Записки волонтёра – 4

Екатерина ШИРИНСКАЯ

Продолжение. Начало в №№ 956, 958, 960.

Рустам

Когда мы познакомились, его только-только привезли. Без документов, без телефона, без денег и карточки. Он был очень этим взволнован. Просил как-то помочь – не знал, к кому обратиться. Но уже через день я узнала, что паспорт делается, документы восстанавливаются, операция прошла хорошо.

Рустам очень открытый и разговорчивый. От него в общении исходят простота и добродушие, как будто мы знаем друг друга сто лет. Он легко, без предисловий и просьб, стал рассказывать о себе. А я была просто слушателем.

– …Из дома я первый раз в пять лет ушёл. Нашли, вернули. Потом мамка умерла, меня – в приют. Маму ещё помню, а батю – нет. Он нас с мамкой бросил. На батю сильная обида была, что бросил. Сильная. Долго не мог простить. Потом нашёл его, когда вырос.

Контракт решил подписать, когда увидел в Интернете «Аллею ангелов» в Донецке.

У меня своих-то детей нет. Но есть дети жены. Мы хоть с ней всего три года прожили, но они меня папой зовут. Они мне родные.

Я сначала хотел с «Вагнером» пойти на СВО, но начальник колонии меня вычеркнул из списка: «Ты что, дурак? Тебя ж там сразу убьют». Ну, я и остался.

А потом всё-таки не выдержал и подписал контракт.

Да, я из зоны на СВО пошёл. За что сел? За жену. Так бывает. Так надо было.

У неё двое детей. Ну, один её, а второй от сестры остался, ту муж зарезал. Моя и взяла себе племяша. А потом её лишили родительских прав: пила. Но у детей всё хорошо было. Игрушек целый КамАЗ. Тёща оформила опекунство на себя. Так что они все вместе жили, нормально. Всё у них было.

Я ради жены бы не сел. Детей жалко. Что она сделала? Да напилась и полезла в дом председательницы. Подкараулила, пока та за калитку вышла, и в дом пробралась. Забрала у них все сбережения – 700 тысяч. Стала выходить, но на пороге столкнулась с хозяйкой. Жена её оттолкнула… Много ли старушке надо? Упала прямо на плитку лицом и челюсть сломала.

Там никак было не договориться, хоть я все деньги вернул до копейки. Потерпевшая – председатель нашего посёлка. Муж её тоже в администрации работает. Самые большие люди у нас там, сами понимаете. Адвокат меня сильно ругал, что я её зря выгораживаю: она потом убьёт кого-нибудь и я виноват буду. Но я ради детей – как они без матери-то? Дали 8,5 лет. А что я? Раз уж решил молчать, надо идти до конца. Будь что будет!

Я до этого и в Москве работал, и в других городах. Неплохим сварщиком был, деньги хорошие зарабатывал. Сейчас уже много переосмысливаешь. Бывало, и подворовывал у государства, что плохо лежало. А сейчас пора и долг отдать этому государству. Послужить, коль такое дело.

Два с половиной года отсидел. Я бы восемь не смог! Не по мне это. Звоню домой, а сын мой голос не узнал. «Это кто?» – говорит. Меня аж прошибло: этак через 5 лет вообще меня забудет, не вспомнит. А потом ещё это фото с «Аллеи ангелов» в Донецке… Сколько можно сидеть, пока там детей убивают?! И решил контракт подписать уже без всяких… А дальше быстро всё пошло.

Нас готовили три дня. Нормально, этого хватает. Там, где мы воевали, особо знаний и не нужно. Надо уметь выживать и кое-что про безопасность знать. Кто не на всех занятиях был, того быстро положили. А я очень хорошо все уроки запомнил. Это мне жизнь и спасло.

Первый наш бой хорошо провели. Три хаты с укропами накрыли. Они там засели битком в каждом доме. Мы подступили вплотную. Я броник скинул и говорю командиру: «Давай я к хате подползу и сразу три гранаты закину». «Добро», – говорит.

Связал я между собой эти гранаты. Подполз под окно. Думал, заметят. Но нет, повезло. Они там все вглубь забились, потому что, если у окна стоять, тебя сразу снайперы «снимут»». Закинул связку. Так бабахнуло, что меня аж над землёй подкинуло! Броник обратно надел и ко входу со всеми нашими рванул. Зачистили всех, кто там в живых остался. Потом и другие хаты накрыли. Слаженная работа получилась. А одна хата осталась. Укропы там крепко сидели, не подступиться.

А в хатах оружия, боеприпасов – куча! Еды и воды навалом… Вообще с этой водой надо быть осторожным: бутылки с водой минируют. Один у нас такую взял, а под ней – растяжка. Хорошо хоть, не убило, только ранило.

Так вот, из той хаты такой огонь шёл, что нам даже не выглянуть было. Мы и так и этак пытались. Обидно было: три хаты взяли, а эту – никак. Тут дали команду возвращаться, и мы её так и оставили.

Вернулись в блиндаж. Нас командир хвалит – для первого раза это ж просто … извиняюсь за мат, но тут никак иначе. Ставит бутылку на стол: «Пейте, ребята! Отлично поработали!» Я выпил и спать сразу лёг. Другие ещё плакали, делились друг с другом, очень многих трясло от стресса…

Рустам рассказывает подробно, не упуская страшные моменты войны. А я словно смотрю фильм о Великой Отечественной. Только снятый по-новому, не стесняясь кровавых сцен, которые я здесь всё же опустила.

– Обычно после такого боя положены день или два отдыха. А нас опять назавтра подняли. В поле в бою очень сложно, почти без шансов. «Птички» стаями летают над нами. Но и в «зелёнке» от них спасу нет. Да там уже и не лес, а не пойми что: деревья как косой выкошены от обстрелов. И блиндажи наши накрывают сразу. Подождут, сволочи, пока все наши зайдут, соберутся и запускают «Бабу Ягу» – это такой огромный дрон с большими снарядами, а с ними ещё несколько маленьких…

Так вот, на следующий день мы в очередную атаку пошли, и тут-то нас дронами и накрыло. Их тьма-тьмущая над нами летало, деться было вообще некуда. Только в городе и можно от них укрыться – в домах. Укропы-то по нам из города палят. А наш президент – миротворец, нам в мирных жителей не можно снаряды пускать.

Они засядут в высотке какой-нибудь: на двух этажах мирных жителей – женщин и старых бабок – рассадят, а сами с боеприпасами прямо над ними. И шлют снаряды да дроны на нас, зная, что мы не ответим…

Слушаю это, и во мне закипает ярость благородная. В голове появляются жуткие мысли, что 100 этих бабок не стоят одного нашего солдата. А Рустам, словно услышав мою мысль, продолжает:

 – Ну а если бы мы бомбили дом с мирными жителями, кто бы мы были?

И вмиг моя мысль уходит. Просто сгорает в стыде перед этим деревенским воришкой, зеком, который оказался душою чище и выше меня.

– Короче, по нам как начали стрелять – все врассыпную, кто куда. Я – к пролеску. Смотрю: командиру две ноги разом срезало. Он жгуты наложил. Ползёт, да не в ту сторону – видно, от шока ничего не понимает. Я подбегаю, разворачиваю его в сторону наших. «Ползи! Туда ползи!» – кричу ему. А тут и меня накрыло.

Поднимаю голову – ничего не пойму. Хотел встать, а смотрю: нога неестественно так лежит, перевёрнутая, не пошевелить, боль зверская. Понял, что всё перебито.

Хотел рукой оттолкнуться, но не получается: она плетью повисла. Лежу, от боли ум помрачился. Хорошо, что нас предупредили, чтобы мы ампулы обезбола кололи только в самых крайних случаях. Не можешь боль терпеть – закопайся, чтобы не видно тебя было, и только тогда вколи. А если раньше, то всё: не доползёшь, потому что ничего соображать не будешь и тебя быстро укропы возьмут. И как мне больно ни было, я держался, не колол. А кто не выдерживал – там, в поле, остались.

И вот лежу я на спине. Приспособился, нашёл, как лучше ногу повернуть, чтобы не так больно было, и пополз в нашу сторону, отталкиваясь одной рукой. Ползу по дороге. Слышу: дрон летит. Сразу мёртвым притворяюсь, дышать боюсь. А он повисит немного и мимо пролетит. Рукой голову приподниму, по сторонам посмотрю, чтобы с дороги не сбиться, и дальше по пять сантиметров продвигаюсь. Воды нет, еды нет. Двое суток полз. Хорошо, что я похудел перед этим. Я специально мало ел. Когда бежишь с полным пузом, плохо бывает. Если бы я не такой худой был, я бы себя не вытащил, это точно.

А Рустам и вправду очень худой. Смотрю на него – одни кости.

– Ползу, а от жажды уже галлюцинации – везде бутылки с водой мерещатся. Смотрю в пролесок и вижу: бутылки, бутылки, пол-литровые, литровые под кустами разбросаны. А мне всё равно туда не доползти. По кочкам-то как?

Вдруг слышу из кустов: «Эй! Ты живой?» А у меня сил нет кричать, чуть рукой показал. Пацанчик с риском для жизни ко мне на открытое место подполз. Хотел под руки подхватить, я чуть сознание от боли не потерял. Говорю ему: «Рука сломана, за шкирку бери!» Сам ногу, как могу, придерживаю, чтоб не оторвалась совсем. Он меня успел в кусты оттянуть. Не заметили, слава Богу.

Даёт пол-литровую бутылку с водой. Я схватил и говорю: «Я тебе её не отдам! Вон там, под тем бугром, возьми, я припас». Там три бутылки у меня припрятано было на такой случай. Это уже ближе к нашим позициям было. Отдохнул немного. Привязал ремнём руку к поясу, чтобы не болталась, и говорю: «Тащи меня на дорогу обратно!» По лесу-то ему никак меня не дотащить с такой ногой – там бурелом, ветки, деревья накиданы.

В промежуток между огнём он оттащил меня обратно. И я дальше пополз, подтягиваясь по несколько сантиметров. Ползу и молюсь, ползу и матерюсь, молюсь и матерюсь. Плачу уже, сил больше нет.

Около двух километров до наших двое суток полз. Там меня уже подхватили, на носилки и бегом, пока не накрыло. Думал, от боли умру, так трясли. Тут мне очень повезло: когда меня донесли, в 8 утра машина приехала и меня сразу погрузили. А следующая только в 8 вечера была, мог бы и не дождаться.

Вот так. Три дня я всего воевал. Но очень доволен. Много мы гадов побили.

– А вообще эта война нечестная, – продолжает Рустам после небольшой паузы. – Я с афганцем общался, так он сказал, что в Афгане было понятнее, честнее, что ли. Там с противником на равных. А тут с этими дронами… Они их совсем не жалеют, несмотря на цену в полмиллиона. По полной нас засыпают.

Рустам закончил свой рассказ. А я чувствую такую усталость, словно проползла с ним эти два километра по обстреливаемой дороге и 350 метров на носилках тряслась до машины. Вроде не так много. Но как же долго!

Прощаюсь и думаю: только бы не забыть, только бы не смешалось всё в голове с предыдущим рассказом бойца.

Но, как оказалось, эта история надолго запала в мою душу.

И сама не знаю, что меня больше поразило: подробная картина войны? жизнь в татарской деревне? или доброе отважное сердце простого мужика?

Наверно, всё вместе.

Володя

Выхожу из отделения на улицу. В лицо сразу подул свежий морской воздух. Я глубоко вдохнула и тут же закашлялась от табачного дыма, внезапно появившегося возле лица. Рядом, опёршись руками на костыли, курил Володя.

– Ой, извините!

– Да ничего, всё нормально.

Даже ни капли не разозлилась. А ведь если бы это был какой-нибудь простой мужик на остановке, я бы испепелила его гневным взглядом за нарушение моих прав некурящего человека.

С Володей мы познакомились ещё наверху, в палате. Но там не получилось поговорить тет-а-тет. Я только узнала, что у него, помимо работы электриком, было ещё много увлечений, и мне очень хотелось узнать о них поподробнее.

– Так какие же у вас увлечения, Владимир? Расскажите?

У Володи заблестели глаза.

– Я охоту люблю, рыбалку, ягоды, грибы. Знаете, какие у нас там леса?! – Володя с любовью заглянул куда-то в глубины своей памяти, и я увидела в его взгляде необыкновенные просторы таёжных лесов. – Я очень люблю лес, ни за что оттуда не уехал бы. Что там делаю? Весной на медведя хожу, летом – лоси, косули, осенью волков отстреливаем, зимой – рыбалка.

– А что, так можно? – не верю своим ушам.

– Конечно. У меня ружьё зарегистрировано и разрешение на охоту есть. Всё путём. У меня целый завод квартирного масштаба, – смеётся Володя, – четыре комнаты под это приспособил в доме. Тушёнку делаю сам из медвежатины и лосятины. В банки закатываю – всё по технологиям, всё как надо. Черемшу мариную, папоротник засаливаю. Есть в городе любители – сами ходить в лес не могут, поэтому у меня покупают.

– Папоротник?! – удивляюсь я.

– Да. Хорошо расходится, многие любят его жарить. Но я как-то не очень. А если в лес за грибами иду, то 100-150 вёдер за сезон собираю, не меньше. Меньше мне не интересно.

– Это как? Косой, что ли, косишь? – у меня округляются глаза.

– Почти. Есть у меня места такие, сплошным ковром лисички лежат. Я и оборудование прикупил, чтобы вакуумные упаковки делать, жестяные консервы. Из ягод варенье варю, компоты. Заморозка хорошо идёт. Грузди солю бочками. Мохнатые грузди, знаете?

Я помню грузди только из далёкого детства, когда мой дед приносил их из леса, а мама в ведре солила, сверху листьями хрена накрывая. А были они мохнатые или лысые – не помню.

– Я ж вообще продукты в магазине не покупаю, – продолжает удивлять меня Володя. – Только одежду и вот сигареты, – он кивает в сторону пачки, лежащей на скамье.

Затем в очередной раз затягивается, прищурясь, словно что-то вспоминает. Молчит минуту-другую и продолжает:

– У меня ещё и огород большой. Чего в лесу нет – на земле выращиваю. Всё натуральное, без химии всякой. Я магазинное есть не могу: вкус другой – не поймёшь, что и ешь, огурец от помидора не отличишь.

Я молча киваю, гляжу на этого молодого мужчину тридцати двух лет – и поверить не могу: разве сейчас так живут? Разве это не рассказ из книжек про наших предков прошлых столетий, которые жили, когда не было компьютеров и прочих технологий?

Всматриваюсь в лицо красноярца, пытаясь найти что-то особенное, не современное, дикое, лесное. Но нет! Обыкновенный парень, даже мужиком не поворачивается язык назвать.

– Дети есть? – спрашиваю.

– Трое. 14, 8 и 3 года. Два сыночка и лапочка-дочка.

Вова улыбается. Понимаю: доченьку вспомнил. Такие они сладкие в этом возрасте.

– Сам контракт подписал или мобилизация?

– Мобилизация, – выдохнул последнюю порцию дыма Володя и затушил о край урны окурок.

– А почему многодетного отца забрали? – каждый раз не перестаю удивляться я, встречая в госпитале многодетных отцов.

– Так это с четырьмя не берут, а с тремя берут. Жена пыталась как-то меня отстоять, но ничего не получилось. Значит, так надо. На всё воля Бога.

Я вижу, что у Володи нет и тени печали или сомнений. Прослужил уже год. Сейчас подлечится и опять в строй, к мужикам.

Хотя есть некоторое сожаление: дети отвыкли от него. Раньше не разлей вода был с сыновьями, а в отпуск приехал – уже как чужие. Вроде и рады, а что-то потеряно.

Но ничего, всё поправимо. Лишь бы вернуться. А в этом сомнений нет. Слишком он любит жизнь, жену и детей, чтобы вот так запросто сдаться.

Володя оглядывает напоследок морской пейзаж, столь не похожий на родные леса, и, прихрамывая, разворачивается к входу в хирургическое отделение.

Протягивает мне правую руку. Прощаемся.

– Приезжайте к нам в Красноярск! Накормлю вас деликатесами и покажу красоту нашего края! Один Енисей чего стоит!

Я благодарю и улыбаюсь, понимая, что вряд ли поеду в далёкую Сибирь.

А хотя кто знает? Пути Господни неисповедимы.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска