. Педагогика – это проживание смыслов как со стороны учащегося, так и со стороны преподавателя.

* * *

– Вы занимались изучением жизни осуждённых как учёный?

– Есть несколько проблем, которые мешают их возвращению к нормальной жизни. Начнём с такого понятия, как раскаяние. Многие из осуждённых считают, что тяжесть наказания несправедлива, а кто-то уверен, что никому, кроме себя, не причинил вреда, и так далее. Проведённые нами исследования показывают, что каждый четвёртый воспринимает наказание как ущемление своих прав.

– Преступниками становятся не самые совестливые люди. Но одна судья рассказывала мне, что в советское время ситуация была совершенно иной. До революции, насколько знаю, тоже.

– Да, с 90-х годов в результате слома советской системы исполнения наказаний у нас началась «инфантилизация» осуждённых. Введённая уголовно-исполнительная модель, основанная на либеральной идеологии, оказалась несостоятельной. Для неё государство – аппарат принуждения, насилия, источник зла, а граждане, в том числе совершившие преступления, – жертвы. Любые попытки навести порядок сопровождались порой несправедливыми обвинениями сотрудников в жестокости.

К чему ведёт такой подход? Человек, не искупивший вину в жёстких условиях предписанных законом правил, к раскаянию не придёт, он вообще не будет сожалеть о случившемся, считая своё преступление досадной оплошностью.

Такой факт. Сейчас в России действует более четырёхсот исправительных центров, где осуждённых готовят к возвращению на свободу. Они живут в общежитиях, могут с разрешения администрации выходить в город или посёлок и даже уезжать на несколько дней, снимать жильё вместе со своими семьями. Несколько лет назад, во времена моей службы, ситуация была следующая: 63 процента осуждённых, прибывших в исправительный центр из колоний с ослабленным режимом содержания, не могли приспособиться, возвращались в места лишения свободы, а вот среди прибывших из тех мест, где полностью соблюдались требования закона, назад были отправлены лишь 10 процентов. Научились ценить свободу.

– Раскаяние – это начало пути к жизни на свободе. Но когда человек «возвращается в мир» – слышал такое выражение от сидельцев, – его там ждёт мало хорошего.

– Цель исправительной системы – подготовить человека к самостоятельной жизни в условиях жесточайшей конкуренции свободного рынка. Нужно учить осуждённых преодолевать трудности, бороться за выживание, оставаясь в границах закона. Без раскаяния это невозможно.

– После исповеди обычно бывает причастие. Что может произойти с заключённым после раскаяния?

– Понятно, не обойтись без веры в Бога, без помощи Церкви. Она учит аскезе, когда человек понимает, что не всякое его желание должно немедленно быть удовлетворено, помогает обрести крепость духа.

«В лепоту облечеся»

– Как давно вы преподаёте в духовном училище?

– Так как у меня был опыт преподавания эстетики, мировой художественной культуры, то когда в 2014-м в училище появилась вакансия преподавателя церковного искусства, меня позвали.

– Какие вопросы задают вам учащиеся в первую очередь?

– Прежде всего, чем икона отличается от светской живописи. Для того чтобы полюбить икону, нужно знать богослужение. Поэтому церковное искусство обычно преподаётся на старших курсах.

Иконопись – это попытка земными средствами изобразить то, что «око не видело, ухо не слышало и на ум не приходило». Несмотря на своё несовершенство, человек способен с помощью дара Божьего и благодати Божией возвышаться над самим собой, над своей тленной природой. Красота иконы помогает нам найти в себе то лучшее, благодаря чему мы остаёмся людьми, начинаем прозревать смысл слов: «Господь воцарися, в лепоту облечеся».

Как и христианская этика, икона построена по принципу обратной перспективы, когда все линии сходятся в точке, которая лежит вне картины, задаёт направление, куда должен стремиться дух, преодолевая сопротивление плоти. Этой борьбой пронизана история каждого из нас, как и история Церкви. Переломным моментом в осознании, что для нас, христиан, значит икона, стала ересь иконоборчества. Борьба была очень жёсткой: люди жертвовали жизнью, чтобы подтвердить, что икона – это не просто доска или ткань, на которых что-то нарисовано, а живое явление. Всё это я и пытаюсь поведать своим студентам.

* * *

– О себе рассказывать тяжело, вы уж простите, – продолжает моя собеседница. – Есть люди, хорошо умеющие это делать, запоминать какие-то истории, которые с ними произошли. А я больше всего люблю молчать.

– Что вы любите? – спросил я Владу Анатольевну.

Впрочем, этот вопрос в разных видах, необязательно буквально, задавался во время беседы несколько раз. Богослужения, Церковь – знал это ещё до начала интервью. «Скорость, когда ты за рулём» – это удивило. «Фигурное катание, хороших людей и музыку», – продолжает Девонина. И вдруг: «Люблю стоять на высоких берегах рек. Мне всегда казалось, что высокий берег Вятки – это берег моря. Когда-то давным-давно здесь ходили динозавры, и ты чувствуешь себя частью вечности».

После узнал, что двести миллионов лет назад здесь действительно было море, которое в наше время назвали Среднерусским.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска