Галина ЗАХАРОВА

Изображение: flectone.ru

На душе Ани было до того муторно – сил нет терпеть. Ничего не хотелось. Может, в храме полегчает?

У столика с записками присела, достала ручку. Позади раздался незнакомый старческий голосок. Не хотелось оборачиваться. И вдруг девушка вздрогнула от слов, обращённых к ней: «А можно, доча, за тебя помолиться?» Обернулась: самая что ни на есть русская бабушка, очень старенькая, словно выкопанная из далёкого прошлого. Старомодное мешковатое пальто на ватине с единственной пуговицей, болтающейся на нитке. На голове шерстяной коричневый платок с длинными кистями поверх жёлтого, закрывающего лоб. Лицо доброе, светлое, глаза синие, нос картошкой.

Окая, старушка говорила Ане:

– А я как приехала, дак скорей в церковь. Вот книжечку с собой ношу.

Она засунула руку глубоко в карман и с озабоченным по-детски видом долго там что-то нащупывала. Наконец вытащила из полиэтиленового пакета тетрадку – на зелёной обложке Аня успела прочесть: «Орфографический словарик» (когда-то давно такие выпускали для школьников – слова записывать). Бабушка поплевала на палец и стала долго листать странички «О здравии», исписанные разноцветными именами. Дошла до «упокоения» и перевернула страницу назад, на «здравие».

– Как твоё, доча, имечко-то? – спросила бабушка.

– Аня.

– Аннушка! – словно увидев давнюю знакомую, воскликнула она и обняла девушку. Вывела её имя в тетрадке.

– Слава Богу за всё! Вот теперь и ты у меня в списке.

Глаза бабули повлажнели.

– Жалко всех, – вздохнула она, распутывая кисти верхнего платка.

После литургии они вышли из храма вместе и пошли рядом. Брести в снежной каше было трудно – приходилось выискивать, куда бы ступить, а бабулька спокойно чавкала галошами, натянутыми на валенки.

– А вы в гости к кому-то приехали, бабушка?

– Я, доча, к Зине, подружке своей. Мы с ней ровесницы – обе старушки древние. Недалеко тут живёт. Уж так просила меня Зинушка приехать к ней! С детских лет мы вместе дак. До войны она в прачечной работала, а я в няньках жила в одной семье хороших людей. И церковь-то прямо рядом с их домом была, Господь устроил. Пять куполов. А блестели-то!.. Уложу ребёночка – и скорёхонько в храм хоть ненадолго. Хорошо там! Слава Тебе, Господи! – и бабушка перекрестилась.

– А потом как у вас жизнь сложилась? – спросила Аня.

Бабушка остановилась. Посмотрев на девушку, шмыгнула носом, вздохнула:

– Дак чего рассказывать? На отца уже в начале войны похоронка пришла. А нас с мамой немцы погнали в Литву, в концлагерь. Там отделили нас, детей, а взрослых куда-то увезли. Больше я не видела мамочку свою, только и молюсь о ней. Проволока в лагере была выше головы, овчарки злые. А мы худющие как скелетики и грязные все. Молчали, не плакали – плакать уже не было сил… А в жару как пить-то нам хотелось! – бабушка всхлипнула и полезла опять в свой глубокий карман. Вытерла тряпицей глаза и продолжила: – Иногда кто-нибудь тайком от охранников кидал нам за решётку что-то из еды: капустный лист там, свёклину. Мы бросались, хватали, кто успел…

Бабушка шла вперёд, слегка переваливаясь с ноги на ногу и вспоминая те страшные дни.

– А замуж, доченька, я так и не вышла. Вроде как невеста Христова я. А мне и хорошо, я не одна – Матерь Божия со мной да Христос мой.

– А пенсию хорошую получаете? – продолжала расспрашивать Аня.

– Дак, Анечка, документов-то нет – сгорели в пожаре, – вздохнула она. – Паспорт справили, слава Богу. Так, подают немного – хвата-а-ет. Главное – за комнату заплатить. А ещё хлебушко люблю. С тех пор, как в неволе побывала. Слава Богу за всё!

Бабушка погладила Аню по плечу и, широко перекрестившись, улыбнулась:

– Всё и у тебя наладится, доченька. Господь видит. Только люби Господа. Ходи, ходи в церковь, доча. Ты не знаешь, как Он тебя любит. Там всё поймёшь.

– Спасибо, бабушка. Я так рада, что тебя встретила, – забыв про «вы», горячо проговорила девушка. – Ты мне очень помогла!

Старушка шмыгнула носом, нежно обняла её и поклонилась низко:

– Христос с тобою. И за меня, грешную Валентину, помолись, доченька.

Анна долго смотрела ей вслед. Думала: «Наверно, душа этой старушки, как подснежник, живущий среди холода, согревала потихоньку всех любовью. Сколько их, таких – терпеливых, тихих, добрых – в России… Прости меня, Господи!»

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска