Совершенно не удивило, что Борис, сын мультипликаторов Юрия Норштейна и Франчески Ярбусовой, стал иконописцем.

Борис Норштейн с младшей дочкой Руфиной

Родители не говорили о Боге, но Бог говорил через них. Мультфильмы «Ёжик в тумане» и «Сказка сказок» кажутся мне лучшим, что когда-либо создавалось в мировой анимации. «Ёжика» пересматриваю до сих пор, каждый раз волнуясь и радуясь, когда героя мультфильма несёт на себе спасшая его рыба. Никогда не сомневался, что это Господь. Не знаю, сознавал ли это Юрий Борисович, однако мне кажется, да. Но это не суть – Бог всегда соавтор гениальных произведений.

Когда я расспрашивал Бориса об отце, возникал такой забавный диссонанс. Кто для меня Юрий Норштейн – понятно, а для моего собеседника – просто папа, с которым случались недопонимания, который немного вспыльчив, часто погружён в себя. Борис, быть может, не согласится, но в нашем разговоре были моменты, навевавшие мысль о том, что Юрий Борисович пытался общаться с сыном через книги. Спрашиваю:

– Вы в детстве как-то соприкасались с Богом?

– Нет, совершенно.

– А какой была первая икона, которую вы написали?

Борис задумывается. Потом говорит:

– Знаете, возможно, это произошло ещё в детстве. У нас была книжка, где было изображение Донской иконы, очень почитаемой, и мне казалось, что книга пахнет пряником. Открываешь – запах есть, закрываешь – исчезает. И я пытался иконы перерисовывать. Вспомнил об этом, когда занялся иконописью, уже будучи взрослым.

Борис не помнит, как книга об иконописи оказалась у него в руках, но, как бы то ни было, она в доме имелась, как и Библия – старинная, с ятями и иллюстрациями Густава Доре. Мальчик с удовольствием их разглядывал. А однажды отец осознанно предложил ему письма Ван Гога в прекрасном переводе Полины Мелковой, изданные в 1966 году. Борис тогда поступил в архитектурный техникум и увлёкся живописью. Отец хотел помочь и почему-то выбрал именно «Письма» – книгу, ставшую для его сына настольной. Когда Борис начинает рассказывать мне о Ван Гоге, я вдруг замечаю, что два портрета, отца и Ван Гога, имеют неявное, но ощутимое сходство. Может, показалось.

«Нам так хорошо было»

– Борис, какие у вас первые детские воспоминания?

– Однажды – мне было лет пять, а сестре Кате года три – отец взялся что-то мастерить. Пол был усыпан стружками, и мы, дети, радовались, подбрасывая их в воздух и осыпая ими комнату. Стружки висели на мебели, лежали на кроватях. И отец веселился вместе с нами. Тут возвращается откуда-то мама и приходит в ужас: надо теперь всё убирать, вытряхивать, не говоря уж о том, что нас нужно купать. «Неужели ты не видишь, что творится?» – спрашивает папу. «Нам так хорошо было», – опечаленно отвечает он.

Юрий Норштейн и Франческа Ярбусова, родители Бориса

Франческа Ярбусова с сыном Борисом

Именно папа научил меня столярничать, что не раз потом пригодилось в жизни. Сам он на верстаке, стоявшем в квартире, мастерил то полки, то буфетик – обычным ручным инструментом, электрического не было. А мне принёс пенёк, молоточек, гвоздики, которые я, будучи ещё, можно сказать, младенцем, в этот пенёк заколачивал.

Папа же учился у своего отца – мастера-наладчика деревообрабатывающих станков. После войны дед с товарищами организовал кооператив и стал делать мебель. Он и до войны этим занимался, так что столяр я в третьем поколении. У деда была интересная биография. В молодости отправился он в Палестину что-то там строить, но потом вернулся в СССР. В 41-м его забрали на войну, о которой потом никогда не рассказывал. Папа так по-настоящему его и не узнал. Все серьёзные разговоры велись дома на идише, которого папа не знал. А ещё дед удивительно точно и наизусть насвистывал мелодии Вагнера и Шуберта. Его не стало в 1956-м, так что я его не застал.

Каждое лето мы снимали дачу и всей семьёй ходили за грибами – папа, мама, сестра и я. Подмосковные леса были тогда ещё живыми, грибов хватало. Мама художник, но когда-то хотела стать биологом. Дело в том, что её отец, Альфред Лукьянович Ярбус, был учёным-биофизиком, доктором наук. Поэтому мама хорошо знала и травы, и грибы, и зверушек всяких – когда мы шли по лесу, она просвещала нас. Но меня больше интересовало другое: в одном месте стоял разобранный трактор «Беларусь» – хотелось полазить, подёргать за рычаги. Маму это расстраивало: что отвлекаюсь от всяких букашек-таракашек. Но я ничего не мог с собой поделать.

День рождения Франчески Ярбусовой. На заднем плане – трое старших сыновей Бориса

Это у папы характер взрывной, а мама до последнего могла терпеть, уговаривать. Сестра моя как-то привезла четырёхлетнюю дочку Яну к родителям. Племянница начала целенаправленно шалить, а мама всё уговаривала: «Яночка, не надо!» Продолжалось это довольно долго. Вдруг Яна недоумённо спрашивает: «Бабушка, а ты что, вообще никогда не ругаешься?» У мамы просто ангельское терпение.

– Вы сказали, что дед по маме был биофизиком.

– Да, окончил МГУ, потом ушёл на фронт. Был сначала танкистом, потом военным инженером, командуя понтонным взводом, а во время войны с Японией стал картографом, вернулся из армии в 1946-м. Известность ему принесли исследования физики зрения: как движется глаз, как попадает на сетчатку то, что мы видим, как это всё воспринимает мозг. Он написал довольно популярную книгу – «Роль движений глаз в процессе зрения».

Ёжики большие и маленькие

– Не могу не спросить: а вы видели, как родители создавали мультфильмы?

– Мама, как художник, в основном работала дома, поэтому мультфильмы создавались у меня на глазах. Первый, что помню, – «Лиса и заяц», а потом всё подряд. Как-то отец с оператором приехали к нам на дачу, чтобы снять для «Ёжика в тумане» воду в реке, как она плещет. Взяли меня с собой, выбрали место, где ольха нависает над речкой, камеру установили на штатив, расставили аккумуляторы. Не знаю, как это делалось, но вода в мультфильме отчасти настоящая – это так называемая рирпроекция, когда одно изображение с помощью проектора и зеркала накладывается на другое. Потом хотели, чтобы я ёжика озвучивал – тот момент, где он кричит в колодец. Меня повезли в ателье, где я кричал в какой-то рояль «угу», но не получилось, не подошло. Зато получилось у мамы. Помните собаку, которая подбегает к ёжику и сильно дышит, высунув язык? Это мама озвучивала, у неё открылся дар звукоподражания. Рисунки с большими и маленькими ёжиками лежали на её столе, а я с интересом их разглядывал.

Как-то раз, мне было лет десять, папа попросил помочь нас с Катей – тогда он делал «Сказку сказок». Там есть эпизод, где яблоко лежит в осеннем лесу, дождь идёт. Нужно было сделать большое количество подложек, процарапать их иглой на целлулоиде, рисуя некий условный лес. Потом всё затиралось масляной краской.

Кадр из мультфильма «Сказка сказок»

– Насколько мультфильмы сочетались для вас с образами родителей?

– Одно дело, когда смотришь на это глазами ребёнка, другое дело – взрослым. В «Сказке сказок» есть эпизод, называется «Вечность»: путник, семейство рыбака, поэт – и звучит музыка Баха. Эта музыка навсегда связалась с этим изображением. Когда слышу её, не могу не воспроизвести внутри себя эту картинку.

– Как вас воспитывали? Вы как-то сказали, что никак.

– Никак – это всё равно, наверное, как. Пытались, конечно, наказывать за двойки и замечания по поведению – не пускали гулять, ещё что-то такое было. Но это скорее от безысходности, я был плохо исправим. Когда папа особенно сердился, говорил, что мне нужно идти в ПТУ. Говорил это всерьёз. Признавая, что руки у меня растут из правильного места, папа одно время хотел меня пристроить в училище, где учили на краснодеревщиков. Но по соседству жил мой товарищ, у которого мама преподавала литературу в архитектурном техникуме. Туда я и пошёл, но иногда жалею, что не стал краснодеревщиком.

– Как так получилось, что Юрий Борисович выбрал стезю режиссёра-мультипликатора?

– В старших классах он увлёкся живописью. Они с мамой вместе ходили в одну и ту же художественную школу, но познакомились позже. Папа пытался поступать в разные московские вузы, но как-то всё не получалось. И тогда один из знакомых рассказал, что есть курсы художников-мультипликаторов при «Союзмультфильме». Пришёл, принёс рисунки, его взяли. И он эту школу окончил, а потом около десяти лет работал художником-мультипликатором – его фамилию можно увидеть в титрах на многих мультфильмах 1960-х. Потом стал сорежиссёром «Сечи при Керженце» и начал создавать мультфильмы вместе с мамой самостоятельно.

– Юрий Борисович дружил с другими мультипликаторами? Они ходили к вам в гости?

– Недалеко от нас жил Эдуард Васильевич Назаров, снявший «Жил-был пёс», – они с папой очень дружили. Сценарист «Сказки сказок» Людмила Петрушевская часто заглядывала. Известный мастер Андрей Юрьевич Хржановский заходил, он снимал мультфильмы по рисункам Пушкина. Да и, в общем-то, все остальные значимые мультипликаторы у нас бывали, и не только они. Несколько раз мне довелось поручкаться с Тонино Гуэрра, сценаристом Феллини, – у них с папой были довольно дружеские отношения.

– Почему «Шинель» всё ещё не закончена? Она ведь снимается с начала 80-х.

– Мне было двенадцать лет, когда началась работа над ней. Но у папы очень долгий был подготовительный период: он постоянно ездил в Петербург, что-то фотографировал – чтобы добиться достоверности, было собрано колоссальное количество материала. Сроки затягивались, начальство сердилось, и в середине восьмидесятых папа окончательно с ними разругался, ушёл из «Союзмультфильма». Жили мы на то, что мама оформляла детские книжки, а папа читал лекции о кино. Потом появился Ролан Быков с идеей, что Норштейну нужно предоставить возможность закончить «Шинель». С отцом они тоже дружили. Как-то, уже после смерти Ролана Антоновича, я оказался в театре, где он работал, и увидел на стене фотографию Пушкина. Удивился: «Неужели Александра Сергеевича успели сфотографировать? Почему же я не знал об этом?» Подхожу ближе – а это Ролан Быков в гриме Пушкина! Похож был удивительно. Мы общались с ним по телефону. Он звонит, я снимаю трубку, а у нас с папой голоса были очень похожи, и Быков нас всё время путал: «Юрочка…» «Это не Юрочка, сейчас позову», – отвечал я.

Так вот, Ролан Антонович руководил Центром кино для детей и юношества и сумел выбить большое помещение для студии отца. Нужно было ремонт и перепланировку сделать, создать павильон, фотолабораторию и так далее, так что я два года проработал там столяром – какие-то шкафчики, полочки, лестницы делал. Работа над «Шинелью» возобновилась, но когда развалился СССР, начались новые проблемы. Папа в то время сделал заставку для «Спокойной ночи, малыши», какой-то мультфильм для японцев, что-то делалось и для «Шинели», но слишком медленно. Папа обычно уходит от ответа, получится ли завершить, его это очень печалит. Хочет сделать первую часть фильма из того, что снято, – это минут 20-30. Там нужно наложить музыку, текст сделать, но умер композитор, с которым они работали, да и сил не очень много.

– Как ваши дети относились к тому, что их дед мультипликатор?

– В детстве мы старались им показывать в основном советские мультфильмы, работы деда, конечно, не в последнюю очередь. Когда приезжали в Москву, они расспрашивали деда, он рассказывал. По рисункам детей того времени видно было, что творчество моих родителей на них влияло.

Под сенью Ван Гога

– Идея отца – отдать вас в краснодеревщики – не вдохновила. Что было дальше?

– Учился я в школе плохо, а в последних классах вообще ужасно, но мне казалось, что профтехучилище – это слишком. Куда лучше смотрелся архитектурный техникум. И там вдруг учёба начала даваться мне очень легко. Даже сопромат, который многим кажется предметом мучительным, не вызывал никаких затруднений, так что я получал повышенную стипендию. Учили чертить, и мне это привило культуру мысли, научило, как пройти путь от задумки до воплощения. Тогда же начал изучать живопись – один из преподавателей старался увлечь ею кого только возможно. Одновременно я погрузился в историю жизни Ван Гога, письма которого начал читать по совету папы.

Либо у Ван Гога был литературный дар, либо переводчик хороший – книга от первого до последнего письма воспринималась как целостное литературное произведение. Это было житие, которому хотелось подражать, и я пытался. Не в том смысле, что начал пить абсент или хотел отрезать себе ухо, а как, например, относиться к работе. Ван Гог писал по два этюда в день: один утром, другой вечером, если погода позволяла. Я попробовал два в день и понял, что это дико тяжело, не вытяну, но по одному старался какое-то время. Сделаешь – значит, день прожит не зря.

Ван Гог происходил из семьи пастора, и ему прочили такую же карьеру, он даже готовился к поступлению на богословский факультет Амстердамского университета. Но вместо этого прошёл курсы проповедников и одно время трудился миссионером среди шахтёров в Бельгии: навещал больных, читал неграмотным Писание, обучал детей. А для заработка писал картины Палестины. Но когда обратился к дирекции шахт с просьбой улучшить условия труда работников, собратья по вере его выгнали из проповедников. С продажей картин у Ван Гога тоже получалось плохо. Один галерейщик дал совет: «Вы должны продать пейзаж, а не экзистенциональный кризис».

Сразу после получения диплома в техникуме меня забрали в армию. Отправили в Армению, выдав форму военных строителей. Мы думали, что будем заниматься восстановлением после землетрясения, но выяснилось, что нет. Росло напряжение между армянами и азербайджанцами, и нас бросили на усиление – на случай, если что-то начнётся. Наш батальон стоял в городе Эчмиадзине, за забором главного армянского храма, где служил Католикос.

Однажды прибегают с КПП, говорят, что ко мне родственники приехали. Выхожу, вижу незнакомого армянина. «Ты Боря Норштейн?» – спрашивает он. «Да». – «А я Роберт Саакянц». Это был режиссёр знаменитых армянских мультфильмов: «Ишь ты, Масленица!», «Кто расскажет небылицу?», «В синем море, в белой пене». Папа попросил его меня навестить. Мы договорились со взводным, и Саакянц повёз меня в Ереван, переодев в гражданку. Там водил по городу, угощал. Было неожиданно и очень приятно. Саакянц просил звонить, когда захочу отдохнуть от службы, но я постеснялся выглядеть навязчивым.

После армии продолжил изучение живописи у того же преподавателя, что и в техникуме, – он открыл изостудию. В это время и начался мой путь в Церковь.

«Это правда»

– Как это происходило?

– Иллюстрации Доре к Священному Писанию, которые я так любил разглядывать в детстве, дали, скорее, общее впечатление. Когда я решил прочитать Библию, это была чисто культурологическая затея – чтоб познакомиться. Но уже на Книге Бытия понял, что всё написанное там – правда, так всё и есть. Меня неверующие люди иногда спрашивают, как такое могло случиться. А вот так. Это не объяснить, просто ты понимаешь: всё, что написано в Писании, было на самом деле. Не было вопросов, как могли совершаться чудеса ветхозаветные – совершались и совершались. Сразу принял и поверил. Это было лето 1990-го.

А к осознанию того, что нужно прийти в храм и креститься, я пришёл через год. Дочитал Библию и, когда всё уложилось во мне, крестился. Опять же не было вопроса, в какую Церковь идти. Есть Православная Церковь, и никаких сомнений. Люди описывают, как они у баптистов побывали, у католиков, но я не понимал и не понимаю этих метаний. Находился во внутренней радости, и всё проходило ровно. Крестился в Звенигороде, в древнем Успенском храме, расписанном когда-то преподобными Андреем Рублёвым и Даниилом Чёрным, у батюшки, к которому мы ездили. Там и начал воцерковляться.

Мне не нужно было чудес и каких-то подтверждений, что Бог есть. Принял это сразу и больше не сомневался. Бывают службы, особенно на Страстной седмице, когда просто как на крыльях летаешь, потом это теряется. И как-то всегда жалко, что в Светлую неделю приходится много суетиться, а я страшно не люблю этого. Но потом снова душа восхищается к Небу. И так год за годом. А чудо из тех, которые обычно описывают, случилось единожды за всю жизнь, да и оно не слишком очевидное. Это было в Звенигороде. Вечером, в канун Великого поста, разболелся зуб, начал наливаться флюс. Было обидно: мы готовились, разучивали ирмосы Великого канона, но вместо того, чтобы петь их, придётся ехать в Москву, зуб этот лечить или вырывать. В комнатке, где я жил, висела маленькая Иверская иконка. Я в процессе чтения вечернего правила взялся объяснять Божией Матери: «Пост наступает, на меня рассчитывали, а я вона как. Божья Матерь, нельзя ли меня вылечить?» Наутро встаю, сажусь завтракать и… вдруг понимаю, что боль как рукой сняло.

– Были ли священники, которые на вас повлияли? Неважно, насколько именитые. Не думаю, что вы с митрополитом Антонием Сурожским пересекались…

– Вообще-то, пересекался, ещё до крещения. Один мой товарищ уехал в Англию и позвал поработать, зная, что я увлекаюсь столярным делом. Приехал, а работы нет – разразился экономический кризис. И недели две я там пожил. Но за это время успел побывать на службе, которую вёл митрополит Антоний. Англия произвела на меня гнетущее впечатление: это был ужас какой-то, изобилие вызывало тошнотное впечатление. Не слишком приятны были и постоянно улыбающиеся люди, которые спрашивают: «Как дела?» – и ты понимаешь, что это пустая формальность.

Одно светлое пятно – общение с внуком философа Семёна Франка, отцом Петром Скорером. Пару раз даже ночевал у него дома, но общение было не очень глубоким – мне было двадцать два или двадцать три, а отец Пётр ровесник моего папы. Но впечатления от знакомства были самыми приятными. После этого вернулся домой. Когда уезжал, проезд в метро у нас был 5 копеек, а вернулся – 15, в магазинах хоть шаром покати. Но я не переживал по этому поводу.

– Насколько я знаю, ваш отец высказывал сожаление, что вы вместо живописи занялись иконописью. Почему?

– В разные периоды времени он говорил разные вещи. Когда я уехал в Курчатов, женился, дети пошли, он всё спрашивал, когда мы переедем в Москву. Но прошло какое-то время, и когда я снова высказал сомнение в необходимости возвращения, папа воскликнул: «Ну и правильно, нечего в этой Москве делать!»

Так же было с иконописью. Вначале да, папа сожалел, но потом изменил мнение. Мой приход в Церковь вызвал некоторую растерянность в семье: родители хотя и не знали, что я подумываю о монашестве, но опасались чего-то такого. Как-то папа высказал сомнение в том, нужно ли мне поститься, но я ответил из апостола Павла: «…едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем». Отец так посмотрел на меня, но согласился: «Это правильно».

Так получилось, что в Звенигороде я прожил около двух лет, работая в историко-архитектурном музее, который тогда ещё находился внутри Сторожевского монастыря. Там были ребята-реставраторы, работой которых я интересовался. Водил экскурсии по монастырю, всё больше увлекаясь иконописью. Как раз тогда Сторожевскую обитель передали Церкви, и я размышлял: «А может, мне в монастырь пойти?» Такое было настроение, но хватило разумения не сделать это скоропостижно: собор древний, но для уединённой жизни слишком людное место. Потом жил у родителей около года, но мыслей о монастыре не оставлял.

В этом состоянии и приехал к отцу Георгию Нейфаху, к которому меня уговорила отправиться одна знакомая: «Знаю батюшку в Курской области, который собирается расписывать свой храм. Поехали к нему!» Так я в Курчатове и оказался. Это было зимой. Потом знакомая уехала, я остался. Думаю, доведу до конца. Дописал придел, потом взялся за основной объём Успенского храма. И лет пять его расписывал. Почему мне, человеку без опыта, это доверили? Сам не понимаю. С одной стороны, денег много не просил, с другой – я, наверное, как-то по душе пришёлся нашему покойному настоятелю. Понял, что меня отсюда не гонят, да ещё и жениться надумал.

Успенский храм. Курчатов

Отец Георгий

– Что за город такой – Курчатов?

– Его начали строить вместе с атомной электростанцией в начале 70-х, поэтому нет никаких архитектурных достопримечательностей. Плюс в том, что город маленький – 45 тысяч населения – и стоит в довольно пустынном месте, потому что Курская область малонаселена. Тут много мест, где просто никого нет на много километров вокруг. Среди прихожан нашего храма хватает работников станции. Когда создали приход, отправились к владыке Ювеналию, который стал думать, кого сюда направить. Увидев в личном деле отца Георгия запись, что он физик, обрадовался: «Физика к физикам и пошлю».

– Каким он был, отец Георгий Нейфах? Я немного почитал о нём. Кандидат физико-математических наук, биофизик, подававший большие надежды в области исследования ДНК, и вдруг уходит из науки в Церковь. В какой-то степени он сам это объяснил: «Мы живём в эпоху, когда человечество, особенно русский народ, пытается вывести корабль человечества из мертвящей пустыни безбожия. И вот учёные, приходящие к Богу в поисках нравственной правды, приводят Его с собой в науку. С другой стороны, независимо мыслящие учёные всё-таки открывают закрытые прежде глаза и видят Бога, сияющего пред ними в современных научных достижениях». Так каким он был?

– Внимательным и умным. И добрым, конечно, но для меня внимательность была очень важна. Порой объясняешь священнику, что ты хочешь написать на стенах, он слушает, кивает: «Да, да». А потом: «Что ты сделал? Я думал, будет иначе». Постепенно я привык, что объяснять нужно не по одному разу, не обращая внимания на то, что тебе кивают, а на самом деле просто не слышат. Отцу Георгию я тоже раз объяснил, потом второй попытался, а он так на меня посмотрел: «Да я тебя понял, понял». «Ну ладно, – думаю, – проверим». И оказалось, что действительно понял. А когда не понимал, то просил объяснить подробнее. Это меня очень порадовало, что человек может прямо сказать: «Я не понял». Это редкость.

Интерьер Успенского храма. Паникадило выполнено по эскизам Бориса Норштейна

Да, отец Георгий действительно был серьёзным учёным. Но в 1980-е было немало таких людей – хорошо образованных, нередко с научными степенями, которые ездили по епархиям, просили их рукоположить. Не везде их принимали, опасаясь властей, но владыка Ювеналий не побоялся.

Батюшка очень почитал старца Иоанна (Крестьянкина), ездил к нему в Печоры ещё до рукоположения. И когда отца Георгия отправили в Курчатов, он тоже поехал к отцу Иоанну, сказал, что не понимает, как это – строить храм, да и, будучи человеком не особо практичным, вряд ли сможет достроить. А отец Иоанн отвечает: «Ничего страшного. Ты, главное, начни. Не достроишь, похоронят тебя за церковью и напишут: “Отец Георгий, при котором начато строительство этого храма”». Батюшка успокоился, храм построил. Начальство АЭС поначалу встретило его просьбу помочь в штыки, но, присмотревшись, начало поддерживать очень деятельно.

Всех прихожан отец Георгий знал в лицо и по именам, знал, какие у человека жизненные обстоятельства. Исповеди затягивались, бывало, за полночь. В связи с этим вспоминается смешной случай. Как-то подходит женщина к причастию, а неподалёку стоит грозный такой мужчина, пристально смотрит на неё. Потом подходит к отцу Георгию: «Батюшка, скажите, она вчера допоздна в храме была?» – «Да». Оказывается, когда жена пришла ближе к полуночи и сказала, что была в церкви, супруг не поверил, решил, что где-то шлёндала, и пришёл проверять. В другой раз приходит пара, жена на восьмом или девятом месяце. А муж говорит: «Батюшка, я хочу мальчика, а на УЗИ сказали, что будет девочка. Надо бы молебен послужить, может, эта штучка ещё отрастёт». Таких комических историй было много, сейчас почему-то они сошли на нет.

Могила отца Георгия Нейфаха. Проект креста – Ю. Норштейна

Иконописец

– Какой была ваша первая икона, если не считать тех, что рисовали в детстве?

– Первой профессиональной работой – а не просто что-то для себя сделать – был выносной крест. Не помню, какой была первая икона, да и это не так важно. Хочу лишь сказать, что очень не люблю делать копии. Другое дело – списки, например Владимирской иконы Божией Матери, который, как считается, сделал Рублёв. Список – это когда иконописец пропускает всё через себя, не пытается скрупулёзно следовать оригиналу, хотя цели, чтобы сильно отличалось, нет. Цель другая – вложить душу. А когда ты её вкладываешь – это список.

Встречал людей, которые думают так же, но, к сожалению, нечасто. Обычно отвечают: «Древние мастера знали, как всё сделать правильно, нужно точно их повторять». Но дело в том, что если мы посмотрим на историю иконописи, то в каждую эпоху мастера работали по-разному, каждому времени был присущ свой язык. А у нашего времени такого языка нет. Кто-то пытается повторять Рублёва, кто-то работает под двенадцатый век, кто-то – под византийских мастеров. И так далее. Может, время такое пришло – подведения итогов. Но дело, боюсь, в другом. Смотришь на новонаписанную икону, старательно скопированную, а духа того, что есть в оригинале, не чувствуется.

Похожая ситуация была в Древнем Египте. Менялись времена, менялся язык иконописи, но перед тем, как рухнула величественная Александрийская Церковь, у них было то же самое, что и у нас: стали копировать древние образцы, перестав создавать что-то новое. Это не значит, что сейчас так же, но симптом нехороший.

– Прежние навыки не мешали? Вы ведь были увлечены светской живописью, успели привыкнуть к определённой манере работы.

– Да, есть такое мнение, что прежние умения могут помешать иконописцу. Но я наблюдаю обычно прямо противоположное. Люди, которые идут в иконопись, не имея никакого образования, никаких навыков, работают обычно на троечку. Умение рисовать – это когда рука твоя делает то, что тебе нужно, а не так, чтобы ждать, в какие она тебя дали заведёт. Переход к иконописи дался мне не тяжело. Читал, много работал, пытался понять иконопись через богослужение.

– Вы сами делаете краски?

– Сейчас у меня перед глазами несколько книг. Допустим, «Техника живописи» профессора Института Репина Дмитрия Киплика. Там и про пигменты, и про всё на свете. Яичную темперу, которой пишут иконы, делаю сам, потому что каждый создаёт её по-своему: кто-то любит посуше, кто-то – пожирнее, кто-то – прозрачнее. Вариантов множество.

Чем фреска отличается? Краска любая – масляная, акварельная, темперная – состоит из двух составляющих. Это пигмент, который даёт цвет, и связующая. А когда пишется фреска, связующая находится в известковом грунте, и ты пользуешься лишь пигментом, разведённом водой. По мере высыхания известкового раствора на поверхность вымывается вещество, похожее на лёд. Это и есть связующая. После полного высыхания пигмент становится частью штукатурки.

Рабочий процесс

Казанская церковь в с. Ключ

Роспись и крест в храме Царственных Страстотерпцев в Курске

Когда взялся за работу в Курчатове, начал осваивать какие-то приёмы. Например, когда работаешь над большой композицией, которую за один день не напишешь, рисуется эскиз в полную величину. Потом берёшь полиэтилен и маркером переводишь рисунок на него. А с полиэтилена рисунок передавливается заострённой палочкой на свежую штукатурку. Кто-то, правда, сразу пишет, я тоже так иногда делаю, если нет сложных ракурсов. Но сложные вещи создаются по описанной методике.

Как Варя узнала, что она девочка, и как её братья стали индейцами

– Давайте вернёмся к началу вашего пребывания в Курчатове. Вы сказали: «Жениться надумал…»

– Ещё в начале знакомства с отцом Георгием заметил, что батюшка рассудительный, и поговорил с ним о моём желании стать монахом. Он выслушал и посоветовал молиться, чтобы Бог открыл, что же мне делать. Молился я месяца полтора, а Светка моя как раз тогда окончила аспирантуру в Гнесинской академии и пела на клиросе в храме у нас. Она играет на скрипке и на альте. Родом из Ивановской области. Родители её переехали сюда, когда начали строить атомную станцию. Познакомились, сделал предложение, а потом дети пошли один за другим: Всеволод, Марк, Семён, Варвара, Михаил и Руфина. Старшему сейчас двадцать пять, младшей – пятнадцать.

Четверо старших детей

– Руфина – имя редкое.

– У нас есть знакомая семья, где дочку так же зовут. Мы со Светой узнали, что на греческом это значит «рыжеватая». Когда жене первый раз принесли дочку, она развязала чепчик и увидела, что она рыженькая. Вопрос с именем решился.

– Вы немного рассказали, каким отцом был Юрий Борисович. А каким отцом были вы?

– Наверное, мы со Светой не всё делали правильно: здесь недоделали, там пережали, здесь недоглядели, там переглядели. В общем, всё как обычно и бывает.

Первыми родились трое мальчишек и Варя, они недалеко отстояли друг от друга по возрасту, были одной компанией. Так как другие девочки вокруг отсутствовали, только братья и их приятели, Варя тоже росла мальчишкой. Помню, бегает в трусишках, в которые засунут игрушечный пистолет, воинственная такая, кричит что-то вроде: «Падай, ты убит».

Но когда ей исполнилось пять лет, приехала к нам из Америки моя сестра с дочкой Яной. Яна сильно старше, можно сказать, девушка уже, вся обвешана какими-то серёжками, колечками. Варя смотрит, поражённая, и словно выключатель повернули – ходит за сестрой, трогает её украшения, намекает: «Мама, а мне такое можно?» Так обнаружилось, что она всё-таки девочка.

А вот её старшим братьям ничего переосмысливать не пришлось – они твёрдо шли своими мужскими путями, решив стать индейцами. Есть такая книжка американца Джона Теннера «Тридцать лет среди индейцев». В конце восемнадцатого века Джона, ещё ребёнком, украли индейцы, а когда он вернулся к родне, жить с ними ему было тяжело: привык спать на свежем воздухе и прочее. Грамоту он не знал, но с его слов книгу написали другие. В Россию она попала сначала на английском. Читая перевод, я обратил внимание, что часть страниц напечатана курсивом и слог там явно отличный от основного. Оказывается, англоязычное издание попало в руки Пушкину, и он так впечатлился, что кое-что перевёл на русский. То, что потом издавалось курсивом, – это как раз и есть перевод Александра Сергеевича. Моим мальчишкам книжка ужасно понравилась, индейская тема зашла, и они начали ковать всякие томагавки, наконечники, ножики.

Дело в том, что много лет при храме жил кузнец с какого-то закрывшегося завода. Отец Георгий взял его к себе, и, как человек добросовестный, непьющий, кузнец принялся за работу – командовал строителями и прочее. На территории церкви он поставил наковальню и небольшой горн и что-то мастерил. А моим мальчишкам, понятно, было интересно нагреть железку, постучать по ней молотком. Кузнец их поразил, и, даже если бы не возникла индейская тема, они всё равно бы мимо наковальни не прошли – мальчишки есть мальчишки. Последствия были неожиданными. Сначала двое старших – Всеволод и Марк – поступили в Абрамцево на отделение художественного металла, а потом продолжили обучение в Строгановке. За ним потянулся ещё один из сыновей – Михаил. Так что у нас в семье трое художников-металлистов.

Домашняя кузня. Всеволод и Марк

Постепенно обживались в Курчатове. Сначала снимали одну квартиру, потом другую. Но однажды отец Георгий предложил прихожанам достроить приходской дом. Он тогда болел, понимал, что жить в этом доме уже не будет, и заниматься им не хотел. Сказал: «Кто достроит, тот и будет жить». Батюшки отказались, а мы с товарищем, просфорником Лёней, согласились. У меня архитектурное образование, Лёня инженер-строитель, так что довели дом до ума. Жили на территории храма, что сильно выручало с детьми: выпустишь – и они где-то рядом.

Когда мне единственный раз выпала денежная работа, смогли купить рядом с Курчатовом свой дом, в котором сейчас и живём. Хотелось, чтобы были и лес, и речка. Тут у моих детей началось детство почти деревенское.

После отца Георгия настоятелем был отец Роман Братчик, с которым отношения сложились тоже очень хорошие, но потом он вышел на покой, а к нам прислали молодого священника. С ним мы, к сожалению, не сработались. Не хочу об этом рассказывать, но сейчас оказался на распутье, после того как проработал на приходе почти двадцать восемь лет.

Перевёз из мастерской свои инструменты, хочу сделать в сарайчике столярку, но что дальше, пока непонятно. Дети учатся в столице, с нами только младшая, Руфина, но и она собирается поступать в Москву на скрипку. И что мы будем делать здесь, когда все дети окажутся в Москве, тоже непонятно. Папе будет восемьдесят три, маме – восемьдесят два. Возможно, придётся поддерживать. Так что, боюсь, заканчивается наша курчатовская эпопея. Но как Бог даст.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска