Слово о Святой Троице

У слова «фокус» два различных смысла. Первый – средоточие, центр; второй – неожиданное действие, хитроумный приём. Оба этих значения, по моему мнению, имеют прямое отношение к Святой Живоначальной Нераздельной Троице.

У Рэя Брэдбери есть фантастический рассказ «Всё лето в один день». Действие разворачивается на Венере, где люди основали колонию. Кроме взрослых, там живут и дети, учатся в школе. Солнце можно увидеть лишь один раз в семь лет, в остальное время идут дожди. Всем детям примерно по десять лет, почти никто из них не помнит, как выглядит Солнце. Кроме девочки Марго. Она прилетела на Венеру пятью годами ранее, помнит Солнце и часто о нём рассказывает. Одноклассники считают её зазнайкой, завидуют ей и сторонятся её. В тот день, когда Солнце должно было появиться всего на два часа, одноклассники из злорадства и зависти запирают Марго в чулане. Тучи рассеиваются, выходит Солнце, и дети, зачарованные невиданным зрелищем, забывают про Марго, играют и веселятся в невиданных и неожиданных ласковых лучах. Но вот Солнце скрывается, и они понимают, что следующие семь лет им предстоит прожить в тоске и сыром мраке. А ещё вспоминают, что заперли Марго в чулане. Они молча выпускают её. На этом рассказ заканчивается. Читателю предоставляется возможность додумывать психологические подробности коллизии.

Если осмыслить рассказ с духовной точки зрения, получается прекрасная иллюстрация к теме «Святая Троица». И тогда рассказ можно назвать «Всё Сущее в одном дне». Вернее, в двух днях, которые предлагает нам церковный календарь: в Дне Святой Троицы и Дне Духа Святого – в них сконцентрировался весь смысл человеческой истории и истории вселенной, соответственно.

Рассказ Рэй Брэдбери написал в 1950 году, когда страна Советов переживала тяжелейший период реанимации после войны. Радостный и свободный дух освобождения от смертельной болезни, которой была война, ощущали даже дети. В Самарканде, куда мои родители приехали из Германии, где я родился и жил до четвёртого класса школы, не так ощущались признаки преодоления, как в Центральной части России. Мама работала в общепите, отец был продавцом вагона-лавки, который перемещался по железной дороге по пустынным и опасным территориям Средней Азии. Отец ездил с помощником и переводчиком-узбеком, им было разрешено иметь боевой карабин на случай опасности.

Родители снимали две комнаты в глинобитном домике узбека по имени Мунис, радушного, по-настоящему щедрого человека, прекрасно говорившего по-русски. Он болел туберкулёзом, а потому был худ и сутул. Я спал в детской кроватке, стенками которой была шёлковая сетка. Родители располагались на трёхногой железной кровати с панцирной сеткой, четвёртой ножкой была стопка кирпичей. Любимым занятием моим было вбивать маленькие гвоздики в обрезок доски, который попеременно был то кораблём, то площадкой на башне крепости, то загоном для лягушек – они в изобилии водились в арыке, протекавшем возле дома.

Наученный состраданию с детских лет, я со страхом и болью читал впоследствии книги о жёсткости и несправедливости американского общества, где всё мерилось на деньги, где бедный негритёнок, страдавший глазными болезнями, не мог лечиться, потому что в их семье не было денег. Я многого, очень многого не знал о жизни людей в Советском Союзе, но добрые чувства тогда воспитывались в детях, поскольку это было условием выживания страны и народа. Рассказ Брэдбери о бездушных детях на Венере, которые, конечно, были американцами, не удивил меня. Но только став священником, я оценил его образность.

Именно тогда, в детстве, я пережил первый мистический опыт. По каким-то причинам родители ненадолго переехали в Казахстан, поселились в городе Акмолинске. С того далёкого времени сохранились в памяти обрывки: пыльные вихри на выбеленной солнцем улице, одноногий инвалид с деревянным протезом вместо ноги, похожим на перевёрнутую горлышком вниз бутылку, – я боялся его и прятался за калитку. Вот и всё, что я помнил из внешнего. Оглушительное солнце с раннего утра пробивалось в щель между двумя плотными шерстяными кусками материи – ими мама отгораживала комнатку, где я спал.

И вот однажды утром я не спал, разбуженный первым солнечным лучом. Я лежал и рассматривал тонкие нити шёлковой кроватной сетки, когда заметил, что от окна ко мне приближается светящаяся фигура бородатого старца. Было мне года два-три, а потому первое, что пришло в голову, – это Дед Мороз. Другого образа в моём детском сознании не было. «Мама, мама! – закричал я. – Дед Мороз!» Ни лица, ни глаз старца я не запомнил, а только золотистую светящуюся фигуру и длинную бороду. Он как бы весь был из света. Когда вошла мама, его не стало. Кто это был? Может, Макарий Великий, в день памяти которого я родился?..

…День Святой Живоначальной Троицы особо выделяется в потоке быстролетящего лета (слово «лето», как мне кажется, созвучно слову «лететь»). Множество нарядных людей идут в церковь, торжественно несут цветы и зелёные веточки. Если сказать спешащим (хотя куда спешить? – воскресный день! Но люди всегда спешат, потому что остановиться – значит задуматься, а задуматься – значит ужаснуться призрачности окружающего), что это самый главный Праздник во вселенной, они пожмут плечами. Земные люди не привыкли мыслить отвлечёнными категориями, и в этом не вина их, а несчастье, поскольку со времён первого грехопадения дьявол стремится отвлечь, оторвать человека от главного – от Бога.

В утренних молитвах, а именно – в пятой молитве святителя Василия Великого, есть слова, обращённые к Богу Творцу: «И дай нам с бодрствующим сердцем и трезвенной мыслью прожить всю ночь здешней земной жизни, в ожидании наступления светлого и славного дня второго пришествия Единородного Твоего Сына…» То есть наша здешняя жизнь проходит в ночи, во мраке, в неразличимости, если её не освещает свет веры Христовой. Парадокс в том, что все ухищрения современного человека, во всякого рода искусственном освещении, делают мрак ещё гуще, ещё непрогляднее.

Святая Троица объемлет весь существующий мир с его прошлым, настоящим и будущим. Всё, что мы видим, чувствуем, помним, ценим или ненавидим, любое понятие, действие или бездействие, весь необъятный материальный мир, а также мир невидимый, – всё в себе содержит Святая Троица. Весь церковный календарь есть производная от Святой Троицы. Рождество Христово и Воскресение Христово, всё Священное Писание – внутри Святой Троицы. Она есть непостижимая сфера, которая объемлет весь мир, и в то же время Она – Троица – вне и над этой сферой. Она – автор этого мира и в то же время живёт и существует в этом мире. Как если бы художник написал картину и поселился в ней. Она – недоступный разуму человеческому фокус, суть которого «в возвращении блудного сына» под кров Отчего дома и воссоздании Божественной гармонии.

«Никто не может ясно и полно постичь умом и выразить словом догмат о Пресвятой Троице, сколько ни читай Божественное Писание. Истинно верующий и не берётся за это, но, приемля с верою написанное, в том одном пребывает, ничего более не исследуя, и, кроме написанного и того, чему научен», – пишет святитель Игнатий (Брянчанинов).

Преподобный Симеон Новый Богослов добавляет: «Подобно тому, как (слепцы), не видящие сияющего солнца, хотя и всецело, со всех сторон бывают освещаемы (им), однако являются вне света, будучи удалены от него чувством и зрением, так и Божественный свет Троицы есть во “всём”, но грешники, заключённые во тьме, и среди (него) не видят (его) и совершенно не имеют Божественного (познания) и чувства; но опаляемые и осуждаемые своею (собственною) совестью, они будут иметь неизреченное мучение и невыразимую скорбь во веки». Понять умом Святую Троицу – Бога – невозможно.

Священник Павел Флоренский, мученик и исповедник, глубочайший ум эпохи, погибший на Соловках, говорил, что «Святая Троица – крест для человеческого рассудка».

Второе мистическое переживание я испытал далеко от Средней Азии – на Урале. Когда мне было года три-четыре, я жил в городе Воткинске у бабушки. По какой-то причине родители отправили меня к бабушке, а сами остались жить и работать в Самарканде. Бабушку – чудную, работящую, добродушную старушку – звали Анна Андриановна, бревенчатый домик её располагался на улице Бебеля неподалеку от огромного пруда, служившего нуждам металлургического, а потом военного завода.

Бабушка воспользовалась всеобъемлющим правом воспитывать меня и руководить моим детством, а потому с далёкой родственницей, тётей Шурой, окрестила меня в единственной на то время Преображенской церкви. Была зима, церковь располагалась на вершине холма, и туда вела крутая, утоптанная многочисленными валенками дорога. Меня, укутанного в шаль, везли на санках. Светило мохнатое от мороза солнце и играло на моих пушистых заиндевевших ресницах. В церкви, как понимаю, было холодно, а потому на обратном пути, уже крестившись и приняв благодатные Таинства, я бубнил сквозь шаль (по словам бабушки): «Окаянный поп совсем меня заморозил!» Да простит милосердный Господь мою тогдашнюю детскую дерзость!

Особых забав, повторюсь, у провинциального ребёнка середины пятидесятых в Советском Союзе не было. Был игрушечный грузовик, который посылкой прислали родители по какому-то случаю. Волшебный запах краски металлического кузова и кабины, когда мы открыли посылку с бабушкой, помню до сих пор. Сам ритуал открывания фанерного ящика, пробитого по периметру мелкими гвоздиками и перетянутого бичевой, скреплённой сургучной печатью, таил в себе тихий восторг первооткрывателя неведомых стран. Об альбомах для рисования и красках я тогда даже не знал. Бабушка получала мизерную пенсию (12 рублей) за погибшего в Великую Отечественную мужа Григория, моего деда. Рисовать приходилось карандашом на старых газетах, которые для хозяйственных нужд брала у соседей бабушка – читать она не умела. Иногда приходила тётя Шура, и тогда бабушка доставала мешочек с деревянными бочонками лото, продолговатые картонки с цифрами и они ставили на кон по копеечке. Ещё у Анны Андриановны была старая колода карт, и они в долгие зимние вечера играли в «дурака», звонко щёлкая картами по столу.

Летней ночью того же года произошло событие, которое до сих пор живёт в моей памяти. Возможно, это был праздник Троицы. Меня водили в церковь и причащали, потому что помню пресный вкус просфоры, не понравившейся мне своей безвкусностью и плотной вязкостью. Ночью приснился сон, в котором ожившие карты – бубновые короли, пиковые дамы, трефовые валеты – окружили меня со всех сторон, чем-то угрожали, а потом закружились в бешеном хороводе. Я открыл глаза – мне казалось, что на меня падают потолок и стены. Я закричал, стал звать бабушку – она сразу же прибежала на крик. Я просил её покинуть дом, потому что он вот-вот рухнет. И вот мы уже под высоким летним звёздным небом, которое тоже почему-то вращается. Затем движение звёзд убыстряется, они собираются в конус, наподобие смерча, и каким-то непостижимым образом оказываются на кончике моего языка. Ощущение всей вселенной на кончике языка, если я вспоминаю ту ночь, слабым отзвуком отзывается во мне даже теперь.

Став священником и прослужив не один десяток лет у Святого Престола, я, кажется, получил ответ на загадку той ночи. Это Святое Причастие, Тело и Кровь Христовы. Если Бог оказывается во мне, если Он по Своей Святой воле жертвует Собой и помещается во мне, то и всё Его творение, безусловно, проникает в меня. Вся Святая Троица и сотворённый Ею мир. А я вхожу в Неё. Потрясающая Тайна Божьего домостроительства чуть приоткрылась мне тогда, но мой бедный детский рассудок оказался не в силах понять и объяснить Её. Как не могу вместить и объяснить этой Тайны до сих пор…

Со Дня Святой Троицы человечество вступило в совершенно новую сферу своего бытия: оно вошло в Тайну Бога, в Его замысел о Творении. Даже после общения со своим Божественным Учителем, после Его чудес апостолы оставались людьми со своими страхами, предрассудками, психологическими ограничениями. Но после того как Дух Святой вошёл в них, они преобразились, стали иными людьми, с иной духовной природой. Они стали иноками. Если Иисус Христос показал Своё Воскресение и Вознесение как чудесный, небывалый и непонятный факт, то Дух Святой научил, как следовать за Христом и вести за собой других, находясь в Духе Святом. Как и какой дорогой пройти к Воскресению и стать Его частью, как вознестись к высотам, которые выше неба видимого и не поддаются никаким человеческим описаниям? Наступила эпоха познания Истины не умом, а верой, где ум – лишь вспомогательный инструмент, костыль хромающего. Стало понятным, что значат слова Христа: «Я есть Путь и Истина». Главное – пришло понимание, как идти по этому Пути, как постичь Истину.

Иногда даже у людей, далёких от православия, можно найти верную подсказку. У французского военного лётчика и писателя Экзюпери в его произведении «Маленький принц» есть замечательные слова: «Глаза слепы, надо видеть сердцем…» Это «сердечное видение» всегда было у русского человека, православного человека.

У Никифорова-Волгина есть рассказ «Земля именинница», где детский восторг сливается с детской верой:

«Берёзы под нашими окнами журчали о приходе Святой Троицы. Сядешь в их засень, сольёшься с колебанием сияющих листьев, зажмуришь глаза – и представится тебе пересветная и струистая дорожка, как на реке при восходе солнца; и по ней в образе трёх белоризных ангелов шествует Святая Троица.

Накануне праздника мать сказала: “Завтра земля именинница!..”

Именины земли Церковь венчала чудесными словами, песнопениями и длинными таинственными молитвами, во время которых становились на колени, – а пол был устлан цветами и свежей травой. Я поднимал с пола травинки, растирал их между ладонями и, вдыхая в себя горькое их дыхание, вспоминал зелёные разбеги поля и слова бродяги Яшки, исходившего пешком всю Россию: “Зелёным лугом пройдуся, на синее небо нагляжуся, алой зоренькой ворочуся”».

Или из «Лета Господня» Ивана Шмелёва:

«Мы идём все с цветами. У меня ландыши и в серёдке большой пион. Ограда у Казанской зелёная, в берёзках. Ступеньки завалены травой так густо, что путаются ноги. Пахнет зелёным лугом, размятой сырой травой. В дверях ничего не видно от берёзок, все задевают головами, раздвигают. Входим как будто в рощу. В церкви зеленоватый сумрак и тишина, шагов не слышно, засыпано всё травой. И запах совсем особенный, какой-то густой, зелёный, даже немножко душно. Иконостас чуть виден, кой-где мерцает позолотца, серебрецо – в берёзках. Теплятся в зелени лампадки. Лики икон, в берёзках, кажутся мне живыми – глядят из рощи. Берёзки заглядывают в окна, словно хотят молиться. Везде берёзки: они и на хоругвях, и у Распятия, и над свечным ящиком-закутком, где я стою, словно у нас беседка. Не видно певчих и крылосов – где-то поют в берёзках. Берёзки и в алтаре – свешивают листочки над Престолом. Кажется мне от ящика, что растёт в алтаре трава. На амвоне насыпано так густо, что диакон путается в траве, проходит в алтарь Царскими вратами, задевает плечами за берёзки, и они шелестят над ним. Это что-то… совсем не в церкви! Другое совсем, весёлое…»

О, как хотелось бы всем миром, всем народом обратиться к Святой Троице со словами благодарности и покаяния! Тогда, по словам преподобного Силуана Афонского, «тут же бы наступил рай на земле». Но общественное сознание затуманено, одурманено «болотными огнями» князя мира сего, непроглядным мраком «ночи настоящего жития». Человек утратил вкус к духовному в бесконечном беге внутри беличьего колеса своей жизни, потому что утратил веру Христову. Он улыбнётся и презрительно пожмёт плечами, когда услышит настораживающие слова английского поэта и священника Джона Донна: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе…»

«Нет, этот колокол не по мне и не обо мне, – скажет бегущий человек, – а для одурманенных “опиумом для народа”, для верующих в небылицы…»

…Третий мистический опыт я пережил на Святой Горе Афон, в русском Пантелеимоновом монастыре, уже будучи священником. Стоя у иконы Божией Матери «Скоропослушница», молясь, иногда отвлекаясь, посматривая на стоящих поодаль монахов, я вдруг ощутил вокруг и в себе другую реальность. В краткий миг всё наполнилось золотистым, медовым светом. Все мои чувства, всё их недавнее многообразие слились в одно – в любовь. Моя мысль пыталась вырваться из этого невыносимо сладкого плена, мелькали образы покойной бабушки Анны Андриановны, живых людей, к которым я относился предвзято, обрывки умозаключений, что-то из глобальных проблем, туманный образ храма, в котором я стоял… Но всё было пронизано любовью, всё было самóй любовью такой силы, что слёзы и сопли потекли у меня ручьём. Оба носовых платка вмиг оказались сырыми. Я прятал лицо в рукав рясы, но и он скоро стал мокрым. Всем своим существом я понимал и чувствовал, что долго в этом состоянии находиться не смогу, оно разорвёт меня, я умру… И оно отошло мягко и неожиданно, как и возникло. Человеческие слова передать и описать эту реальность не в силах. Это другой мир, это совершенно иное бытие, ни с чем не сравнимое. Обессиленный, я отступил к стене и полуприсел на стасидию…

Сакральный смысл праздника Святой Троицы от многих скрыт, и у людей нет желания узнать его. Как нет желания думать о воздухе, которым дышим, – до того момента, когда его становится мало, когда начинаешь задыхаться.

В Святой Троице заключён сакральный Фокус существования и жизни всей вселенной, созданной Творцом для человека. Великое горе, когда человек полностью утрачивает связь с Господом, а следом теряет мир, подаренный ему, как любимому созданию.

Невыносимая и неописуемая мука потерять надежду вернуться в этот мир и начать всё с начала – найти путь к Отцу и Творцу.

Данте в «Божественной комедии» гениально указал, что над вратами ада размещена надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Самая страшная мука ада – это вечный полёт души вдаль от Бога, в пустую бесконечность. Без всякой надежды изменить траекторию. А потому главное в нашей жизни – укреплять веру в Спасителя нашего Иисуса Христа, в Святую Живоначальную Троицу, Которой всё держится, в Которой всё содержится. Иначе всё будет как в рассказе Брэдбери: скроется Солнце Правды и придёт, как тать, время бесконечной тоскливой жизни в сыром мраке и безнадёге…

Верую, Господи, помоги моему неверию!

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска