Дело – труба

Мирослав Гришин


О, наши провинциальные батюшки! Простые, добрые, скромные. Но имеющие твёрдый во Христе стержень, когда дело касается чистоты православной веры. Христос таковых явно милует.

Какая у провинциальных батюшек возможность заработать? В регионах – никакой или очень слабая. Все деньги крутятся в Москве.

Тут у моего друга Андрея возникла задача – освятить свой заводик. Он и день назначил. Я звоню за неделю во Владимирград и говорю: «Батюшка, дорогой, прошу тебя приехать в следующую среду для освящения завода». – «Да, понял, обязательно приеду», – отвечает он.

Проходят четверг, пятница, суббота, воскресенье. Я звоню, чтобы напомнить: «Батюшка, ты не забыл, что тебе ехать в Москву в среду надо?» – «Нет, не забыл». Но такое чувство, что он… под хмельком, язык вроде как заплетается.

Ну моё какое собачье дело, кто под чем и кто в чём?

Ведь у попов как в провинции? Покойничка отпели, с кладбища идёшь – «Батюшка, зайдём помянуть». А не зайдёшь – обидишь. Сядешь за стол, а пить не будешь – так смертельно обидишь. Больше такой никогда в храм не зайдёт, да и других будет отвращать от церкви: дескать, поп неправильный, водку не кушает на поминках, покойника не хочет помянуть добрым словом. И отпадёт сей и от той-то малой веры, что у него имеется. Или венчание. После Таинства родители подходят: «Батюшка, надо тебе поприсутствовать за столом, надо посидеть, с молодыми фотки сделать». А как не пить? Все смотрят да подливают. И так принято: денег особых в провинции нет, всё по старой памяти люди меряют на водку. Звоню я батюшке в понедельник: «Отец честной, ты как?» – «Нормально». – «Ты не забыл, что в среду я тебя жду в Москве, завод освящать надо?» – «Нет, не забыл». Мне опять показалось, что голос тоже какой-то нечёткий у него.

Звоню во вторник: «Батюшка, не забыл?» – «Не забыл».

Среда, утро. Я надеваю свою лучшую рубашку, едуна Курский вокзал встречать батюшку из Владимира.

Выходит на привокзальную площадь батюшка… Увидел меня, отвернулся, затем встал ко мне в три четверти, не смотрит и не дышит на меня.

Батюшка, видно, не только вчера вечером выпивал, но и ночью бодрствовал. К тому же ещё и с утра, очевидно, освежился – похмелился то есть. Я тоже замер, под его благословение не подхожу. Не знаю, что делать. И он стоит, как побитая собака. Немая сцена.

Вдруг он обернулся: «Да или нет?»

Чего тут сказать? «Езжай домой»? Так нас уже на заводе все ждут. Найти другого батюшку? Дело непростое, да и не быстрое. Боже, Боже спасения моего, что делать?

Спрашиваю батюшку:

«Ты служить-то сможешь?»Он почувствовал в моём голосе теплоту сочувствия.

Оживился: «Да это-то!..» Как бы имея в виду: это то дело Божье, служить-то Богу мы служим в любом состоянии. Садимся в машину, едем.

Проезжаем мимо храма Фрола и Лавра. Заходим, закупаем всё необходимое: ладан, свечи, наклейки, чтобы в помещениях приклеивать изображение креста православного.

Приезжаем к Андрею в офис. Нас торжественно встречают. Заходим к Андрею в кабинет. Батюшка начинает переоблачаться. И тут я понял, что имел в виду евангелист, когда писал, как на горе Фаворской лицо Христа преобразилось. Батюшка расчесал бороду и власы. Стал надевать поручи, фелонь, епитрахиль. И тут поворачивается ко мне лицом.

И я увидел, что лицо его преобразилось: оно засияло и как бы само стало излучать свет! Полнейшая метаморфоза! Это лицо, нет, не лицо, а этот лик – совершенно не похожий на лицо человека, который час назад прибыл на Курский вокзал Москвы – помятым, таким невнятным, таким жалким и убогим. Передо мной был царственный, как бы власть имеющий, образ. На меня глядели блистающие глаза, по временам словно испускающие электрические разряды, небольшие молнии. Озноб меня пробрал от такой метаморфозы, от такого батюшкиного превращения то есть.

Ну метаморфозы метаморфозами, а батюшка тем временем достал из походного саквояжа потир, налил туда из пластиковой бутылки святой воды. И мы приступили к освящению помещений.

Зашли в один небольшой кабинет – на стене висит голая девица. Батюшка строго: «Это что такое?!» Кто-то из нас пискнул: «Это, батюшка, у нас Роман Сладкопевец здесь сидит». – «Я щас вам… Я щас покажу “сладкопевец”! Убрать немедленно!» Плакат сразу сорвали со стены и изничтожили. Наконец все помещения охвачены, везде прикреплены наклеечки, везде нарисованы крестики, везде окроплено святой водой.

Возвращаемся в кабинет к Андрею. Батюшка взял двумя руками крест, глубоко задумался и стал проповедовать.

«Дорогие мои, – начал он, обращаясь ко всем нам, – нам надо стараться…» Тут его голос пресёкся, глаза стали наполняться слезами, ему стало трудно говорить. Борясь с этими слезами, он повторил: «Дорогие мои! Нам надо стараться… жить…жить… – слова ему давались с неимоверным трудом, – нам надо стараться жить… чисто!» Видно было, что слёзы щиплют ему глаза. Потому что он, наверное, лучше всех понимал вот эту нашу жизнь, вот эту нашу «чистоту» – как должно нам жить и как мы живём.

В народе говорят: «Все видят, как поп скачет, но никто не видит, как поп плачет». И здесь, в наступившей тишине, все как бы ощутили ужас своего собственного духовного состояния и стали благоговейно сопереживать батюшке. У многих из нас тоже навернулись слёзы, некоторые захлюпали носами. Момент был напряжённый.

Поп без всяких ссылок на Евангелие, на святых отцов, отставив все правильные слова, которые заучивают в семинарии, сказал самое главное: «Нам надо стараться жить чисто».

…Батюшка замолчал. Справился с душившими его слезами. И закончил эту выдающуюся по ёмкости и краткости проповедь уже твёрдым голосом: «Иначе наше дело – труба…»


← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска

Добавить комментарий