100 лет преставления святителя Московского Макария (Невского)

Среди изгнанных весной 1917-го архиереев это имя приходит на ум первым – митрополит Московский Макарий (Невский). В тот момент казалось, что всё общество объединилось в предвкушении, что свобода вознесёт Россию на высоты, прежде недосягаемые. Свергали владыку с криками, оскорблениями, не чуждаясь клеветы, – свои же, за верность царю. Увы, слишком многие в Церкви отступились тогда от Государя, о чём впоследствии горько пожалели.

Оплёванным и оболганным покидал святитель Москву, чтобы отправиться к месту ссылки – в Угрешский монастырь. А спустя сорок лет – 16 апреля 1957 года – Патриарх Алексий (Симанский) учредил комиссию, которая вскрыла могилу митрополита Макария. Гроб почти разрушился – сохранилась лишь нижняя доска, но тело и облачения святого оказались нетленными. До прославления оставалось сорок три года.

«Живым русским святым» именовал митрополита Макария священномученик Сергий Мечёв в то время, когда владыка ещё не отошёл ко Господу. Даже среди гонителей многие понимали, на кого ополчились. Свою совесть они успокаивали тем, что святым место в монастыре или в лесном скиту, а для людей обычных нужен кто поискуснее, поэкономнее и обходительнее. Это был неуместный святой, да, впрочем, святость всегда неуместна.

Молитва матери

Он родился в день Покрова Пресвятой Богородицы в 1835 году в селе Шапкино Ковровского уезда Владимирской губернии. Шестой ребёнок в семье церковного причетника Андрея Парвицкого был столь немощен, что его немедля крестили с именем Михаил. Так – в белой крестильной рубашечке – и положили под иконами в красном углу. Но младенец почему-то всё не умирал.

Родители были столь бедны, что не побирались лишь благодаря брату матери – известному московскому протоиерею Иоанну Рождественскому. Однажды родители отправились его навестить, но задержались. Когда у детей закончился оставленный ими хлеб, они несколько дней питались цветочками клевера. Особенно тяжело стало после того, как сгорел дом Парвицких и семье пришлось перебраться в баньку, топившуюся по-чёрному. Много лет спустя, будучи уже святителем Московским, владыка навестил место своего рождения и вспоминал:

«Передо мной как живые встали картины моего раннего детства. Вот этот клирос правый. Здесь я помогал своему отцу петь. А здесь я разжигал кадило. Как живую я сейчас вижу свою мать, стоящую рядом с нищими. И как она горячо всегда молилась и меня, тогда ещё малютку, нередко ставила рядом с собой и заставляла преклонять колена во время молитвы. Помню, как я горячо однажды взывал к Богу со своей просьбой послать мне тулупчик, так как по бедности родителей я не имел тёплой одежды, и Господь послал мне. Рос я хилым и слабым ребёнком, и мне многие предрекали раннюю смерть. Да и смерть дважды хватала меня в свои холодные объятия: однажды я полузамёрз на льдине, а в другой раз был убиваем разбойниками. Но молитва матери спасла меня от напрасной смерти, и по её молитве я стал тем, чем есть теперь».

В конце концов, стало ясно, что лучше не станет. В 1843 году семья отправилась в Сибирь, питаясь в дороге по очереди: сегодня одни, завтра другие. В Тобольске была надежда, что отца рукоположат в диаконы, но она не оправдалась. Оттуда подались на Алтай, где зажили бедно, но прилично, благо подросли старшие дети, стали кое-что зарабатывать.

В 1845-м Михаил поступил в Тобольское духовное училище, потом в семинарию, где получил фамилию Невский, в честь князя Александра. Началось с шуточного прозвища, а потом так и прижилось. Учёбу окончил в числе лучших, что открывало прямой путь в Московскую Духовную академию, почётным членом которой был его дядя – отец Иоанн.

«Так вот кто был Божий слуга!»

Этот путь выбрал бы любой, но не двадцатилетний идеалист Михаил Невский. Он мечтал отправиться на Аляску по стопам святого владыки Иннокентия просвещать алеутов. Но так как здоровья не было никакого, мог и не добраться до места, умерев по дороге. В общем, благословения не получил.

Но не сдался, узнав, что в миссионерском подвиге нуждается и близкий Алтай. Там подвизался ранее другой великий наш просветитель – преподобный Макарий (Глухарёв). Подробнее можете прочитать об этом в 901–903 номерах нашей газеты за 2022-й год, а также в 910-м, где рассказывалось о верном ученике отца Макария – алтайце Михаиле Чевалкове. И хотя Миссия после отъезда своего основателя сохранилась, но не хватало подвижников, готовых сплавляться по бурным рекам, брести в отдалённые селения лесными и горными тропами.

По пути Михаил Невский заглянул домой, где смог сколько-то окрепнуть. Слабый телом, он имел такую силу духа, месяцами питаясь чаем и сухарями, что поражались люди, имевшие железное здоровье.

Владыка Макарий в Горном Алтае провёл 36 лет, став легендой этого края. Начинал простым сотрудником Миссии. Наречия алтайского языка давались трудно, но по молитвам к Божией Матери Михаил всё лучше их понимал и однажды отправился благовествовать.

О том времени вспоминал ещё один наш миссионер – отец Василий Вербицкий. Зимой 1857 года к нему пришли несколько молодых людей из аила Ужлэпа. Аилами на Алтае называются поселения местных народностей. «Мы знаем о Боге, – сказали они, – ведь он приходил к нам летом – тот, кто научил нас Его любить… такой молодой, добрый». Он говорил алтайцам, как Господь любит христиан, потому что Он им Отец, и как хорошо быть детьми такого Отца. Мы сделали ему шалаш из ветвей, потому что пошли дожди. И четыре дня он был с нами. Не разводя огня, проводил он ночи, потому что не хотел, чтобы о нём узнали, пока он нас не научит, и на пятый день сказал нам с грустью, что должен идти к другим».

Отец Василий слушал с растущим недоумением: «Мне сразу же подумалось, что их учитель был наш сотрудник – Невский, юноша с горячим сердцем, но он постоянно был на деле при Миссии и не мог бродить по далёким аилам, так как имел мало досуга». Не ангел ли то был? Спустя несколько месяцев отец Василий отправился в путь с новокрещёными в одно из алтайских селений:

«Мы ехали тихо и близились к цели, разговаривая между собою, когда из-за поворота с горы, почти на нас, немного забирая влево к горной тропе, выехал всадник без проводника. “Брат Михаил!” – крикнул я».

Это был он – Невский, крайне смущённый, словно пойманный в самоволке. Алтайцы обрадовались и бросились к своему первому учителю. «Простите, – тихо сказал им Михаил. – Я рад за вас. Я приду к вам, но теперь мне нужно спешить».

«Мои новокрещёные, – вспоминал отец Василий, – сняв шапки, смотрели ему вслед с радостными лицами, не садясь на лошадей. У меня шибко билось сердце, и слёзы просились на глаза… Теперь я вспомнил, что и другие миссионеры говорили о случаях, подобных моему, и благословил имя нашего молодого сотрудника. Мне подумалось, что такие будут светочами юной Миссии нашей и из него выйдет лучший апостол Алтая».

Абыз Макарий

Однажды в сонном видении он увидел себя в алтаре, где находилась Плащаница с изображением распятого Христа. Вдруг Спаситель поднимается и идёт к северной стороне. «Господи, и я пойду за тобой!» – сказал Михаил. «Иди», – ответил Спаситель. Это повторилось трижды.

В марте 1861-го Михаил принял постриг, став Макарием, а через три дня был рукоположён в иеромонахи. Назначение получил в отдалённый Чемальский стан, но на месте по-прежнему не сидел. Впоследствии возвращался памятью в те времена:

«Предо мною ветка с красной смородиной, с которой все кушают ягоды. Вспоминаем дни нашей молодости – как мы путешествовали зимой по льду, на лыжах, с багажом, тянутым на санках. У меня так тогда отбили ноги, что я не мог дальше идти и меня потащили с багажом; по прибытии в деревню наш вид был настолько угнетённый и изнурённый, что хозяин и хозяйка плакали о нас».

Иеромонах Макарий (Невский) и его проводник – алтаец Василий

Даже неутомимый Михаил Чевалков, ставший впоследствии первым священником-алтайцем, поражался, когда, добравшись до какого-нибудь глухого угла, узнавал от местного жителя: «Я слышал об истинной вере от отца Макария, который умеет говорить по-телеутски».

Но мы согрешим против истины, рисуя одни лишь умилительные картины. В один из праздников, когда отец Макарий закончил службу в церкви, к нему подбежали испуганные люди, сообщив, что в одном из селений алтайцы насмерть схватились друг с другом, есть уже убитые и раненые. Несмотря на уговоры, батюшка немедленно отправился в путь, а добравшись до места, встал между двумя разъярёнными толпами.

«Зачем он здесь?» – закричал один из вожаков и ударил священника. Тот упал, но смог подняться и продолжил призывать к миру, пока народ не успокоился и не начал расходиться.

На Алтае отца Макария звали «абызом» – это слово у татар значит «просвещённый», а у казахов – «хранитель», «защитник». Он «обладает каким-то особым секретом располагать и притягивать к себе всех, с кем он встречается, – рассказывал о нём один из современников. – Не просто проповедует. Он входит в подробности жизни ближнего, знакомится с его нуждами, а затем уже просвещает его. Даже когда он нездоров и его лихорадит, он не бережёт себя: служит, проповедует, лечит».

* * *

Про служит и проповедует – понятно. Но как же он мог лечить, не изучив медицины? Оказывается, кое-чему научился и всегда имел с собой аптечку. Но главное – молитва. Несколько историй получили известность. О них написала Александра Макарова-Мирская, внучка начальника Миссии отца Стефана Ландышева, хорошо знавшая Алтай.

Как-то тяжело заболел мальчик Алас в отдалённом аиле. Оспа. Он бредил, лицо было обезображено.

– Бедный Алас, – сказал отец Макарий, не имевший никаких лекарств, кроме освящённого масла.

Присев у огня, он гладил ребёнка по голове, рассказывал о Рождестве, о крестной смерти Спасителя и о многом другом – просто, понятно. Наконец мальчик уснул, сжимая в руках подарок – маленький крестик.

– Мне надо ехать, – сказал отец Макарий. – Ребёнку лучше. Он выздоровеет.

Поцеловал на прощание распухшее личико Аласа, не опасаясь, что может заразиться, и ушёл в морозную ночь. Ребёнок поправился.

Ещё одного мальчика отец Макарий спас, рискуя жизнью. Смертельно опасная алтайская гадюка укусила девятилетнего Татира. Вина была на его отце – закоренелом язычнике Сапыре, отославшем сына, чтобы тот не увидел приехавшего в селение священника.

– Воду и мыло! – распорядился батюшка, узнав о случившемся.

Перетянув ногу Татира платком, чтобы яд перестал распространяться, он обмыл её, а потом припал к ранке губами. Спутник отца Макария, алтаец Василий, воскликнул:

– Абыз, если ты проглотишь яд, то умрёшь!

Но вот уже батюшка сплёвывает яд, а потом комментирует, чтобы успокоить ребёнка:

– Чуточку больно. Потерпи. Вот и кровь пошла, слава Богу!

Попросил Василия смешать масло с камфорой и, помазав ногу, наложил повязку, а потом велел укутать ребёнка и напоить сладким чаем, чтобы он пропотел. Наутро опухоль спала.

– Спасибо тебе, абыз, – сказал на прощание Сапыр, хотя слова давались ему с трудом. – И прости. Когда сын выздоровеет, мы навестим тебя.

Это была победа, одна из тысяч важнейших. Наивно думать, что шаманы и старейшины-зайсаны бездействовали, что язычество уступало Алтай христианам. На Чулымшане – притоке Телецкого озера – начались гонения, замучили женщину-христианку. Это была война. Но прошли годы, и отец Макарий основал в этих местах Телецкий монастырь. Так он преображал мир.

На Алтае (фото: svyatye.online)

По географическим картам можно в одно мгновение перебежать от города в город на пятьсот вёрст, но переехать на лошадях нужно пять или десять суток, много потрудиться, побеспокоиться. Так от суеты до истинной христианской жизни, от мира ко Христу по книгам скоро можно дойти; но делом пройти – ох как тяжело! Придётся и остановиться, сесть на мель, не раз вздохнуть, прослезиться, не раз сказать: “Господи, помоги!”».

Митрополит Макарий (Невский)

* * *

Все местные наречия изучены, на каждом отец Макарий говорит свободно. Вместе с Михаилом Чевалковым они начинают переводить одну книгу за другой, среди них: Литургия святителя Иоанна Златоуста, Священная история Нового Завета и многое другое. Создаётся и основа обучения – русско-алтайский букварь.

Иногда не в силах подобрать нужное слово, отец Макарий отправляется в дорогу. Говорит с людьми, чтобы понять, как сделать так, чтобы слово дошло до сердца. Подобно Стефану Пермскому, батюшка бесценной нитью вплетал в православную культуру всё сокровенное, истинное, что имел народ, который он пришёл крестить.

Чтобы издать переводы, батюшка отправился в Петербург, а на обратном пути надолго остановился в Казани, где профессор Николай Иванович Ильминский создавал в то время школы для православных татар – кряшенов. Опыт, необходимый для Алтая как воздух. Будучи большим любителем церковного пения, отец Макарий научил местных прихожан петь хором на родномязыке «Царю Небесный», «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», и на Пасху 1869 года батюшка впервые совершил литургию на татарском языке. (В 2019 году в Казани прошли торжества в честь 150-летия этого события.)

Вернувшись на Алтай, о. Макарий основал в Чопоше училище на семьдесят человек с общежитием. Через два года воспитанники показали столь выдающиеся успехи, что посетивший их томский губернатор Андрей Петрович Супруненко пришёл в полный восторг, исхлопотав у министра просвещения для отца Макария орден святой Анны.

Но как ни радовались православные алтайцы, они не были столь наивны, чтобы не понимать, как устроена жизнь в империи. Их любимый батюшка приобретал всероссийскую известность, а значит – недолго ему быть с ними. Согласия никто не спросит ни у них, ни у него.

Архиерей

Когда пришла весть о переводе отца Макария из Чопоша в Улалу, столицу Алтайской миссии (ныне Горно-Алтайск), одна из прихожанок заплакала, а потом запела: «Везде беды, везде напасти». Вскоре вся община плакала и пела.

Пропустим ту часть истории святого, когда он стал помощником начальника Миссии, а затем и сам её возглавил, как и посвящение во епископы Бийские. Бийск запомнился тем, что недоброжелатели сожгли дом, где жил владыка. Биографы иногда винят староверов, но Бог весть, кто это сделал. Из огня и дыма епископ появился с антиминсом, Евангелием и Чашей для Святых Даров в руках – всё, что сумел спасти.

Горный Алтай он, конечно, не забывал, устраивая там новые школы числом около шестидесяти. Улалинская женская община для новокрещёных его стараниями превратилась в монашескую – его любимое детище. Интересная подробность. Когда владыка стал святителем Московским, недоброжелатели обвиняли его, в числе прочего, в симонии – это когда назначения священнические совершаются небезвозмездно. При этом даже противникам не приходило в голову, что владыка хоть копейку мог взять на свои личные нужды. Всё прямым ходом шло на Алтай для монастырей, училищ и школ, на поддержку бедных общин.

В мае 1891 года последовало новое назначение – на этот раз в Томск. Многообразна была его благотворительная деятельность. Особенно радовался владыка созданию Общества защиты женщин «Пчельник» и приюту при нём, где получали помощь пожилые жительницы края. Такой же приют был устроен для детей, а для остальных – Дом трудолюбия.

Но повышение, как обычно, не радовало. Он не хотел уезжать из Чемалы в Улалу, из Улалы – в Бийск, про Томск и говорить нечего. В ином аиле было лишь несколько православных, они были подобны первохристианам – а что же Томск?

Картины, описанные епископом Макарием, дают ответ, как Россия пришла к катастрофе 1917 года.

«Посмотрим, – говорит он, – на наши нравы… Пойдём, для примера, в навечерия праздников и дней воскресных в храмы и посмотрим: кто там есть? Кто эти вечерние богомольцы? Почти исключительно служители Церкви, женщины, хранительницы веры, и малая часть мужской половины из среды простого народа.

Где же тот непростой народ, который составляет верхние слои общества? Он отсутствует: одни из них остаются дома, другие в местах увеселений: театре, маскараде, на танцевальном вечере. Там будут они до утра, и это у них называется отдыхом.

Пойдём утром к литургии и увидим почти то же самое, с той разницей, что в храмах простого народа побольше. Но из верхних и даже средних слоёв общества почти никого».

Так распадалась связь между народом и теми, кто должен был вести его, просвещать, устраивать его жизнь.

* * *

Дыхание грядущих бедствий ощущали многие, но немногие – с такой ясностью, как владыка Макарий. Революция 1905 года не застала его врасплох. «Мы переживаем смутные времена, – с горечью обращается он к пастве. – Бывали на Руси лихолетия, но тогда было не так худо, как теперь. Тогда были все за Бога, все желали знать, что Ему угодно; а теперь не то. Тогда были за царя. Теперь опять не то. Теперь слышатся голоса хульные на Бога и замыслы против Помазанника Его». Вокруг вражда и разделение, а впереди – порабощение и истребление.

«Не сами ли мы иногда бываем виноваты, что люди не могут подойти к нам, ибо они чувствуют, что наше сердце не лежит к ним. Кто тут виноват? Бывают виноваты обе стороны. Но мы, духом жить мнящиеся, не более ли будем виновны, что слишком себе верим, о себе думаем, не давая в сердце места другим? Причина разъединения с людьми есть излишнее любление себя и всего, что нам принадлежит».

Митрополит Макарий (Невский)

Кровавые дни

На кого же опереться? Увы, глубоко разочаровала владыку и та часть общества, на которую возлагались особые надежды. Под масками патриотов бушевали такие страсти, что впору было отчитывать от беснования.

Осенью 1905 года Томск оказался парализован по вине революционеров. Не работали железная дорога, телеграф, не выходили газеты. Революционеры собирали деньги на оружие. В один из дней бунтовщики ворвались в мужскую гимназию, выломав двери, и предавались другим бесчинствам, пока их не разогнали солдаты и казаки. Вмешательство военных возмутило городского голову, предложившего создать вместо полиции милицию, передав ей охрану порядка. Набрали человек триста желающих, в том числе боевиков-революционеров, подобных волкам в овчарне.

Да только на всякую силу найдётся другая. Утром 20 октября огромная толпа противников революции – ремесленников, ломовых извозчиков, рабочих – вышла на улицы с хоругвями и царскими портретами. Подошли к архиерейскому дому с просьбой отслужить молебен, но владыка Макарий отказал. Он не знал тогда, что эти люди, ревностно кладущие крестное знамение, убили по дороге трёх человек, но что-то почувствовал. Увещевая не развязывать усобицы, владыка благословил толпу на доброе, вот только доброе она понимала по-своему, особенно после того, как раздались выстрелы со стороны так называемых милиционеров-дружинников.

Разогнать стрелявших попытались несколько рот солдат и казачья сотня, которых вызвал поздно опомнившийся губернатор. Но мнимые милиционеры лишь отступили, спрятавшись в здании Железнодорожного управления. Там же находилось несколько сот железнодорожных служащих, некоторые с жёнами и детьми. В тот день выдавалась зарплата. А по соседству, в городском театре, собралось к этому моменту не меньше тысячи революционно настроенных горожан и просто любопытных. «Только я вошёл в театр, – рассказывал один из участников событий, – слышу, кричат: “Долой самодержавие!” Что, думаю, тут такое? Потом слышу, говорят: “Нам здесь, в театре, тесно, надо перейти в собор. Макашка нас, конечно, туда не пустит, но мы его проведём по городу за бороду при колокольном звоне”».

Макашкой безбожники называли владыку Макария.

Для противников революции все собравшиеся в этих зданиях были врагами. Патриоты всё более превращались в погромщиков. Они подожгли Управление железной дороги, откуда огонь перекинулся на театр. Когда приехали пожарные, их принялись избивать и рубить топорами рукава для подачи воды. Людей, выбегавших из объятых огнём зданий, убивали на месте гирями, ножами, палками. Трупы убитых были обобраны до нитки.

Но и это был ещё не конец. Разъярённая толпа, вкусившая крови, двинулась к резиденции губернатора, с балкона которой епископ Макарий более часа уговаривал погромщиков отойти от «дела, противного заповеди Христовой и позорящего имя христианское», успокоиться и разойтись. Келейник владыки вспоминал: «Преосвященный подходит к толпе с увещеваниями, но на убеждения его отвечают или молчанием, или выражением стыдливости за свои преступные дела. Когда он останавливался у окна, через которое выносились вещи, грабившие переходили к другому окну, когда владыка переходил к этому, они возвращались к первому или к дверям. Так без успеха принуждён был святитель вернуться с места погрома».

В последующие дни владыка совершал отпевания, призывал томское купечество помочь пострадавшим. Тем временем в столицах, в том числе в газетах, поносили его имя как человека, который был чуть ли не духовным вождём убийц. Проклинали одного из немногих, кто встал между враждующими сторонами.

Москва

Первопрестольная неласково встретила в 1912 году своего нового святителя. Люди учёные, люди знатные, люди богатые, маститые протоиереи, мечтавшие об обновлении Церкви, – все они были в полнейшем недоумении. Как мог оказаться на Московской кафедре этот человек? Да, его знали как апостола Алтая, но одно дело – проповедовать в нищих селениях, обращая неграмотных язычников, другое – столица, где простота хуже воровства. Можно было услышать: «Какой старый и непредставительный митрополит – не в столице бы ему быть».

Он так и не окончил Духовную академию (при этом был прекрасно образован). Между тем имелось множество весьма достойных архиереев, защитивших не только кандидатские, но и докторские диссертации, умевших говорить на равных с министрами, губернаторами, религиозными философами и почтеннейшими жёнами, живо интересующимися религией. Главным кандидатом был митрополит Антоний (Храповицкий) – человек выдающийся и консервативно настроенный. Император Николай Александрович, похоже, склонялся к выбору в его пользу, но вдруг назвал совсем другое имя. Мы не знаем точно, почему так произошло, но царь давно уже восхищался миссионерским подвигом святителя, видел в нём подлинно христианскую родственную душу.

* * *

Понятно, что человек, который вырос в самой патриархальной обстановке, имел свои представления о мире, более подходящие для древних времён.

Случались с ним на этой почве истории по-своему забавные. Как-то, уже после изгнания владыки из Москвы в Угрешский монастырь, кажется летом 17-го, прибыла к нему на пароходе какая-то экскурсия, состоявшая из нарядных дам в модных шляпках. Подошли к митрополиту за благословением. «Что вам надо от меня? – сурово спросил святитель. – Получить благословение? Тогда подходите, как подобает. Что же вы все раздетые? Откуда такое? Неужели на Руси Православной живёте? Где ты, Русь Святая, где твой национальный скромный костюм? Как всё было прежде прилично! Я не могу вас благословить».

Представьте, как одевались женщины в то время, чтобы оценить ошеломление путешественниц: по нашим меркам более чем скромно – никаких брюк, непокрытых голов, платьев не то что выше колен, а выше щиколоток.

Понятно, что для Москвы это всё было несколько неожиданно. Но было немало и тех, кто митрополита Макария принял и понял, – это были люди из самых разных слоёв общества. Например, любил он навещать обитель святой княгини Елизаветы Фёдоровны. Там же, в Первопрестольной, владыка обрёл ученика – епископа Арсения (Жадановского), будущего мученика.

* * *

Господь укреплял его. Несколько лет, ещё со времён святительства в Томске, владыку Макария мучила экзема на ногах. Лекарства успокаивали зуд, но не более того. Так продолжалось до 20 декабря 1913 года. В тот день митрополит Макарий, приехав в Петербург по какой-то надобности, был приглашён служить литургию на гробнице недавно почившего друга – отца Иоанна Кронштадтского.

«После обедни по обычаю была отслужена панихида у гробницы почившего, – вспоминал он. – Я просил исцеления. С того же дня началось и моё освобождение от мучительного недуга. Весь день тот не чувствовал зуда; ночь так же прошла спокойно, не потребовалось мази, на следующий день то же. Тогда мне понятно стало, что со мной совершилось чудо милости Божией, по молитвам того, кто ещё при жизни прославился как чудотворец… Все склянки, банки из-под лекарств, бинты и прочее остаются теперь лишь как памятники тех телесных страданий, от которых я был избавлен по молитвам отца Иоанна. Сему верю и исповедую, славя Бога, дивного во святых Своих».

* * *

Ещё в Томске владыка призывал духовенство: «Объединимся и будем врачевать, исправлять друг друга. Возвратимся к старым добрым временам… Пусть объединятся около пастыря сперва хотя бы два или три человека. Эти привлекут ещё столько же; пусть постепенно растёт эта дружина, пока все прихожане станут действительными, живыми членами прихода».

Это была его заветная мечта – начать массовую катехизацию русского народа, крещёного, но едва-едва воцерковлённого. С первых дней в Москве митрополит Макарий начал прививать пастве любовь к пению вне богослужений. «Наш русский народ любит петь, – говорил он, – но, к сожалению, часто можно слышать безобразные, развращающие слух и сердце песни. Надо дать православным людям мелодии и слова к ним такие, которые умиляли бы и духовно настраивали их души». Среди прочего предлагал свои собственные стихи, к одному из которых в наше время написали музыку. Песня известная, но её нередко приписывают по ошибке святителю Николаю Сербскому, а порой и старцу Николаю (Гурьянову):

О Всепетая Дево вечная,
Дево чудная, Всесвятейшая!
Помощь скорая безпомощному,
Радость чудная безотрадному…

Раз за разом он обращался теперь уже к московским священникам, умоляя позаботиться о создании подлинно православных общин, но далеко не все услышали его призывы. Не выдержав, стал укорять их: «Многие пастыри небрежно относятся к своим пастырским обязанностям: некоторые редко совершают богослужения, особенно литургию, а иные хотя и служат в церкви, но весьма небрежно, неохотно, в храме так всё убого, уныло, что пасомые охладевают к вере и перестают посещать богослужения».

Семена, посеянные владыкой Макарием, взошли лишь после революции, когда православные москвичи смогли наконец очнуться – тысячи из них погибли за веру. Тут и оценила Москва по достоинству своего архипастыря – святителя Макария. Однако перед тем свершилось глубочайшее падение.

Изгнание из Первопрестольной

«Наше знамя, наша хоругвь – вера православная, Царь самодержавный и Русь единая, нераздельная. Умрём за это знамя, за эту хоругвь, но никому не отдадим их! В этом да поможет нам Бог!»

С такой позицией митрополит Макарий вступил в революционные дни. Понятно, что в феврале 1917-го на него набросились и будущие обновленцы, и все те, кто грезил, что Церковь наконец обретёт свободу. Забегали, вопия, какие-то воинственно настроенные иереи, никак себя не проявившие на церковной ниве, семинаристы, общественные деятели, вспомнившие о своём православии лишь для того, чтобы вмешаться в дела Церкви.

Вот только обвинить владыку было решительно не в чем. Он был бескорыстен, благочестив, а любовь к царю не противоречила ни церковным правилам, ни человеческим. Стали говорить, что немощен, пора на покой, но этого было мало. Тогда родилось ложное обвинение в связях с Распутиным, который считался в то время чуть ли не исчадьем ада. Но что можно было предъявить владыке на этот счёт? Только то, что Григорий его почитал, воскликнув как-то: «Не трожь, он святой!» Виделись они лишь однажды, когда Григорий Распутин нанёс Московскому святителю краткий визит.

Главным врагом владыки стал революционный обер-прокурор князь Львов – одна из самых неприятных фигур той эпохи. Когда святитель навестил Петербург, Львов с вооружённой охраной ворвался к нему на Троицкое подворье, потребовав подписать документ об уходе на покой. «Я сгною тебя в Петропавловской крепости, если будешь упорствовать!» – угрожал он. Пройдёт совсем немного времени, и Львов сам окажется в Петропавловке.

Вернуться в Москву, чтобы попрощаться с паствой, владыке не позволили. Изгнали сначала из Троице-Сергиевой Лавры, потом из Зосимовской пустыни, велев отправляться в Угрешский монастырь.

Будущий Патриарх Тихон, избранный Московским митрополитом, тяжело переживал происходящее и до самой смерти каялся, что согласился занять место владыки Макария. В журнале «Соборный разум» в 1918 году появилась статья о Святейшем Тихоне. Её автор Борис Царёвский был его учеником в семинарии, он вспоминал, как у них зашёл разговор о митрополите Макарии. Как случилось, что его вынудили покинуть Московскую кафедру?

– То-то все мы лакеи! – с горечью воскликнул святой Тихон. – Веками унижений приучены к покорности!

Митрополит Макарий в Николо-Угрешском монастыре. Фото не позже 1920 года (svyatye.online)

В последующие годы Патриарх не раз просил у владыки Макария его святительских молитв, а в августе 1924 года неожиданно сказал своему иподиакону:

– Еду в Угрешский монастырь к митрополиту Макарию. Поезжай и предупреди.

Когда приехал в обитель, было видно, что Первосвятитель сильно волнуется. Навстречу выкатили в колясочке больного митрополита, одетого в белый клобук. Патриарх поклонился старику до земли. Все, кто был рядом, спешно покинули комнату, а гость около полутора часов оставался у владыки Макария, что-то говорил, скорее всего просил прощения, и вышел успокоенным. Через полгода с небольшим Патриарха Тихона не стало.

С Патриархом Тихоном. Митрополит Макарий в белом клобуке (pravoslavnoe-duhovenstvo.ru)

Нападения чекистов

Владыка Макарий переписывался со многими своими духовными чадами, но почти всё было утрачено. Чудом сохранились его письма к духовной дочери Матроне, трудившейся сестрой милосердия. Её что-то мучило, и год за годом старец-архиерей боролся за неё, скорбя, но не отчаиваясь. Вот очень трогательное письмо от 30 июля 1908 года:

«Накануне как бы вещий сон указал мне на твоё состояние. Виделось, что коршун поймал голубку и летел, держа её в когтях. Я очень жалел об этом и как бы хотел спасти бедную. Почему-то этот сон мысль моя приложила к тебе, а особенно после того, как ты, вопреки намерению своему, не пришла принять последнее благословение. Получивши твоё письмо с чистосердечною исповедью, я много порадовался, что голубка не совсем ещё убита коршуном, что она борется с ним и, даст Бог, вырвется из когтей его. Борись, борись, дочь моя, борись, родная».

Особый интерес в этих письмах представляют рассказы митрополита Макария о жизни в Угрешской обители – о том, что закончился керосин, приходится жечь масло, что плохо с продуктами, но, слава Богу, москвичи выручают – привозят съестное на своих плечах. Вот ещё: «В монастырь наш приезжали комиссары из Москвы, делали обыск везде и у меня. Жалею, что увезли папки с деловыми бумагами, для них не нужными, а для меня очень дорогими, как заключающие дела старых лет, в том числе и дневники».

Это случилось 6 августа. В «Известиях» появилась статья, где рассказывалось, что на письменном столе митрополита нашли воззвание к православному народу по поводу расстрела Царской Семьи. В нём говорилось, что не стало верного сына Церкви и её милостивого покровителя. Нет больше того, которого некогда встречали радостно, как царя, подобно тому, как встречали Христа иудеи».

11 октября – новое нападение. Ворвались с револьверами, потребовав отдать деньги и ценности. За неимением оных один из чекистов надел на себя его митру и две панагии. Узнав об этом, Патриарх прислал другую митру. Налёты продолжались, пока не вмешался Ленин, распорядившись оставить 80-летнего митрополита в покое. Впрочем, официальных бандитов сменили уголовники, так что грабежи не прекращались.

Одно время владыка хотел покинуть Угрешу, найти более безопасное место, но во сне увидел свою мать. Она накинула крючки на все двери в доме, давая понять, что нужно остаться.

Райский уголок

Происходящее не прошло бесследно – митрополита Макария разбил частичный паралич. После болезни передвигаться он мог только на коляске, но внутренний огонь продолжал гореть. Вставая в половине пятого, молился, читал, что-то писал. В семь утра – литургия. Несколько раз в день совершал особое, продолжительное правило, в полночь – полунощницу, но и сон прерывался молитвой. По воскресным и праздничным дням служил в монастырском соборе, проповедовал, благословлял.

С радостью принимал гостей, которые приезжали порой целыми приходами, как это было с общиной отца Сергия Мечёва. Зимой гости ночевали у него в келье, где было теплее, чем в других комнатах. Старца пытались оберегать, вывешивая объявление: «Вход посторонним воспрещается». Но он этого не одобрял, укоряя: «Напрасно вы это делаете; разве не знаете и не чувствуете, что эти простые души служат мне теперь единственным утешением, без них я больше бы страдал».

Большим утешением для владыки стали дети, которых обитало в монастыре великое множество – всех возрастов, многие с родителями. Здесь же размещался Институт благородных девиц, а всё это называлось Трудовой коммуной, созданной при поддержке Дзержинского. Почему он помогал какое-то время сохранять этот православный островок – Бог весть. Возглавляла коммуну княгиня Ольга Серафимовна Дефендова (в тайном постриге Серафима), ближайшая сподвижница митрополита Макария.

«Дети очень любили старца, – вспоминал епископ Арсений (Ждановский), – и не боялись его: например, трёхлетние малютки говорили ему стишки и льнули к нему своей ангельской душой. Всё первое, лучшее дети несли Владыке: цветочек, травку, даже снежинку. Птичка, свечка, котёнок – всё перебывало у него на коленях, и он ласкал Божие создание своей святительской рукой». Как-то раз привели двух барашков с бантиками, которые забегали и заблеяли. Владыка был совершенно счастлив.

«Ничего больше не надо человеку»

Всё это не могло продолжаться долго – не те были времена. В 1922-м закрыли Институт благородных девиц, потом начали потихоньку разрушать остальное, а насельникам и митрополиту Макарию сказали, что в обители им места больше нет.

Незадолго до этого владыку навестил митрополит Пётр (Полянский), избранный на место почившего Патриарха Тихона. Приехал за благословением на принятие жребия. С почтением принял из рук старца-святителя белый клобук. Это была их последняя встреча. Вскоре арестуют священномученика Петра, не пройдёт и года, как не станет владыки Макария.

Получив уведомление об изгнании из Угреши, духовные чада подыскали ему место в селе Котельники, недалеко от станции Люберцы. Второго мая 1925 года пришло время отъезда. Увидев, как выносят его гроб, заранее приготовленный, владыка только-то и сказал: «А вот и он едет с нами, это хорошо. Ничего больше не надо человеку, кроме такого гробика, а мы всё суетимся».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска