Записки волонтёра – 8

Екатерина ШИРИНСКАЯ

Санкт-Петербург. Мы с Тимуром сидим в переполненном ресторане «Токио-Сити». Середина дня, середина недели. Не перестаю удивляться, что в такое время все столики заняты. На столе красивые и вкусные блюда, напитки. Он рассказывает о своём босоногом детстве чеченского мальчишки. Мама, папа, младшая сестра с ДЦП и любящие бабушка с дедом. Бабушка-христианка и дед-мусульманин прожили долгую жизнь. Он – до 99 лет, она – до 96!

Тимур весь сияет, вспоминая их. Рассказывает, как они жили, как ругались и тут же мирились: бабушка ворчала, а дед долго терпел, но потом ставил точку, сказав что-нибудь ей в ответ или подойдя к ней, тихонько тюкал ей по губам пальцами тыльной стороны ладони, приговаривая: «Когда же ты помолчишь?» Бабушка обижалась и выходила из дома со словами: «Уеду от тебя к сыну в Питер!» Но не успевала пройти пол-огорода, как за ней пускался вдогонку внучок, по приказу деда, и возвращал.

– Дед меня очень любил, я единственный внук. Я с детства умел заработать. На свой первый велосипед сам заработал. Но мама всю мою зарплату себе забирала, а дедушка с бабушкой мне деньги давали. Так что я всегда был с деньгами. Вообще, я был хулиганом. На месте вообще сидеть спокойно не мог. Всегда во что-нибудь влезал, и со мной всякое случалось.

Однажды поехали с пацанами купаться на речку, и там, под водой, на стекло наступил. Видно, кто-то выбросил в реку бутылку. И так порезался, что смотрю – кровь ручьём. Ну, я перевязал проволокой ногу, чтобы кровью не истечь, и на велосипеде домой поехал – семь километров. Только в калитку въезжаю – меня дядька встречает с прутом из сирени. У нас рядом с домом куст сирени рос – снизу там тонкие голые ветки, так он их выдирал для меня. Я его как увидел, рванул из последних сил. Главное – до деда успеть добежать. А дядька за мной бежит и этим хлыстом по спине стегает. К деду заскочил, за него спрятался. В другой раз дед за меня заступился и так дядьке двинул, что тот вместе с холодильником на пол упал. Дед у меня сильный был. Борьбой занимался. И отец, и я – мы все борьбой занимались…

После этого рассказа о детстве мы как-то незаметно перешли на тему ранения.

– Я по-любому на ноги встану! Мне иначе нельзя. Я один сын у матери.

Я хочу в это верить. Очень. Мы все восхищаемся стремлением Тимура поправиться. Для этого он делает всё, что в его силах. Но… Несколько перебитых позвонков, повреждён костный мозг… Сейчас Тимур не чувствует и не управляет телом ниже пояса. Я помню, когда мы сидели в палате, он рассказывал:

– Я один из 120 выжил. Видно, Аллах меня любит. Когда мой напарник к врачу меня привёз, спросил у него, какие у меня шансы. Они прямо надо мной стояли, думали, я в отключке, не слышу. А я всё слышал, просто с закрытыми глазами лежал. И врач ответил, что хорошо, если до утра доживу. Я даже молитвы прочёл, которые полагаются перед смертью. Подготовился, значит. А наутро очнулся и даже лучше себя чувствовал.

– А какие у тебя ощущения были от произошедшего? – спросила я его тогда.

– Да со мной это не в первый раз. До этого такое же было. Ушли на задание бригадой 28 человек, а вернулся только я один. Бывало, что вокруг ребят в клочья разрывало. Например, сидим рядом с одним: вот он тут и я в полуметре. Вдруг взрыв – его разрывает, а я сижу весь в этой крови, только по зажигалке в кармане чиркнул осколок.

Я на СВО с 2022 года. Это первое ранение у меня. До этого только ноги подворачивал и вывих руки был. Там же бегаешь по бурелому и кочкам. С этим в госпиталь не клали. Там и лечился, не выезжая.

Флаг в госпитальной палате

– Так ощущения-то какие? – возвращаю его к своему вопросу.

– Да никаких, – отвечает.

И на лице ноль эмоций. Мне показалось это странным: такой толстокожий или держится?

Но потом мы заговорили о детях. У него три сына от двух браков. Показал фотки младших.

– А у тебя только девочки? – удивляется он, переспрашивая меня.

– А у тебя только мальчики? – парирую в ответ.

И тут Тимур изменился в лице. Потемнел как-то сразу.

– У меня была доченька… Так долго её ждал. Так долго хотел её. Не уберёг. В четыре месяца умерла моя принцесса…

– Что случилось? – спрашиваю.

– Да жена мыла её и ушла, оставила в ванночке, и утонула крошечка моя. Поэтому на войну и пошёл. Об этом никто не знает, только мои ребята знали причину. Я там хотя бы мог не думать об этом.

Но меня же не хотели брать! Я в своём городе в один военкомат пошёл – отказ, в другой – тоже. Тогда я поехал на родину, в Чечню. И там хоть не сразу, но подписал с «Ахматом» контракт.

Мне страшно подумать, что с ним будет, если…

– Тимур, а если не получится восстановиться? – решаюсь я всё же спросить.

– Получится, мне иначе нельзя. Меня там ребята ждут. Мне надо встать на ноги и сразу к ним. Я тут не задержусь. Мне тут нечего делать.

У него снова помрачнело лицо. Тимур немного помолчал и продолжил:

– Я же не дурак. Знаю, что такой никому на хрен не нужен! Кто будет за мной ухаживать? Мне самому не справиться. Мать не приедет – ей с сестрой хватает забот. Отец тоже. Дети ещё маленькие. Мне что, няньку нанимать?! Это не жизнь. Я всю жизнь был крепким, здоровым. А это, – он показывает на свои неподвижные ноги, – это не жизнь. Если бы мне там сказали, что я останусь без ног, я бы сюда не вернулся. Я инвалидом оттуда больше не приду.

– Какой ты себе дал срок на поправку?

– Полгода, не больше.

– Но это же очень мало для такого ранения!

– Нет. Куда меня из госпиталя выпишут? Я один в квартире живу. У меня там никого нет. Больше я не выдержу.

– Ваша религия как на самоубийство смотрит? – захожу я с другой стороны.

– Как на грех. Да я знаю, что в ад попаду, но так оставаться – тоже ад. Мне и без того дорога в ад за мои дела. А если я погибну, то хоть детей обеспечу.

Я молчу. Что могу сказать? Хотя нет, что-то пытаюсь, но всё бестолково выходит.

Тимур разворачивается на коляске из-за стола:

– Пойду покурю.

А я остаюсь одна с этим всем, только что сказанным. Хочется реветь во весь голос, да так громко, чтоб услышали все, весь ресторан. Но нельзя.

Аккуратно вытираю набегающие слёзы, чтобы Тимур не заметил, когда вернётся. Я пореву лучше завтра, когда буду всё это писать. Благо, что в компьютере, а не на бумаге, иначе бы пришлось всё переписывать по нескольку раз.

Эту версию – «не вернусь инвалидом» – я слышу не впервые. Мне уже говорили выздоравливающие раненые, что уйдут туда только в один конец, если тяжело ранят. В госпитале они насмотрелись на лежачих парней, из-под которых выносят утки, а кого-то кормят с ложечки и обрабатывают пролежни. Они так не хотят.

«И что ты будешь делать?» – спросила как-то одного. «Попрошу ребят пристрелить меня». – «А сам бы смог такую просьбу исполнить?» – «Понятно, что всё это очень тяжело. Но хуже валяться беспомощным куском, да ещё родных нагружать…»

Я православная, и потому мне особенно страшно и больно всё это слушать.

Тимур возвращается, заказывает ещё два вкусных коктейля. Мы пьём, шутим, смеёмся, как будто ни о чём таком и не говорили.

Такой вот гротеск его жизни. Погибшие бойцы отряда, в котором он выжил один, тяжелораненые в палатах вокруг – и расслабляющая атмосфера в этом заполненном ресторане в мирном красивом городе.

– Тимур первый раз в ресторане, – говорит он о себе в третьем лице.

– Нравится? – спрашиваю.

Он молча пожимает плечами, приподнимая и брови, и кончики сжатых губ.

А я очень надеюсь, что этот день останется в его жизни светлым пятном среди всего ужаса, в котором он жил последние годы.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска