Возвращение в Яранск

Некоторое время назад моя жена Елена побывала в командировке в Яранске, полюбив этот вятский городок. Надо сказать, я и сам к нему неравнодушен, тоже здесь гостил, только лет двадцать назад. Так вот, Елена во время поездки познакомилась и подружилась с Виталием Павловичем Балдиным – наиглавнейшим в прошлом врачом Яранского района. Как оказалось, он с детства рос при храме, а когда пришёл в советскую медицину, стал тайным христианином («Доктор Балдин», «Вера», № 975, 2025 г.). Ну как тайным? В таких случаях обычно все всё знают, но делают вид, что ни о чём не догадываются.

Они с сестрой Алевтиной дети христолюбивых родителей – Павла Георгиевича и Анны Яковлевны. Например, когда в соседней Каракше разбило параличом игумена Паисия (Панова), исповедника, прошедшего через лагеря, именно Балдины приняли его к себе и ухаживали за ним почти полтора десятка лет. Для многих пастырей, не только яранских, но и из соседних районов, эта семья стала опорой. Такое было среди первохристиан и возобновилось во время гонений минувшего века: «Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия».

И начал нас Виталий Павлович зазывать к себе в гости, как поедем в отпуск. Так мы и оказались в просторном доме гостеприимного доктора Балдина. На другой день, 7 июля, Виталий Павлович говорит:

– Сегодня у моей сестры Али день рождения, надо бы зайти.

Алевтина Павловна, сестра Виталия Павловича Балдина

– Да как же без подарка? – сомневаемся, но доктор нас уговорил.

Живёт Алевтина Павловна в родительском доме. Заходим, начинаем беседовать, и тут открывается, что никто, наверное, больше неё не знает о православной жизни Яранска за минувшие десятилетия. Как же мы в прошлый мой приезд разминулись?

На столе стоит миска, полная клубники.

– Ешьте, ешьте, – уговаривает Алевтина Павловна. – Когда ещё поедите такой свежей ягоды.

В былые времена

Говорим о разном.

– Владыка Хрисанф часто у нас бывал. Шестидесятилетие в Яранске отмечал, – вспоминает Алевтина Павловна.

– А пятидесятилетие праздновали в Кирове, – откликается Виталий Павлович. – Мы к нему тогда ездили.

Подсчитываю в уме. Балдин говорит про 1987-й. Это значит, что он был либо главврачом Яранской больницы, либо руководителем районного здравоохранения. А до окончания гонений оставался ещё год – это в столицах, на Вятке и того больше.

Голос Алевтины Павловны переносит нас в менее отдалённое прошлое, в 2004-й, когда владыка Хрисанф стал митрополитом.

– Он тогда опять был в Яранске. Спускается по лестнице из храма в новых одеяниях. Видит, что мы его ждём, спрашивает: «Ну как я смотрюсь?»

Смеёмся. Владыка любил пошутить.

– Алевтина Павловна, расскажите, каким был Яранск в годы вашей молодости, – прошу я.

– Фабрики были свои, заводы, народу много. Проводы зимы были торжественными – по столбам карабкались, на которых висели призы, костры жгли. За билетами в кино очередь стояла, ведь телевизоры мало кто имел. Храм один был на весь Яранск, и к нам приезжали ещё и из Шахуньи, и из Йошкар-Олы. Людей в праздники в церкви битком, все радостные, нарядные, друг друга приветствуют.

Аля и Виталий в детстве

– Как вы в первый раз в церковь пришли?

– Так с пелёнок мама носила нас, Успенский храм не закрывался у нас. Меня крестил отец Владимир. Наверное, настоятелем был, умер примерно в 1958-м, но точно не помню, как и фамилии. Кого ещё помню из детства? Отца Ардалиона Овчинникова, митрофорного протоиерея Павла Перминова, он 57 лет был в сане, умер в 1961 году.

После него стал отец Димитрий Любимов. Он дважды сидел в лагере, в общей сложности 13 лет. Умер в 1969-м. Очень эрудированный человек был, и голос красивый. Всё время просфоры мне выносил. С отцом моим дружил, и как-то раз батюшка уговорил папу стать помощником старосты. Но пробыл отец на этой должности недолго – года два. Хотя семья у нас была из восьми человек, на доме повесили доску: «Здесь живёт тунеядец Балдин Павел Георгиевич» – за то, что стал помощником старосты. Многих, кто в церковь ходил, притесняли, так что некоторые уехали из города. Мы, дети, учились в школе, и было очень неудобно, когда все останавливались и читали, что тут живёт тунеядец. И отец снова ушёл плотничать. Но о том, чтобы в церковь перестать ходить, не было, конечно, и речи.

В строгости нас родители не держали, воспитывали своим примером. Завтра, скажем, большой праздник и они собираются в церковь, но нас не неволят, не говорят: «Пойдёмте!» Но мы, дети, собирались и тоже шли. Батюшки нас хорошо встречали – детей-то немного ходило, меньше десяти, из них мы трое с Виталием и вторым моим братом Колей. На клирос нас ставили записки поминальные читать.

Родители не ругали, но если получали тройку, мама нам с Колей говорила: «Гулять не пойдёте». Если весёлые идём из школы, значит, всё хорошо, а если с тройкой – сидеть нам дома. Ни разу не слышали, чтобы папа с мамой ссорились. Я маме потом сказала, что это удивительно. Она ответила: «Ссорились, но только когда вы не слышали и не видели».

После школы я поступила в строительный техникум в Йошкар-Оле. Жила на квартире, на танцы или на какие-то вечера не ходила. Вдвоём с подругой – она потом стала матушкой – по праздникам ходили в церковь в Семёновке, единственную на весь город. Но чаще ездила в наш Успенский храм в Яранске, когда отпускали с учёбы. Работала потом нормировщицей, экономистом. Начальство в храм ходить не мешало – мне везло на руководителей.

– Можно подробнее об отцах того времени?

– С отцом Дмитрием сослужил отец Ардалион Овчинников, тоже митрофорный протоиерей. Очень любознательный. Помню его с тросточкой, в шляпе, в очках, в длинном пальто, из-под которого был виден подрясник. Где что строилось – шёл смотреть. У него была очень большая библиотека, и весь город брал читать у него книги, и светские, и духовные. Одна знакомая учительница мне говорила: «Я такого эрудированного человека никогда не встречала». Она была нецерковным человеком, но отца Ардалиона чтила, рассказывала, какой он был вежливый, доброжелательный. Умер он в 1965 году, когда ему было 88 лет.

Отца Ардалиона сменил отец Николай Гурец. Он был последним, кто долго у нас служил, после стали часто меняться. Был сиротой, которого встретил ещё пареньком где-то на Украине отец Паисий (Панов), служивший в Каракше – километрах в тридцати от Яранска. Отправил его учиться в Одесскую семинарию, потом позвал в нашу епархию. Отец Николай запомнился тем, что любил рыбалку: глядишь, опять на реку с удочкой идёт. Простой, добродушный человек. Кто-нибудь из женщин спросит: «Батюшка, а почему вы мне просфорку не вынесли?» «А тебе надо, что ли? – спросит удивлённо. – Сейчас вынесу».

– На могилу преподобного Матфея Яранского вам ходить не мешали?

– Ой, что там было! Каждую организацию обязали дежурить на могилке, не пускать людей. Когда поднимали останки, нашли два комка извести, метр в обхвате каждый, – власти хотели, чтобы она гроб изъела. Заливали нечистотами и бетоном, но так ничего сделать и не смогли. А десять лет назад мы обрели мощи и перенесли их в Троицкий собор. Одна женщина, работавшая судебным приставом, как-то спросила нас: «Прихожу обычно в храм рано, ещё до службы, и день за днём чувствую сильное благоухание. Что это значит?» «Это мощи отца Матфея», – объясняем ей.

Тут Виталий Павлович вступает в разговор:

– Хочу сказать о помощи отца Матфея. Я разговаривал как-то с Анатолием Михайловичем – он в иконной лавке работает. У него был облитерирующий эндартериит – заболевание мелких артерий в конечностях, которое обычно заканчивается ампутацией. Мне не раз приходилось такие операции проводить. А он вылечился и даже прошёл полпути Матфеевского крестного хода.

– Это сколько километров?

– Весь путь, от кельи преподобного в деревне Ершово до Яранска, около шестидесяти.

– А в моей жизни чудес не было, – говорит Алевтина Павловна. – Но всегда чувствовала, что я под защитой. Мама перекрестит, благословит – и ничего не страшно, без оглядки живёшь.

С детства монах

Перед тем как отправиться в гости к Алевтине Павловне, мы побывали в храме, на могилке архимандрита Панкратия (Нагибина – 1961–2021). Два десятка лет уже пытаюсь о нём разузнать, но безуспешно. Есть такие люди – сокровенные, но у всякого, кто знал батюшку, светлеют лица, когда вспоминают о нём. Народ на его могилку всё идёт и идёт. Давно заметил, что не во всех, но во многих селениях Русского Севера, особенно там, где храмы никогда не закрывались, есть свой тайный Собор непрославленных святых. Тридцать лет слушаю рассказы о них, так похожие на жития, – порой подробные, порой совсем короткие.

Отец Панкратий (Нагибин)

* * *

Алевтина Павловна рассказывает об отце Панкратии:

– Он с детства монах. На велосипед не садился, купаться не ходил, о танцах и говорить нечего. Церковь, школа и дом – вот три места, где его обычно можно было застать. Ездил на олимпиады в Киров от школы – и по математике, и по физике, и по литературе. Учился всегда, даже в последние годы жизни, когда начал изучать китайский.

В школе нас с братьями не донимали, Господь миловал, учителя относились благожелательно. А вот Нагибиным – Александру, будущему отцу Панкратию, и Жене, он сейчас отец Евгений, – доставалось изрядно, не повезло им с преподавателями. Одно время в класс не пускали, требовали отречься от Бога. Их маму, тётю Клаву, и на работе осуждали, и вызывали в Серый дом – прорабатывали. Хотели лишить материнства, даже в газете «Знамя коммунизма» статья появилась о том, что нужно вырвать детей из когтей мракобесия.

После школы Александр стал пономарить, а потом и алтарничать. Поступил в семинарию, где его сразу перевели на третий курс. После учёбы митрополит Евгений (Решетников), сейчас Таллинский и Эстонский, взял его к себе секретарём в Ставрополь. Пожил там и вернулся в родные края. Сначала служил в Уртме, потом в Кирове в монастыре, а когда умер наш настоятель, отец Макарий (Коробейников), староста Лидия Михайловна Пепенина стала просить в епархии: «Дайте нам монаха сюда».

Хотели отца Тихона (Меркушева) прислать, но он уже начал строить церковь в Омутнинске, и тогда владыка Хрисанф отправил к нам отца Панкратия.

Образован был так, что с любым вопросом, хоть светским, хоть церковным, можно было подойти и получить развёрнутый ответ. Женщины, собиравшиеся на исповедь, сначала сомневались: что может знать монах о мирской жизни? Но он так хорошо им отвечал, что уходили они окрылённые. Всегда служил тихонечко, ни на кого голоса не повысит, а только улыбнётся – и как-то всё сразу вставало на своё место. В Троицком храме, бывало, соберёмся на праздник – все церковные работники, от техслужащих и бухгалтеров до священников, и отец Панкратий тут же, только в уголке. Никогда не видели, чтобы он на кого-то был обижен, хотя поводов хватало.

Удивительно было его отношение к маме – Клавдии Ивановне. Всегда: «Мамочка, мамочка». Если с чем не согласен, скажет ласково: «Мамочка, что ты такое говоришь?», «Ну, мамочка, ладно». Вспоминается, как ей исполнилось сто лет и кто-то подарил на юбилей платочек. Она надела, а батюшка восхитился: «Ой, мамочка, ты как куколка! Дай я тебя сфотографирую!» Если они из церкви вместе шли, то обязательно под ручку. А если Клавдия Ивановна оставалась дома, то отец Панкратий на паперть выйдет после службы и звонит: «Мамочка, я иду», – а ведь ему до дома было три шага. Когда он заболел, мы с Клавдией Ивановной поехали в Киров его навестить. Побыли с ним, потом решили в магазин сходить, а батюшка просит: «Мамочка, ты посиди ещё, я хоть на тебя посмотрю».

* * *

Спустя какое-то время попросил рассказать об отце Панкратии Зинаиду Чернову, в прошлом директора швейной фабрики:

– Батюшку очень люблю. Знаю, что он жив во Христе и слышит нас, видит. Хожу на могилку, кланяюсь ему, прошу помощи. Мои родители дружили с Клавдией Ивановной и Евгением Ивановичем – родителями отца Панкратия. Перед глазами сценка: они сидят перед Троицким собором на лавочке, улыбаются, смеются, разговаривают. Оттого и я люблю там бывать.

Могила отца Панкратия

Они всей семьёй очень много сделали и для Церкви, и для меня лично. Матушка Клавдия – я матушкой её звала – давала мне книги, и печатные, и рукописные. Литературы было мало, самое важное переписывали. Особенно помню молитву, переписанную от руки: «От меня это было» – вы её, конечно, знаете. Матушка рассказывала, как в старые времена, до войны, дежурили в Успенском соборе по очереди, чтобы его не захватили обновленцы. Потом боролись за Троицкий собор – тоже сторожили. Матушка шила облачения и покровцы для церкви, а Евгений Иванович, как столяр, делал полки, аналои.

Клавдия Ивановна в советское время не раз говорила, что времена гонений закончатся, потому что Господь всемогущ. Ещё повторяла: «Придёт время, батюшка Матфей выйдет и будет нам помогать. И сейчас помогает, а потом вообще в Троицкий перейдёт. Он обещал. Молитесь и просите». Он и пришёл после обретения мощей.

Светильник

Яранску посчастливилось иметь во времена гонений удивительных пастырей. Почти все побывали в лагерях. Жаль, что мало осталось тех, кто может о них рассказать, да и образ жизни батюшек был такой, что внимание к себе они старались не привлекать.

– Матушку Эмилию спрашивали, – поясняет Алевтина Павловна, – что помнит про батюшек. А она в ответ: «Пришли, помолились, ушли. Что мы знаем? Ничего не знаем, только то, что батюшки были светильниками для нас». Таким был и отец Авель. Приехала женщина в Киево-Печерскую лавру, а ей там монах говорит: «Вы зачем приехали? У вас же там свой есть второй Серафим – отец Авель». Народу к нему приходило много, все спрашивали, как жить, и ни один – как спастись.

Когда отец Авель (Матишин) сидел в лагере десять лет, над ним начальник очень издевался – злой был человек. После освобождения батюшка задумался, куда ехать. А когда он был в заключении, познакомился с православной женщиной из Яранска, которая предложила: «Поехали к нам». И он жил потом у неё и её сестёр. Фамилию не помню, а звали их Таисия, Зина, Анастасия.

Батюшка был прозорлив. Одна женщина сильно болела, и он ей сказал: «Возьмите земельки с могилки отца Матфея. Мажьтесь, и у вас всё пройдёт». Она и правда скоро поправилась. Тётю Клаву – маму отцов Панкратия и Евгения – вызвали как-то в Серый дом, в райком, требовать отчёта, зачем детей в церковь водит. Она к батюшке: «Отец Авель, благословите». А он: «Иди-иди, ничего тебе не будет». И её отпустили, даже не дослушав. Одна монахиня вспоминала, как пришла к отцу Авелю бабушка, привела двух внучек. Одной он сказал: «Будешь благотворительницей», а другой: «Будешь блудницей». Первая ушла в монастырь, другая вышла замуж, родила детей. Пришла к батюшке, спрашивает: «Почему вы сказали, что я буду блудницей? Мы живём хорошо. Мужу не изменяю». «А как воспитала детей? – говорит отец Авель. – Они живут блудно, невенчанными». Ещё одна история. Вы ведь знаете Таню Шамшурову, писали про неё в «Вере», когда в прошлый раз у нас побывали, она сейчас монахиня Нина. Так вот, мама у неё заболела, когда была в положении. Ей предлагали сделать аборт, а батюшка говорит: «Нет-нет, всё будет хорошо, богатыря родишь». И родился Саша – четыре с лишним килограмма.

Многие к батюшке ходили. В последние годы его жизни уполномоченный по делам религии запрещал батюшке заходить в алтарь – разрешено было это только двум штатным священникам. Вот и с отцом Авелем так: он приходил на службу и стоял возле лесенки, по которой поднимались, чтобы зажечь свечи на паникадиле. Электричества в храме не было, поэтому служили при свечах. И всегда его можно было там видеть, лишённого возможности служить.

* * *

Мне понравились строки из прошения отца Авеля, тогда ещё мирянина, упорно избегавшего женитьбы, о поступлении трудником в Киевскую лавру: «Имею желание трудиться в Святой Киево-Печерской Успенской Лавре ради спасения своей души». Это случилось в июне 1917-го.

В монашество был пострижен в 1923-м, исполняя послушание в лаврской братской больнице. Там он стал помощником игумена Ферапонта, лечившего травами, которые сам же и собирал. «У его калитки около братской больнички, – вспоминал архиепископ Леонтий (Филиппович), – всегда были толпы людей, главным образом крестьян. Лечил он безвозмездно. Отец Ферапонт подобрал себе и помощников по сердцу и по святой жизни: монахов Товию, на ногу кривого (Бойко), и Авеля».

Впоследствии батюшка стал келейником священномученика Вячеслава (Шкурко). Вместе с владыкой в 1936-м и оказался в Яранске. Уже на следующий год их арестовали. Второй срок получил в 1947-м. В Дубровлаге познакомился с двумя известнейшими архипастырями Русской Церкви – епископом Афанасием (Сахаровым) и митрополитом Нестором (Анисимовым), называвшим батюшку «смиреннейший Авель». После освобождения вернулся в Яранск, где оставался до самой смерти.

* * *

– К Богу он отошёл в 1967 году, на Сретенье, – говорит Алевтина Павловна. – Через всю жизнь у него шёл этот праздник. В тюрьму посадили, выпустили, умер – всё на Сретенье или накануне.

Незадолго до этого моя мама стряпала, а я ей говорю: «Батюшка умрёт, а у меня даже фотографии его нет». Пришла мысль и ушла. Спустя несколько дней мама к нему заходит, а он: «Ой, Аннушка, неужели тебе всё ещё надо фотографию?» «Я тут и села», – рассказывала мама. «Зина, принеси фотографию», – попросил отец Авель у келейницы.

Архимандрит Авель (Матишин)

В последний раз я была у него на свой день ангела. Мама тогда подарила мне красные туфельки. Захожу. Батюшка меня не видит, но говорит: «Ой, Алечка, ты в новых красных туфельках пришла. Маме скажи, чтобы купила тебе беленькие или жёлтенькие, а красные больше не надо, это мы кровь Христову на ногах носим».

Когда умирал, сказал: «Вы меня похороните на новом кладбище». «Нет, – ему говорят, – мы тебя рядом с отцом Матфеем похороним». А он: «Нет, на новом кладбище, на горке». Может, и хотели ослушаться, но власти сказали: «Хороните на новом кладбище». Предсказал, выходит. Зоя Александровна Звягина пришла к нему накануне смерти, а он ей: «Скоро-скоро я уйду, меня Невестушка ждёт», – так он Матерь Божию называл.

Когда ушёл, солнце играло как на Пасху. Зима, а солнце играет как весеннее. И голуби провожали, стая голубей, от дома до церкви, от церкви до кладбища. Он очень любил их кормить. Был мороз, но легко копалось.

«Не унывал и другим не давал»

– Четырнадцать лет у нас дома жил отец Паисий (Панов). Его парализовало на Воздвижение Креста Господня, когда он служил в Каракше. Привезли к нам.

Три раза сидел в лагере, один раз с отцом Иоанном (Крестьянкиным), с которым они были очень дружны. Вспоминал: «Погонят нас, бывало, а мы полотенчико повесим на плечо и, пока идём, друг у друга исповедуемся. Где-нибудь отойдём с дороги, прочитаем разрешительную молитву и дальше идём». Отец Иоанн батюшку не забывал, присылал посылочки до последнего, пока был жив.

Игумен Паисий (Панов)

Служить отец Паисий не мог, рука и нога плохо двигались, но людей принимал. Наша прихожанка Зоя Михайловна вспоминала, как решила поехать в Сергиев Посад, он тогда Загорском назывался. В жизни нигде не бывала, даже поездов не видела, переживала. «Батюшка, благословите», – просит. А он: «Езжай, езжай. Как птичка слетаешь», – успокаивал. И правда, очень хорошо съездила.

Сначала батюшка был бездвижен, потом тихонечко стал вставать, на колясочке мы его возили, а зимой на саночках.

– И вы возили?

– Возила, – смеётся Алевтина Павловна. – Но обычно мама с папой. А потом он потихонечку стал ходить сам, под ручку, и начал принимать в храме исповедь. «Батюшка, – просила его мама, – расскажите, как вы жили в Пророчицком монастыре». Это наша Яранская обитель, где преподобный Матфей подвизался.

«Даже из ограды не хотелось выходить, – отвечал отец Паисий. – Там совсем другой воздух».

Рассказывал, как идёт, бывало, а отец Матфей увидит его, подзывает: «Павлик, пойдём книжечку почитаем». Или помолиться вместе приглашал. Павел – мирское имя отца Паисия. В монастырь совсем молоденьким пришёл. Вспоминал, что святой Матфей очень любил служить ранние службы. Ещё и хор не успевал собраться, и света нет, а он уже идёт в больших-больших валенках – у него ноги болели – и всем кланяется, кого встречал. Очень не любил пустые разговоры, любопытство. Кроме преподобного, был близок с отцом Иоасафом (Сычёвым), тоже был человек очень высокой жизни, и отцом Николаем (Черных).

Когда монастырь закрыли, отец Паисий подвизался где-то в наших краях. С ним жили племянники-сиротки Миша и Сергей. Во время арестов отца Паисия их тоже не оставляли в покое: вызовут в сельсовет и начинают допрашивать в темноте. Только на столе немного света и видны руки, которые ходят по столу, чтобы наводить ужас на ребят, и голоса слышны…

* * *

Согласно сведениям яранского краеведа Юрия Ерошкина, Павел Иванович Панов родился в 1901 году в деревне Мар-Патья Санчурской волости, в крестьянской семье. В тринадцать лет, оставшись сиротой, воспитывался у благочестивых тёток – Марии и Татианы. Пел и читал на клиросе. Окончив церковно-приходскую школу, жил крестьянским трудом, но при любой возможности отправлялся послушничать в Яранский Иоанно-Пророчицкий монастырь, где освоил клиросное пение, швейное и ткацкое дело, научился печь просфоры. Это потом пригодилось ему во время гонений.

В монашество был пострижен в 1928 году, а уже через несколько месяцев его арестовали за «контрреволюционную деятельность». Вины не признал, ответив следователям: «Жил я и знал только одну церковь да книги церковного содержания. Никогда не вёл никакой антисоветской агитации, не замечал этого и за другими монахами нашего монастыря». Первый срок – три года – отбывал в Карелии.

Осенью 1937 года батюшка был переведён в приход села Сухоречье Санчурского района. К лету храм закрыли, а главную храмовую икону отвезли в Йошкар-Олу, где разрубили топором. С этого начались скитания отца Паисия. Поначалу работал на лесопильном заводе, потом странствовал по Вятскому югу и Марийской республике. Второй раз арестовали его в Санчурске в 1945-м, приговорив к десяти годам, но вскоре выпустили по амнистии. Следующий арест последовал в 1950-м. На этот раз – за отказ доносить на прихожан. Как сказал оперуполномоченный НКВД, «кто не с нами, тот против нас». И снова дали срок десять лет. В одном из лагерей сдружился с отцом Иоанном (Крестьянкиным). Вспоминал о нём: «Готов был прийти на помощь по первому зову, не унывал и другим не давал, всё умел делать, всем помогал».

После освобождения в 1955-м батюшка был возведён в игумены и спустя какое-то время определён в яранское село Каракшу, где и служил, пока мог стоять на ногах, любимый прихожанами и духовными чадами из других селений. Скончался 15 января 1986 года.

* * *

– Когда у меня на работе были неприятности, – продолжает Алевтина Павловна, – приду, бывало, домой, а отец Паисий спрашивает: «Алечка, как у тебя дела?» «Батюшка, всё хорошо», – отвечаю. А он чуть погодя снова спросит. И так хоть пять раз – пока не расскажу, что случилось. Когда с мамой иной раз поругаемся, батюшка отвернётся к стенке и со мной не разговаривает. Подойду, спрошу что-нибудь, но он меня как будто не видит и не слышит, пока с мамой не помирюсь.

Пасхальные качели

Я спросил Алевтину Павловну о самом счастливом дне в детстве.

– Каждый день был счастливым, родители нас очень любили. Папа валенки скатает, мама носочки свяжет. На Пасху качели делали, и ребятишки со всей улицы к нам приходили качаться. Дедушка верёвки плёл, папа с братом своим, дядей Толей, остальное ладили. Потом качели подвешивали к дереву.

– Вот же они, на фотографии! – восклицаю я. – Только дерева не видно, словно в воздухе висят.

Пасхальные качели. Алевтина стоит второй

– Было дерево, – смеётся моя собеседница, – высокий тополь.

Выходим из дома. Перед глазами Троицкий храм, дальше – Успенский, плывут по огромному вятскому небу.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска