Памяти игумена Игнатия (Бакаева)

Владимир Григорян:

В мае, когда они с сыном Денисом заехали к нам в гости, я сказал, прощаясь: «Пожалуйста, живите. Мы вас очень любим». Отец Игнатий рассмеялся и сказал: «Знаю. Я вас тоже».

Несколько лет уже он без малейшего уныния говорил иногда, что ему пора, что ждёт не дождётся встречи с умершими родными, друзьями, духовными чадами. И конечно, с Богом. Мечтал об этой встрече, немного меня смущая. Ведь принято говорить о своём недостоинстве, бояться ада. Однако это не про отца Игнатия – он не боялся, но не потому, что был слишком самонадеян, а оттого, что доверял Богу безмерно.

Но мы – его друзья, духовные чада, сыновья – упрашивали: «Живите! Мы не можем без вас». И он продолжал жить вопреки болезням, которых становилось всё больше. Самые неприятные – диабет и очень опасное рожистое воспаление ноги.

Вдруг летом перестал отвечать на звонки. Это было совершенно немыслимо – нужно знать отца Игнатия. Он отвечал всегда, даже в баню ходил с телефоном, что хорошо показывало его отношение к людям. И стало ясно – дело совсем плохо, батюшка в реанимации или что-то вроде того. Денис потерянно отвечал, что ему удалили часть ступни, почти не говорит, всё время в забытьи. Потом ампутировали ногу по бедро. Состояние плохое, но стабильное, есть надежда. А потом её не стало, потому что не стало отца Игнатия. И с этого момента я начал ощущать, как он меня обнимает: это было воспоминание о последней встрече, но столь сильное, словно всё происходит на самом деле. И всё ждёшь: сейчас скажет что-то весёлое и мы вместе рассмеёмся.

Какой он был? Это невозможно рассказать, и тут все, кто знал его, поймут меня. Потому что второго такого человека можно не встретить за всю жизнь. Радостный и родной. Верил с детства. Потом было несколько десятилетий метаний, но ещё в 80-е батюшка вернулся в Церковь. Эти годы без Бога были очень важны, потому что он понимал людей с полуслова, пройдя через те же искушения и испытания. Он был понятен всем и сам всех понимал. Бесценное качество для священника. Оказалось, что все минувшие советские годы Господь готовил его именно к этому – быть пастырем.

В нём был тот дух, который принято называть советским. Дух народа, пережившего войну, верящего, что все братья и нет ни эллина, ни иудея, и пытающегося построить что-то доброе, мирное, счастливое. Всё это делалось честно и осмысленно, а не потому, что требовал парторг или настаивали по телевизору. Но делалось без молитвы, а потому было обречено. Батюшка жил в обычных советских комнатушках, где все готовы были поспешить друг другу на помощь. Был речником, водителем, энергетиком и так далее, а под конец карьеры – директором большого леспромхоза. Но остался таким же, как прежде: человеком, который ведёт за собой – не потому что начальник, а потому что болеет за дело, болеет за людей – за всех вместе и за каждого в отдельности. Но однажды осознал, что без Бога этот добрый, человечный мир, выросший не из партийных лозунгов, а из страданий, через которые пришлось пройти нашему народу, очень скоро рухнет, погребая нас под собой. И начал молиться, чтобы Господь дал нам новое, прочное основание.

Рядом с ним невозможно было разочароваться в Церкви, потому что в ней есть он – присягнувший Богу навеки, забыв о себе, готовый сохранять Ему верность, даже если все потеряют веру. Не вследствие бездумности – наоборот, он до всего пытался докопаться, всё осмыслить. Он искал ответы, интересовался всем на свете, чтобы, обдумав, поделиться с нами.

Иногда это ему сильно мешало – погружение во всё с головой. Его страх за Церковь, за Россию знаком всем, кто его знал. Мысли порой нагромождались, ответов не находилось, и он впадал в своего рода уныние, но очень деятельное, можно сказать боевое. Впервые пришёл к нам в редакцию в начале 90-х в состоянии почти паническом: не вытеснят ли сектанты православие? Со временем успокоился – не вытеснят. Стал их жалеть и даже привечать, объясняя, что такое православие, без давления, которое было ему совершенно чуждо.

Впоследствии это повторялось. Вспоминается, как мы с редактором «Веры» Игорем Ивановым снова отправлялись к нему – успокаивать. Пережив очередную бурю помышлений сумнительных, батюшка надолго становился умиротворённым, радостным. Мы были рядом с ним, шли за ним, не потому что он умел командовать, а потому что понимали: он живёт в Господе, а Господь живёт в нём – этом богатыре, у которого мучительно болело тело и слишком часто – душа, но не о себе, а о нас.

Помню, как увидел его в первый раз. Игумен Игнатий был ещё Александром Григорьевичем, а я только-только начал работать в «Вере». Уверен, встреча наша не была случайной. Это был тот недолгий период, когда мы были, можно сказать, на равных – два мирянина, правда один куда старше и опытнее, но его простота и доброта стирали различия. Лето 1995-го. Он посадил меня и двух паломников в машину, и мы поехали в Кылтовскую обитель, где нас с Бакаевым ждало важное послушание – строительство туалета. Всё так живо в памяти, словно было вчера.

Тогда в нашей компании оказался и пятилетний Ванечка. Был он из местных, из кылтовских. Монастырь его как-то очень впечатлил, давая пищу воображению. Приятелями мы с ним стали вот при каких обстоятельствах. Возвращаясь с речки после работы, я увидел двух худеньких детей, мальчика и девочку, которые рядом с церковью построили из песка… могилку, поставили на ней деревянный крест и украшали её цветами. Получалось красиво. Удивившись столь странной игре, я присел рядом с детьми. Мальчик посмотрел на меня и спросил серьёзно:

– Как тебя зовут?

– Володя.

– А меня Ванечка.

Протянул мне шпагат, две палочки – длинную и короткую – и сказал:

– Помоги, Володя.

Я сделал крест и отдал его заказчику.

– Спасибо, Володя.

А Александра Григорьевича мальчик всё уговаривал, чтобы тот окрестил его.

– Я тебе сорок раз говорил – я некрещёный, – объяснял он Бакаеву.

– Не священник я, – отвечал тот обречённо, понимая, что Ванечка не отстанет.

Прошла пара лет, Бакаев стал отцом Александром и время от времени навещал по старой памяти нашу редакцию. Однажды при встрече заметил:

– А ведь Ванечка добился своего. Окрестил я его.

Мы вспомнили былое и рассмеялись. Он на тот момент был духовником Кылтовского монастыря. Рассказывал, что первая зима была очень трудной, часть сестёр пришлось вывезти в город – отчаянной была борьба за тепло: «Все дымом пропахли. И вот идёшь, бывало, по городу и сначала запах чуешь, а потом глянешь – о, матушка Стефанида!»

Вскоре принял постриг и стал для всех нас отцом Игнатием, горевшим не как свеча, а как паникадило пред Господом.

Мы продолжали дружить, время от времени я писал о нём или записывал его ответы на вопросы читателей и так далее. Уже не помню, кто предложил создать в газете рубрику «Доброслов», где бы батюшка что-то рассказывал читателям. Для меня это была чудесная возможность общения с ним – живого, продолжительного, регулярного. Раз в месяц я набирал номер батюшки и сообщал: «Я по вашу душу». Он вопиял весело: «Опять меня мучить будешь!» – и диктовал что-то, сочинённое в предыдущие дни, что давалось ему непросто, а я начинал набивать на компьютере. Объёма, подготовленного им, как правило, не хватало, и тогда я предлагал ему говорить экспромтом, немного редактируя. «Ты мой соавтор», – говорил он. «Нет, отче, все мысли ваши, интонация, дух, – отвечаю ему, – а я всего лишь ваш секретарь». И вот за два часа мы успевали поговорить о многом.

И так продолжалось восемнадцать лет. Ещё не могу осознать, что всё, наш разговор закончен, что он не засмеётся или не осерчает, как, бывает, сердится очень добрый человек, когда уже минут через пять тучка рассеивается бесследно. Мужская часть его паствы нередко подтрунивала над батюшкой – с любовью, конечно, перешучивалась с ним. Это был такой стиль общения, похожий на детское, по которому мы будем тосковать, пока не встретимся вновь.

Тридцать лет вместе. За это время ни разу даже самая слабая тень не омрачила наши отношения, и то же самое могу сказать почти обо всех нас – его братьях и сёстрах. Понимаете, за тридцать лет ни одного поступка, ни одного слова с его стороны, которые бы огорчили!

Отче Игнатий, батюшка наш дорогой, моли Бога о нас.

Игорь Иванов:

Последняя наша встреча с отцом Игнатием случилась в Республиканской кардиоклинике за два месяца до его кончины. Это был один из тех дней, когда ему стало полегче, и мы с батюшкой договорились о встрече. Был неприёмный час, но откладывать было никак нельзя: кто знает, как он будет чувствовать себя уже назавтра и сможем ли мы поговорить. Не без труда преодолев кордоны, я вошёл в его палату: он держал в руке телефон, прислонив его к стене, и отвечал кому-то из прихожан. О самочувствии можно было не спрашивать – разумеется, «всё хорошо», вот только нога… Он говорил о ней, как о чём-то чужом, нарушающем общее замечательное положение дел. Я глянул: вся ступня была чёрной. Через неделю ему её ампутировали. Но заражение крови это, увы, не остановило.

В тот визит у меня было к батюшке одно важное дело. Много лет назад во время поездки в скит я собирался взять у него благословение на выпуск его книги – уже к тому времени набралось довольно много интересного, духовно полезного материала. Но тогда он воспринял идею выпуска книги без энтузиазма. Сказал, что достаточно и того, что в газете выходит. И вот теперь я приехал к нему не только за благословением, но и подготовив авторский договор и даже придумав подзаголовок будущей книги с отсылкой на название его авторской рубрики в «Вере»: «Доброе слово для добрых людей». Так что требовалось не только его благословение, но и подпись под договором. На сей раз он отнёсся к идее книги, как мне показалось, даже с некоторым воодушевлением и охотно поставил подпись. Мы обсудили план книги, ещё поговорили о том о сём. Не было ощущения, что это беседа с тяжелобольным человеком. Но тут в палату вошли сразу несколько медиков, напомнили, что перед нами больной и его силы надо беречь: стало понятно, что лимит времени съеден, надо прощаться.

Здесь я должен сказать несколько благодарственных слов о врачах и работниках этой клиники. Для них отец Игнатий за многие годы стал «своим», и я уверен, что они немало сделали, чтоб не просто продлить ему жизнь, но и, как говорят врачи, обеспечить «качество жизни» – чтоб он мог служить у престола, принимать людей, в конце концов, писать в газету. Помню, однажды, когда я сам лечился в этой клинике, видел, как туда привезли отца Игнатия. Он меня не узнал и был, что называется, никакой. Я даже испугался. Спросил у врача, насколько серьёзно положение. Он успокоил меня: мол, ничего, поднимем на ноги – не из таких ситуаций выруливали. Так и случилось: уже через несколько дней я слышал бодрый голос батюшки по телефону.

Но ресурс организма всё-таки не бесконечен. 4 сентября рано утром меня разбудила весть о том, что батюшка умер. На следующий день тело его должны были привезти в Визябож. Для тех, кто хотел проститься с о. Игнатием, сообщили время – в 5 часов дня. Потом перенесли на два часа, потом ещё на два. Что-то там с транспортом, с неподошедшим по размеру гробом… Стемнело. Но собравшиеся во множестве прихожане и отцы не разъезжались. Читали Псалтирь, вполголоса разговаривали, раздумчиво бродили по территории скита. Наконец из темноты показались фары «Газели» – привезли. Было около десяти часов вечера.

Гроб поставили в храме Великомученика Вонифатия, который строился с 2012 года и был освящён всего три месяца назад. Свежий аромат дерева смешался с запахом ладана на первой в жизни этого храма панихиде, на которой, так уж получилось, отпевали его строителя.

Елена Григорян:

Трудно писать о том, с кем давно сроднился. Да и вообще трудно – слишком внезапна и велика наша утрата. Казалось, отец Игнатий будет всегда. Да, он болел в последние годы часто и подолгу, но всегда ему удавалось быть как бы над болезнью, дух его оставался радостным и бодрым. Он подбадривал врачей, которые готовились делать ему операцию, утешал тех, кто ухаживал за ним в скиту. Даже когда сто дней подряд лежал в больнице, страдая от мучительных болей в ногах, постоянно публиковал на своей странице в соцсети видеообращения к пастве, зная, как ждут люди его «духовных витаминок» – отеческого наставления и слов любви. И совсем ведь недавно ухаживал за тяжко занемогшей матушкой Марией, своей келейницей, по субботам сам до ночи чистил картошку – ведь приедут из города прихожане на службу и после литургии, как всегда, должна быть трапеза. Батюшка дорожил общением с людьми, с любовью встречая каждого: не просто благословит, но непременно обнимет, облобызает троекратно – будто на Пасху. И сердце сладко таяло от этого ласкового привета… Отец Игнатий – мы это ясно видели – давно достиг состояния, когда пасхальная радость не кончается ни через неделю после Светлого дня, ни через сорок дней – никогда. Уж как хотели её, эту радость о Христе, прогнать досаждавшие ему боли, что грызли его ноги, подобно лютым волкам, – и не получалось. Бывало, выйдет отец Игнатий из алтаря к пастве в какое-нибудь хмурое ноябрьское утро и скажет: «Что же вы все такие невесёлые? Христос воскресе!» – и люди встрепенутся, откликнутся: «Воистину воскресе!»

Одна сценка, свидетелем которой я стала как-то раз, красноречиво говорит о том, как умел батюшка согревать людей. На городской улице его окликнул молодой парень. Они остановились, поговорили. И пока беседовали, с лица парня не сходила улыбка, а обе свои ладони он держал на груди батюшки, как будто грелся возле печки и радовался теплу.

И вот он лежит в гробу, наш дорогой батюшка и молитвенник. Лицо покрыто белым платом – воздухом. Открыты лишь кисти рук. И наверно, все, кто стоит в глубокой печали вокруг гроба, вспоминают эти руки, привыкшие обнимать.

Когда я увидела отца Игнатия впервые, бросилось в глаза его сходство с главным персонажем всем известного кинофильма «Приключения жёлтого чемоданчика» – Доктором. Причём сходство не только во внешности, но и в характере: батюшка был так же жизнерадостен, добр, деликатен и при этом решителен, когда дело касалось чьего-то спасения. И он давал тем, кто искал его поддержки, «пилюли» соответственно их «заболеваниям»: робкий уезжал от него окрылённым и смелым, издёрганный житейскими неурядицами успокаивался, запутавшийся в жизни находил по его молитвам верный путь. А ведь и не произносил батюшка много слов, чужд был нравоучений; бывало, выслушает внимательно и сочувственно, скажет кратко: «Терпи» или «Пусть всё у тебя крепенько будет», благословит – и ты ощущаешь, как тёмное, тяжёлое отступает от тебя, и снова на сердце мир и радость.

В нём совершенно не было себялюбия – он не обижался лично за себя, и если ему приходилось претерпевать напрасную обиду, то не искал «справедливости», а, доверившись Богу, смиренно принимал посланное из Его руки. Обидчиков жалел. В памяти картинка. По залитой солнцем улице Иерусалима идёт раввин в чёрной шляпе. Вот он поравнялся с нашей маленькой паломнической группой во главе с отцом Игнатием, и лицо его приняло брезгливое выражение – так он показал своё отношение к православным священникам, после чего снял шляпу и закрыл ею лицо, чтобы не видеть служителя Христова. А наш пастырь, в светлом своём летнем подряснике, невозмутимо продолжал шагать вперёд, успокаивая и подбадривая нас, возмущённых увиденным. Его лично поведение раввина ничуть не задело, а высокому достоинству православного священника оно уж точно повредить не могло.

А ещё батюшка был весёлый и находчивый. Помню, как он помазал нас, паломниц, маслицем из лампадки над гробницей святой вмц. Елизаветы Феодоровны в Иерусалиме – за неимением кисточки мигом придумал выход, взяв вместо неё свечку. А как-то раз мы с мужем пригласили отца Игнатия домой, чтобы окрестить новорождённую младшую дочку. Крестины проходили в детской, где жили двое старших детей, и из коробки с игрушками батюшка выудил деталь конструктора – получился отличный подсвечник.

Нынешней весной, в мае, заехав к нам с сыном Денисом, отец Игнатий вручил подарки: пасхальный пряник, свой портрет, написанный одним из духовных чад, и клубень, из которого торчало множество корешков. «Я и сам не знаю, что это такое – у матушки таких корешков много, взял на ходу один», – улыбнулся батюшка. И теперь, когда его нет с нами, стало понятно, что всё это было подарено неспроста, всё таинственным образом было связано с его скорым уходом. Портрет теперь как бы говорит: «Не печальтесь – я жив, я с вами». Пряник пасхальный (мы его не съели, а сохранили на память) напоминает о Христовом воскресении, упразднившем смерть. А из клубня вырос великолепный георгин, который выпустил первый цветок незадолго до батюшкиной кончины и сейчас, в эти печальные дни, вовсю цветёт, утешая нас, осиротевших, своими пунцовыми головками.

А когда провожали нашего дорогого батюшку, день-то какой был… По-летнему погожий. Просторный храм Великомученика Вонифатия был залит солнцем и до отказа заполнен людьми. Отпевали батюшку много священников, все они близко знали и любили его. Умилили слова молитвы: «К Тебе прейде Божественный служитель Твой, приими в руце Твои душу его яко птенца». Живо вспомнилось, как у отца Игнатия находили приют и пищу синички с воробышками – под его окнами висело множество кормушек. А теперь вот его душу Господь принял «яко птенца». И долго пелись возле гроба батюшки пасхальные стихиры.

А вечером того дня упокоился игумен Игнатий в Ульяновском ТроицеСтефановском монастыре. Царство ему Небесное и вечная память.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска