В этом выпуске мы завершаем наш рассказ об экспедиции на Псковскую землю. Последней точкой путешествия стал Спасо-Елеазаровский монастырь. О его первой игуменье после возрождения обители Елисавете (Беляевой) нам много рассказывали в монастыре. В её биографии был такой факт: более 10 лет она ухаживала за дивеевской старицей Никодимой (Гришановой), которая проживала в Сергиевом Посаде. В доме старицы собирались и часто жили дивеевские насельницы, которые вернулись из тюрем и лагерей. Схимонахиня Никодима (Прасковья Ивановна Гришанова) скончалась в 1990 году. Матушка Елисавета оставила воспоминания о ней, которые мы предлагаем вашему вниманию.

* * *

Схимонахиня Никодима(фото автора воспоминаний)

Схимонахиня Никодима (в миру Параскева Ивановна Гришанова) и сестра её, схимонахиня Сусанна (в миру Ксения Ивановна), были родом из крестьян Рязанской губернии. Семья была большая, набожная, и воспитание дети получили строгое и даже суровое. Ксению ещё девочкой отдали в Дивеевский монастырь, и когда отец ездил её навещать, то брал с собой и маленькую Пашу. В обители был тогда приют для девочек, которому покровительствовала сама императрица Александра. Вскоре матушка игумения благословила привезти в монастырь и Пашу. Ей тогда было 14 лет. Грамоты она не знала, но читать по-церковнославянски выучилась быстро. Псалтирь и Евангелие ей заменили все университеты. О жизни в монастыре потом вспоминала как о самом радостном и благодатном времени. А наше время оплакивала: «До какого времени дожила, знали бы, какая была жизнь в монастыре, какая радость».

Как только обе сестры поступили в монастырь, назначили им старицей монахиню, которую они должны были во всём слушаться, и отправили караулить монастырские поля, чтобы скотина не повредила и не вытоптала хлеба. Караулили они день, другой, смотрят – никого нет. И решили отлучиться на время поиграть. А тут пришла старшая монахиня их проверять: видит скотину в поле, а послушниц и след простыл. Приходят они вечером в монастырь как ни в чём не бывало, а старшая на них даже не смотрит. Сёстры-то другие и объяснили им, что произошло, когда их не было. Три дня ходили они за ней и просили прощения – боялись, что выгонят из монастыря: «Позор-то какой. Куда потом идти? Домой? Тятя убьёт». С тех пор к послушанию небрежно не относились. Урок был на всю жизнь.

Однажды послали Пашу вместе с сёстрами собирать на монастырь. Послушание это было ответственное и трудное. Дорогой ноги так натёрла, что от грязи началось заражение, пальцы на руках и на ногах стали гноиться. А жаловаться и отказываться от послушания было нельзя. Жить приучали по вере, во всём полагаясь на Господа. Вернулись они в монастырь, и дали ей новое послушание – крупу перебирать. Она, бывало, пальчиками крупинку возьмёт, а боль такая, что всё тело как будто иголками прокалывают. Весь день она трудилась, превозмогая себя. В то время была ещё жива блаженная Прасковья Ивановна, и маленькую Пашу она очень любила, часто оставляла у себя ночевать. Приходит Паша после послушания к блаженной, а Господь той открыл, как страдает девочка. Взяла старица свою палочку, коснулась легонько её пальчиков – боль тут же и прошла, гноя как не бывало. Потом матушка часто повторяла: «Всё по вере даётся». И такая у Паши была вера, что она с преподобным Серафимом разговаривала как с живым, в молитве называла его «папонька родной». «Папонька, ты только посмотри, что же они нынче творят». А если уж жаловаться на кого ему возьмётся, того уж точно батюшка Серафим вразумит. На ней сбывались слова преподобного: «Кто моих сирот обидит, того я сам накажу».

Как-то послали её лёд колоть. Лёд толстый, лом тяжёлый. «Батюшка Серафим, помоги!» Глядь, а батюшка уже рядом в белом балахончике: «Радость моя, сейчас, сейчас». Вдвоём с батюшкой скоро и управились.

В монастыре самое любимое послушание было клиросное. Случилось однажды, что сестёр с водокачки благословили на клирос, а Пашу послали на водокачку. Сёстры на радостях всё побросали, ничего ей не объяснили и убежали. Осталась она одна, что делать не знает, а тут ещё и водокачка встала. Что случилось? Какую кнопку нажимать? Взмолилась Паша: «Папонька, что делать?» Батюшка тут же и явился: «Радость моя, посмотри здесь». Она руку в трубу сунула, а оттуда большая сосулька выпала. Водокачка заработала, а батюшки уже и нет.

Не раз ей ещё являлся преподобный. Сёстры об этом знали и иногда спрашивали: «Паша, батюшка ничего не сообщал?» А как войне начаться, батюшка ей явился и сказал: «Радость моя, такое будет, такого отродясь не бывало: монахов на войну будут брать». Об этом даже сообщили в Саров, это случилось после падения монархии. А как свершилась революция, в монастыре стало неспокойно. Большевики решили в монастыре артель устроить. Среди монахинь много было мастериц, вышивали, кружево плели. За эти труды советская власть обещала платить. Тогда в монастыре произошло разделение. Паша находилась в это время под руководством блаженной Марии Ивановны, которая работать в артели благословляла, а деньги за работу брать запретила. Брать деньги – значит нарушить заветы преподобного, которые ему Сама Царица Небесная дала: монахам за труды брать плату не положено. Блаженную Марию Ивановну поддержал находящийся в то время в монастыре и ныне прославленный в лике святых владыка Серафим (Звездинский). И часть дивеевских сестёр, среди которых была и Параскева Гришанова, последовали этому совету.

Матушка игумения жалование получать благословляла: «А на что тогда жить?» Тогда блаженную, дабы она не смущала народ, стали запирать. Дело дошло до того, что с непокорных матушка игумения решила снять монашескую одежду. Что было делать? И блаженная под замком, и спросить некого. Пошла Параскева к дому, где жила Мария Ивановна, ходит вокруг, а та ей и говорит в окошко: «Паша, открывай меня». – «Мамашенька, да как же я тебя открою?» – «А ключами, что у тебя на пояске висят». Она взяла первый попавшийся ключ и открыла большой замок. Вошла, а блаженная ей сразу говорит: «Пашенька, пойдёшь по канавке, навстречу выйдет мать Селафиила и скажет: “Пашенька, матушка игумения благословила камилавочку снять”. А ты ей отвечай: “Благословите, матушка”. А теперь иди, только закрой меня». – «Мамашенька, а как закрою-то? Каким ключом отпирала – не помню». – «А ты любым закрой». Так и вышло.

Мария Ивановна вела сестёр так, чтобы они ничего в мире не ценили выше правды Божией и были тверды в стоянии за Истину. Святая говорила, что, если бы не были нарушены заветы преподобного, монастырь не закрыли бы.

Когда была последняя служба в храме «Всех Скорбящих Радость», Параскева зашла к блаженной, а та её на службу не пускает: «Не ходи, там делать нечего, там камень выпал». – «Никакие там камни не падали, что ты меня не пускаешь проститься с сёстрами?» – «Глупая, там камень веры выпал».

Мария Ивановна всем сёстрам предсказала, какие кого ждут испытания, кому сколько лет сидеть в тюрьме, даже назвала какой будет номер тюремный. Параскеве она сказала: «А тебе назначено воспитывать сирот», – и дала ей двенадцать конфет. Действительно, матушке Никодиме спустя много лет после предсказания блаженной пришлось воспитывать сирот, а их собралось в её доме одиннадцать. Однажды она подумала: «Неужели ошиблась блаженная?» И вскоре приходит к ней девочка, дочка её брата, которая воспитывалась мачехой, и говорит: «Тётя Паша, мне сегодня приснилось, что ты меня из ямки за ручку вытащила». Матушка задумалась и девочку домой не отпустила. Господь ей открыл, что что-то задумали её родители. Оказалось, мачеха подбивала отца отдать ребёнка в детский дом. Долго искали её родители, наконец нашли, а матушка её не отдаёт: «Скажите, что задумали, куда хотите ребёнка отправить? Если она у вас лишняя, оставьте у меня, где одиннадцать, там и двенадцатая не помешает».

Когда закрыли монастырь, Паша поехала домой к родителям. Они на огороде построили ей келью. В деревне началась такая страшная эпидемия тифа, что, собрав деревенскую сходку, стали решать, кому ухаживать за больными. Решили, что лучше монашке: у неё детей нет, если и умрёт – не беда. Больных изолировали, и стала она за ними ухаживать и днём и ночью с полным самоотречением, не думая о себе. Почти все выжили. И в этой смертной юдоли было ей великое утешение – посетила её Сама Царица Небесная. Матушка без слёз не могла вспоминать об этом явлении. Она рассказывала: «Матерь Божия была в голубой мантии, на Ней епитрахиль и поручи, а красоты неописуемой». Царица Небесная ничего не сказала, только благословила.

Когда обе сестры ещё жили в Дивеевском монастыре, то часто в обитель приезжал один молодой человек – Сергей Михайлович Батюков. Москвич, из богатой и знатной семьи, духовный сын преподобного Нектария Оптинского, по благословению которого он принял священный сан ещё до революции. В 1920 году отец Сергий был назначен Патриархом Тихоном в храм Святых мучеников и бессребреников Кира и Иоанна на Солянке в Москве – это было сербское подворье. Через два года его постригли в монахи с именем Серафим, а ещё через четыре года отец Серафим был возведён в сан архимандрита. Он стал духовным наставником некоторых из рассеянных дивеевских сирот. Однажды о. Серафим сказал матушке: «Покупай дом в Загорске». А она подумала тогда: «Вот бы хорошо жить с батюшкой под одной крышей». По его благословению Ксения и Параскева купили дом, и батюшка из Москвы переселился в Загорск.

Русская Церковь, как известно, разделилась тогда на тех, кто принял декларацию Митрополита Сергия (Страгородского) и кто не принял её. Так образовалась Катакомбная Церковь. И маленький домик на ул. Пархоменко в Сергиевом Посаде стал одним из её центров. Каждый день утром и вечером там совершалось богослужение по полному чину. В доме бывало много епископов Катакомбной Церкви, среди них ныне прославленный святитель Афанасий (Сахаров). «Какие были службы, – вспоминала матушка. – Как на небе!»

Отец Серафим был гонимый, ему приходилось скрываться от властей. Жил он в доме нелегально, и никто на улице об этом не знал. Если кто из посторонних приходил в дом, то батюшка уходил через заднюю дверь. Всё приходилось скрывать, такое было время. Батюшка предсказывал: «Пока я жив, вас никто не тронет, только после смерти моей, и то за непослушание».

Легко и радостно было жить дивеевским сёстрам Ксении и Параскеве в послушании под его руководством. Батюшка много работал, писал и всегда пребывал в молитве, обладал он и даром прозорливости. Многое сбылось из того, что он предсказывал матушке и своим духовным чадам.

Однажды Параскеве приснился сон. Над источником Преподобного Сергия, который находился у них прямо за домом через овраг, видит она Иверскую икону Божией Матери, и Царица Небесная ей говорит: «Ты Мне послужи». Матушка рассказала сон о. Серафиму и стала просить его благословения, чтобы он отпустил её в одну деревню, где была церковь Иверской иконы Божией Матери, потому что Царица Небесная призывает её Ей послужить. Батюшка на это сказал: «Не надо никуда ехать, Она Сама к тебе придёт». Действительно, в скором времени привезли батюшке Иверскую икону Божией Матери – ту самую, которую матушка видела во сне. Так в доме поселилась Сама Небесная Гостья и Владычица. Жизнь в доме потекла под Её благодатным покровом.

Когда наступило тяжёлое военное время, батюшка стал опорой для своих духовных чад: он не только предсказывал о предстоящих каждому испытаниях, но и своими молитвами помогал пережить эти беды. В самом начале войны его спросили: «Кто победит?» Он ответил: «Победит Матерь Божия». Шла война, матушка вышла как-то в комнату батюшки, посмотрела на Иверскую икону Царицы Небесной и увидела, как из раны Пречистой струится кровь. Она испугалась, сказала об этом о. Серафиму. А батюшка ответил: «Пашенька, а ты только увидела?»

У о. Серафима был дар слёз. Плакал он о своей душе, о народе, за Святую Русь, за Церковь. Его уже хотели рукополагать в епископы Катакомбной Церкви, даже было готово епископское облачение, но сам он на это молчал – видимо, что-то ему было открыто Господом. Вскоре он заболел, и во время болезни захотелось батюшке свежей рыбки. Время было военное, голодное. Попросил он Пашу сходить на базар. «Благословите, батюшка», – ответила она, нисколько не задумываясь о том, сможет ли исполнить просьбу. Пришли сёстры на базар, а там продавец стоит и у него возочек с рыбой. Встали они в очередь, а он их подозвал и рыбу всю им отдал. Возвратились они домой расстроенные, что не догадались адрес его спросить, вдруг батюшка рыбы ещё попросит. Заходят в дом, а он их и спрашивает: «Кто вам рыбу продавал?» – «Простите, батюшка, мы – бестолковые и не спросили, где его искать». Он показал на икону свт. Спиридона Тримифунтского и спрашивает: «Не он?» Заплакали матушки: «Ой, как похож!» – «Где же вы его найдёте, это был сам святитель Спиридон». Рыбки хватило до самой кончины батюшки. Скончался этот дивный подвижник 19 февраля 1942 года. Гроб для своего духовного отца сёстры сколотили сами, а отпевание совершил протоиерей Пётр Шипков, тоже его духовное чадо. Похоронили батюшку в подвале дома, под тем местом, где находился Престол, по обычаю христиан первых веков.

После смерти батюшки в этот дом стали стекаться дети-сироты. Самой маленькой было семь месяцев, это была дочь умирающей Синклитикии, замужней сестры матери Никодимы. Много приходилось работать, ухаживать за детьми. Приходит как-то матушка навестить больную Симочку, а та подаёт ей бумажные иконки и говорит: «Мне их батюшка Серафим принёс, сказал, чтобы ты их продала тому, кто попросит за них цену, которую сам назначит. На эти деньги ты будешь кормить сирот». Симочка рассказала, как её посетил батюшка, которого уже несколько лет не было в живых. Он вошёл в комнату в облачении, с ним была монахиня. Батюшка ходил и пел: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас». Подошёл к кровати, где лежала больная, поговорил с ней, передал ей иконки для Паши и исчез. По дороге домой Параскева Ивановна встретила человека, который спросил, нет ли у неё иконок, дал ей деньги и ушёл своей дорогой. На эти деньги она купила резиновую шину от колеса, за которую попросили именно столько, сколько получила за иконки. Из шины стала клеить калоши, продала их и купила на эти деньги козу.

В самые отчаянные минуты помогала Сама Царица Небесная. Когда дети просили есть, а есть было нечего, она поставит их перед иконой: «Просите Матерь Божию». Они и просят: «Матерь Божия, я молока хочу», «А я – хлеба». Глядишь, Господь и пошлёт. Трудно было, но все выжили.

Спустя год-два после смерти о. Серафима Ксения Ивановна ездила к одному знакомому священнику, который был его духовным сыном. Вокруг него собралось много батюшкиных чад. Батюшка при жизни её предупреждал, чтобы она после его смерти туда не ходила. В тот день, когда приехала Ксения Ивановна, вспоминали о батюшке, о его кончине и похоронах, и никто не знал, что среди них предатель. Вернулась Ксения Ивановна домой, а за ней следом пришли с обыском. А что было искать? Священные сосуды и епископское облачение сёстры отнесли в Ильинскую церковь. В доме остались только бедность да дети-сироты. Однако перебрали всё до последнего полена и даже дерзнули раскопать могилу о. Серафима. Она была залита водой. Когда вынули и открыли гроб, все пришли в удивление: батюшка выглядел так, будто умер вчера. За столько времени тление не коснулось его тела. Присутствовавший среди следователей медицинский эксперт сказал: «Человек этот воистину был святой». А один из сотрудников был болен. Матушка подоила козу, напоила его молоком, и ему сразу стало лучше. Он заметил: «Да они все тут чудотворные!»

Гроб с останками архимандрита Серафима увезли и выгрузили в общую могилу, Ксению Ивановну арестовали, а матушку Никодиму не взяли, потому что не на кого было оставить детей. Правда, на допросы её вызывали на Петровку, на Лубянку. Когда гроб с батюшкой увозили, десятилетняя племянница матушки сумела подглядеть, куда его отвезли.

Более десяти лет Ксения Ивановна провела в ссылке, её освободили в августе 1954 года. Уже была открыта Троице-Сергиева Лавра, и её сестра несла там послушание на кухне: готовила, убирала. Параскева Ивановна тогда уже бывала у старца Кукши, ныне прославленного в лике святых. Он-то и благословил ей принимать монашество и работать в Лавре. Пела на клиросе. Обе сестры приняли великую схиму: Ксения Ивановна с именем Сусанна, а Параскева Ивановна с именем Никодима. Трудов было много. Однажды прилегла она и пожаловалась Богу: «Господи, как я устала!» И слышит голос от иконы: «Ну и отдыхай». На оконной занавеске ей как в кино была показана вся её жизнь. Когда пришли домашние, то обнаружили, что она не может ни двигаться, ни говорить, но лежит при этом весёлая и довольная. Так пролежала она год. Парализовывало её семь раз, но всякий раз она выживала и до конца дней пребывала в светлом и ясном разуме.

Матушка много молилась. После пострига в схиму у неё было большое правило. В день прочитывала Псалтирь по усопшим, ежедневно прочитывала молитвослов «от корки до корки», акафист святому дня, Часы, Изобразительны. Много у неё было помянников. Даже ночью можно было видеть, как рука её перебирала чётки, и сон её скорее был похож на бодрствование. Часто матушка повторяла: «Твори, Господи, Свою волю и не дай погибнуть». «Всё бывает по вере, какой будет ваша вера», – учила она нас. Воистину, она была сокровенной и тайной ученицей Христовой, как и праведный Никодим, в честь которого она была наречена в постриге. Всегда учила всё доброе делать втайне, чтобы Господь принял. Втайне она молилась по ночам за людей, втайне несла труды и скорби. Жила тихо и незаметно. Её чтили соседи по улице, и даже пьяницы всегда кланялись ей издалека – она очень сочувственно относилась к таким людям. Будучи строгой и даже суровой, никогда не раздражалась и не сердилась. Лукавство и ложь ей вовсе были не свойственны, она обладала глубокой мудростью.

Матушка была восприемницей при постриге последних дивеевских сирот, в их числе были блаженная Мастридия и схимонахиня Маргарита (Лахтионова). Сёстры, выжившие в годы лихолетий, долго не соглашались принять постриг и приняли только тогда, когда восприемницей была назначена матушка Никодима, поскольку она тоже была дивеевская. Когда она вместе с о. Антонием ехала в Дивеево на постриг, никто об этом не знал. Блаженная Мастридия, которая жила тогда в Аламасово, всё выскакивала на крыльцо и кричала: «Мать моя едет». И только когда приехала матушка, стало понятно, о чём она кричала. Дабы поддержать сестёр, блаженная тоже согласилась принять постриг, на котором священник строго сказал матери Никодиме: «Погибнет одна из них – погибнешь ты». Тогда блаженная сказала ей: «Мать, не бойся, я за тебя умолю». Много молилась матушка за вверенных ей сестёр, и они очень её любили.

Архимандрит Серафим предсказывал ей: «До открытия монастыря ты не доживёшь, а подворье у тебя будет». Так и вышло. Много молодёжи матушка духовно окормляла в последние годы своей жизни.

Первой отошла ко Господу схимонахиня Сусанна. Она умерла 5 октября 1979 года. Схимонахиня Никодима пережила её на одиннадцать лет, она скончалась 15 марта 1990 года, в день празднования «Державной» иконы Божией Матери. В этот же день Церковь отмечает память святителя Арсения, епископа Тверского, имя которого она получила при иноческом постриге. Скончалась матушка тихо, мирно, несколько дней не дожив до первой службы в Дивеевском Троицком соборе. Нашли её перед Иверской иконой Божией Матери на коленях, облокотившейся на креслице, в котором при жизни часто сидел архимандрит Серафим. Отпевали её в Троице-Сергиевой Лавре в храме Святого Духа. В этот день была родительская суббота, храм был полон, и все, кто чтил матушку при жизни, чудом оказались собранными вместе, хотя многие и не знали о её кончине. Во время отпевания у её гроба собралось много детей. При жизни она ухаживала за детьми, и провожать её пришли по невероятному стечению обстоятельств дети. Похоронили её на кладбище в Северном Посёлке рядом со схимонахиней Сусанной и архимандритом Серафимом.

(Отрывки из кн. : «Игумения Елисавета. Воспоминания духовенства, сестёр и мирян о жизни и трудах игумении Елисаветы (Беляевой)», 2017 г.)

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска