(Продолжение. Начало в №№ 981–991)

За Пушкина

Из записок Игоря Иванова:

В Святогорском монастыре возле лестницы к могиле Пушкина установлен крупный обломок колокола – отломанная нижняя его часть напоминает огромную корону, по околышу которой славянской вязью написано: «В Святогорской монастырь Пречистыя Богоматери чеснаго ся Умиления тщанием тоя обители игумена Инокентия весу в нем 151 пуд 10 фунтов лит на заводе Московского купца Данилы Тюленева». Возле него с улыбкой фотографируется девочка-иностранка. Знает ли она, откуда он здесь?

Этот колокол, вернее то, что от него осталось, – напоминание о том, что происходило здесь в годы Великой Отечественной. Этот осколок – единственный, который не успели увезти на переплавку оккупанты, убегая из Пушкиногорья в 1944-м…

Вывозить культурные ценности из Пушкинского заповедника гитлеровцы начали ещё в 1941-м. Напомню, что вещи, связанные с пребыванием Пушкина в Михайловском, стали собирать в XIX веке и впервые представили в мемориальном уголке избы-читальни монастыря в 1899 году. Так что вещей накопилось много, несмотря на погром имения и пожары в 1918 году. Осенью 1943 года по распоряжению военного коменданта Трайбхольца «ввиду приближения фронта» в Германию на 10 грузовиках отправили всё ценное, что ещё оставалось. А что вывезти было невозможно, стали громить. За полгода до этого, как рассказывал отец Иоасаф (Дмитриев), немцы дважды подрывали Успенский собор: со второго раза храм сильно пострадал, а колокольня рухнула, двухсотлетний большой колокол разбился на куски – именно его фрагмент теперь и видят паломники монастыря. Лестница, по которой я только что спустился от могилы Пушкина, тоже была разрушена, а памятник на могиле накренился в сторону обрыва.

Могила Пушкина сегодня

Возле Успенского собора монастыря

Близ Пушкинских Гор проходила линия обороны немцев «Пантера». Советские войска не смогли преодолеть её сходу в марте 1944 года – завязалась позиционная война. Но в начале июля фашисты поняли, что не устоят, и стали минировать всё подряд. Пушкиногорье превратилось в обширное минное поле: только на территории заповедника было заложено более 14 тыс. мин, тысячи взрывоопасных «сюрпризов», – после отползания фронта на запад местные жители ещё долго подрывались на них.

Фронтовой журналист Александр Чаковский сразу после освобождения Пушкинских Гор, 18 июля 1944 года, в газете «Красная звезда» передал разговор с русским офицером. Тот вспоминал:

«Начался бой. Не знаю, может, это вам громкой фразой покажется, но шли мы в этот бой с Пушкиным в сердце. Командир роты Панов, лейтенант, кричал, поднимая бойцов: “За Пушкина!” И мы дрались упорно, сделали всё что могли, больше, чем могли. Комбат Николай Фомин сам водил бойцов в контратаки, дрался врукопашную…»

Итак, 12 июля 1944-го Пушкиногорье было освобождено. Посёлок находился под оккупацией ровно три года. Вот что сообщала Чрезвычайная государственная комиссия 29 августа 1944 г. о разрушениях в Пушкинском заповеднике Академии наук СССР:

«В конце февраля 1944 года Михайловское было превращено немцами в военный объект и один из опорных пунктов немецкой обороны. Территория парка была изрыта траншеями, ходами сообщения, земляными убежищами. “Домик няни” был немцами разобран, а рядом с ним и даже частично на его месте построен большой пятинакатный блиндаж. Другой такой же блиндаж был построен немцами около бывшего здания музея. Перед отходом из Михайловского немцы завершили разорение и осквернение Пушкинской усадьбы. Дом-музей, выстроенный на фундаменте дома, в котором жил Пушкин, немцы сожгли, и от него осталась только груда развалин. Из двух других домов Пушкинского заповедника у въезда в Михайловскую усадьбу один сожжён немцами, а другой сильно разрушен. После ухода из Михайловского гитлеровцы обстреляли его миномётами и артиллерийским огнём… Старые липы на круговой аллее, которая вела к дому, поломаны… Немецкие вандалы прострелили в трёх местах большой портрет Пушкина, который висел на арке у входа в Михайловский парк; самая арка уничтожена».

Показательно, что точно так же оккупанты расстреливали иконы соборного иконостаса…

Думая об этом варварстве немцев – не каких-нибудь отмороженных нацистов, а простых немецких бюргеров, одетых в форму вермахта, – я представляю, насколько тонка оболочка культуры западного человека с её дежурными улыбками и политкорректностью. Но лишь она удерживает его чудовищную злобу к нам и разрушительные инстинкты. Думаю о том, как легко пробудить этого запертого покуда дракона и науськать обывателя на извечного «врага на востоке». Наши политические эксперты любят сегодня говорить, что человек Запада не может и не желает воевать. Но воевать всегда готовы те двойники-варвары, которые прячутся под этой тонкой оболочкой. Они только ждут команды, лидера, который поведёт их за собой…

* * *

«…Страшно сейчас в Пушкинских Горах, – писал Чаковский. – Мусором завалены надгробные плиты Ганнибалов. Какой-то злобный немец, очевидно, долго трудился над тем, чтобы стереть с них столетние надписи. Мраморная ограда вокруг могил Пушкина и Ганнибалов исчерчена десятками немецких подписей.

Святогорский монастырь, столетия стоявший незыблемо, ныне обезглавлен немцами. Купол церкви взорван, горы щебня высятся у входа; повсюду торчат обгорелые балки. В монастыре мрак, пахнет гарью. Нет полов. Они разобраны, и доски можно найти в немецких землянках, вырытых вокруг монастыря. Иконы валяются среди поломанной церковной утвари. Содрана позолота с алтаря. Обрывки церковных книг устилают пол. Тускло поблёскивает заброшенная в угол табличка: “Здесь погребён дед Александра Сергеевича Пушкина – Осип Абрамович Ганнибал”. Взорвано всё – кельи, монастырская трапезная, дом игумена…

Когда наши бойцы ворвались в районный центр Калининской области – Пушкинские Горы – и по широким выщербленным ступеням монастырской лестницы бросились вверх, к монастырю, глазам их предстал памятник Пушкину – целый и невредимый, полуприкрытый досками. Кто-то из бойцов закричал громко и радостно: “Памятник цел!”

Бойцы устремились к монументу. Десятки рук уже протянулись к доскам, чтобы отодрать их. Но в это время командир крикнул: “Назад! Забыли, с кем имеете дело?” Вышли вперёд минёры, и через несколько минут стало известно, что немцы заложили у памятника Пушкину девять мин. Достаточно было тронуть доски, прикрывавшие монумент, чтобы мины взорвались. Немцы знали, что значит для русского человека Пушкин. Они рассчитывали, что радость наших бойцов при виде сохранившегося памятника пересилит осторожность. Они задумали изуверскую месть. Они оставили памятник, намереваясь похоронить под его обломками советских людей».

Капитан Казаков вспоминал о выполнении этого задания:

«У основания памятника Пушкину, в узкой полоске земли между основанием памятника и бордюром с металлической оградой, сапёрами роты в двух местах были обнаружены мины. Они обратили внимание на то, что в двух местах на этой узкой полоске земли стояли поникшие цветы, и при проверке с помощью щупа обнаружили в двух местах мины, установленные одна над другой… Немцы рассчитывали, что если мины не обнаружат, то они взорвутся от химического взрывателя. А если обнаружат верхнюю мину, то, подняв её, выдернут чеку из взрывателя нижней мины, от взрыва которой погибнут сапёры и разрушится памятник. Эту хитрость немцев наши бойцы разгадали».

Сапёр Анатолий Худышев рассказывал:

«Мы с собаками сначала прошлись по двору, затем по кельям – нашли и обезвредили несколько мин-ловушек. Потом зашли в церковь, где отпевали Пушкина. Вместе с нашими собаками прошли к могиле Пушкина. Мой Джерик – так звали мою собаку, натренированную на запах тола в минах, – забежал вперёд и уселся у могилы. “Как не стыдно! – пожурил я его. – Уселся прямо на могилу великого поэта”. Начал его звать. Он не слушается. Позвал построже. Он прибежал, стал около меня. Сержант Сеньков заподозрил неладное. Говорит: “Давай пустим собак. Нет ли там мин?” Мы пустили. Собака Сенькова побегала и вернулась, а мой Джерик опять уселся рядом с могилой. Я осторожно подхожу к нему и начинаю металлическим щупом пробовать землю. И действительно, щуп натыкается на железо…»

Героические сапёры разминировали памятник на могиле Пушкина (фото: informpskov.ru)

Сапёры роты Казакова после работ по разминированию собрались на отдых на западной стороне от стены монастыря. В этот день они обнаружили 600 мин, в том числе РМИ-43 с зарядами, которые нельзя было обезвредить, – новинками по тому времени. Комвзвода лейтенант Сергей Покидов принёс одну такую мину в расположение роты и похвастался, что разгадал секрет разминирования. Стал демонстрировать, и… Ну, русские же люди. Эх. В результате взрыва девять воинов погибли, а 21, в том числе и капитан Казаков, были отправлены в госпиталь. Погибшие бойцы и офицеры были захоронены в братской могиле у стен монастыря.

А дальше… Когда наши боевые подразделения шли мимо монастыря, командиры старались обязательно улучить минутку, чтобы подняться на холм и поклониться могиле поэта, при этом коротко разъяснив солдатам его значение для России. Фронтовой кинооператор вспоминал:

«Перед памятником Пушкина группа офицеров одного из полков с развёрнутым полковым знаменем взошла на могилу поэта – и склонила к памятнику знамя. Коленопреклонённые воины произносили пламенные слова клятвы мщения врагу “за израненную Родину и за поруганного Пушкина!”».

Наше всё

Вместе с игуменом Святогорского монастыря Василием (Бурковым) мы с Михаилом сидим в монастырском садике за столиком в тени. Невольно вспоминается, что тут же ровно двести лет назад, возможно в этом самом садике, сидели поэт Пушкин и игумен Иона и беседовали. Соглядатай Александр Башняк, направленный под видом натуралиста в июле 1826 года тайно собирать сведения о высланном поэте, писал: «Пушкин иногда приходит в гости к игумену Ионе, пьёт с ним наливку и занимается разговорами».

Во дворе Святогорского монастыря

Перед нами – стаканы с кофе, над нами в лучах солнца греются и щебечут птички, и всё так мирно, как было, наверно, во времена Александра Пушкина. Те годы были передышкой после триумфальной победы Александра Первого над Наполеоном – Европа всё ещё трепетала, и русские люди могли жить относительно спокойно. Хотя какой тут покой? – только что едва не удался заговор декабристов, и уже началась война с Персией. Через два года начнётся война с Турцией, а потом Польское восстание и войны в Средней Азии, а там и Крымская война… Не было никогда покоя на Руси, только промежутки между войнами, а потому такие вот минуты надо особенно ценить… Вот и сейчас снова сгущаются тучи и уже погромыхивает за горизонтом, и кажется, не миновать катастрофы…

А мы говорим о Пушкине, то есть о вечном.

– Как вы думаете, отец игумен, христианская проповедь через Пушкина возможна? – спрашивает Михаил.

Отец Василий (Бурков)

– Возможна. Я повторю слова владыки Тихона (Шевкунова), когда он ставил меня на игуменство. «Имей в виду, – сказал он, – что монастырь должен быть миссионерским, потому что Пушкин – миссионер номер один нашего времени». Интуитивно я с этим согласен, но в чём это выражается, нужно было осмыслить… И вот что скажу: хотя талант приподнимал его над всеми на три головы, при этом он остался Божиим человеком, человеком Церкви. Не ушёл в гордыню, как это у Льва Николаевича получилось. Когда сюда в январе 1825 года приехал лицейский друг его Пущин и они вместе сидели, зазвонил колокольчик – оказывается, приехал игумен Иона. И Пушкин, со слов Пущина, «как школьник, присмирел при появлении настоятеля». Пущин не понял… Да и в советском пушкиноведении было такое толкование: мол, церковники гнобили Пушкина. Но Пушкин – хотя по образованности, по сравнению с ним, здесь все монахи были безграмотными мужиками – он просто имел благоговение. С игуменом он общался, нарисовал его, записывал его поговорки…

Так Пушкин изобразил отца Иону

– Да, вот сейчас мы ехали сюда с Михаилом и слушали в машине «Повести Белкина», – вспомнил я. – А ведь первоначально эпиграфом к этой книге Пушкин выбрал поговорку игумена Ионы: «А вот то будет, что и нас не будет». Вообще по духу, как мне кажется, она очень подходит к этому великому творению: всё проходит…

– А когда после восстания декабристов сюда приехал Башняк, несколько дней проводивший расследование, он закончил его беседой с игуменом, который полностью Пушкина оправдал. Думаю, у игумена и поэта было взаимное христианское чувство. И вот эта хрестоматийная история с ответом митрополита Филарета на стихи Пушкина «Дар напрасный, дар случайный»… Главное для меня в Пушкине – как он уходил. Наталья, я думаю, была ему верна, но она полюбила Дантеса. А Пушкин это чувствовал и нарывался на дуэль. Когда они стрелялись, вы помните, Пушкин увидел, что попал своим выстрелом, и, уже лёжа, закричал: «Браво!» Но когда он спросил, убил ли противника, и ему ответили, что лишь ранил, Пушкин сказал: «Странно, я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет». И добавил, что готов продолжать дуэль, а потом он с этой жаждой мести приезжает домой и живёт ещё 46 часов. Пережил агонию, а когда пришёл в себя и его спросили, за каким священником послать, он ответил: «Возьмите первого ближайшего священника». Другу и секунданту Данзасу Пушкин говорил, что хочет умереть христианином. И вот привезли с Конюшенной церкви отца Петра. Священник слышал много исповедей, но после исповеди Пушкина сказал, что себе желал бы такой же. И секундантам Пушкин сказал, что всех простил и дуэль продолжать не надо. То есть буквально несколько часов назад он хотел мстить, а тут он уходит в мирном духе. Вот какие суды Божии! И много для меня есть про Пушкина таких вещей утешительных.

В Загорске был преподаватель Духовной академии отец Александр. Он как-то вечером дома задремал, и тут заходит в комнату человек и говорит: «Здравствуйте, вы меня не узнаёте?» Батюшка не узнал, и он представился: «Александр Сергеевич Пушкин». Священник стал спрашивать, каков над ним был суд Божий, а тот сказал: «Батюшка, здесь, на земле, все мои стихи читают и все меня прославляют, но молиться за меня никто не молится. Помолитесь обо мне». Отец Александр тут же пошёл и совершил панихиду по Пушкину – а это был день его смерти, 10 февраля.

Или вот трогательные воспоминания митрополита Вениамина (Федченкова). Когда в Америке на столетие смерти Пушкина его попросили отслужить панихиду и слово сказать, он был ещё мнения, что Пушкин – чужой Церкви человек, что верующему человеку особенно-то дела нет до поэта. Но митрополит стал читать его произведения. И потом на панихиде с огромным сердечным сочувствием помолился о нём, вспомнив его предсмертные муки: «Буди милостив к нему, Спаситель, как и мне!» Вот и я могу сказать, что с того времени, как пришёл в монастырь, где могила Пушкина, сердечное чувство к нему растёт.

Когда Иоанна Кронштадтского хвалили, он не играл в скромность, а говорил, мол, да, я знаю – чудеса происходят, что Бог мне много дал, поэтому я благоговею и трепещу перед теми талантами, которые мне Бог дал, но если бы вам Бог дал, как мне, вы бы ещё больше сделали… И вот Пушкину Бог дал талант, и он остался верным, сохранив благоговение к Богу. Хотя был период, когда он и атеистом был.

Вот «Капитанская дочка» – там нет ничего о Боге, но человек там настолько высок в своей личности! В религии для меня важна личность. В чём разница между молитвой и медитацией? Медитация – это прострация, растворение, а молитва – это мой разговор как личности с Личностью Бога. Непостижимый Бог открылся нам как Личность. В чём разница между личностью и индивидуальностью? Личность – это то, что живёт и раскрывается по закону любви, закону Евангелия, а индивидуальность – по закону толкания локтями. Для меня личность – это образ Божий. В каждом из нас Бог Себя изобразил, это наше главное богатство, и основной нерв нашей религиозной жизни – я как личность иду навстречу Личности Бога.

Герцен написал, что на революционный вызов Петра Россия ответила явлением Пушкина. Якобы он революцию завершил и стал высшим достижением. Но я так думаю, что наоборот: когда пришла западная жизнь со всеми её «достижениями», Пушкин, пропустив это через себя, смог остаться русским человеком. Он не отверг западную чихотню – он её переварил.

Книга и мяч

Так от разговора о Пушкине мы естественным образом перешли к разговору о литературе.

Но прежде надо коротко представить отца Василия.

Игумен Василий (Бурков) родился в Хабаровске в 1965 году. В 2009 принял сан иерея, в монастыре исполнял обязанности эконома. В 2019 монастырская братия впервые избрала настоятеля Святогорского монастыря из своего состава (12 голосов «за», 2 – «против»). В игумены его возвёл тогдашний митрополит Псковский и Порховский Тихон.

– Отче, вы светскую литературу читаете?

– Антонию Сурожскому, собиравшемуся принять священство, отец Георгий Флоровский дал совет 15 лет читать только святых отцов, а потом читать всё, что захочет. И вот я на себе это пережил: читал святоотеческую литературу и понял, что у неё такой вкус, какого нет у литературы светской, в которой соли как будто нет. И уже не хочется читать. Хотя вот недавно прочитал роман Ирины Головкиной, внучки композитора Римского-Корсакова, «Лебединая песнь» – другое его название «Побеждённые». Я даже заказал коробку этих книг и теперь раздаю, чтобы люди знали о такой русской женщине, высоте её любви и жертвенности. Хотя она пишет, что в книге нет ни одного выдуманного факта, всё же это не чисто биографическая книга – в ней собирательные образы людей, живших после революции в нашей стране. Ещё для меня была открытием книга «Тихие яблони» отца Сергия Дурылина. Он как священник служил одно время в церкви с отцом Алексием Мечёвым и, несмотря на молодость, был авторитетом для церковной интеллигенции 1920-х. Он происходил из купцов и писал об этих людях. Я начал читать и подумал: «Неужели опять такие же страсти, как у Островского?» Но именно как литература, мне кажется, эта книга выше Островского.

В советские годы вместо религии, которую мы не знали, за наше воспитание отвечала культура – театр, книги и прочее. Я об этом нисколько не жалею. Это, может быть, для меня лучше даже было, чем окончить семинарию. И я с этим вырос. Но теперь уже, конечно, как бы сказать… не вкусно мне это. Если пользоваться спортивной терминологией, для каждого поля нужны свои шипы – так и в монашеской жизни свой круг чтения.

– Подождите-подождите! – въехал в разговор я, может быть, не совсем к месту. – Эта терминология мне знакома, она из футбола…

– Да, в Хабаровске я был спортсменом «СКА-Хабаровск».

– Известный клуб высшей лиги по русскому хоккею…

– Я занимался и хоккеем с мячом, и футболом. По той любви, которую я питал к спорту, должен был стать профессиональным спортсменом. И я находился в этой системе, юношеским составом наша команда играла в высшей лиге чемпионата СССР по хоккею с мячом, я на воротах стоял, хотя вратарь из меня никакой. Я играл с упоением, особенно в футбол. Помню чувство искреннего горя, когда во время соревнований на приз «Кожаного мяча» команда соперников по какой-то причине не являлась. Моя позиция была в нападении…

– А у меня, когда я занимался футболом, – позиция правого защитника. Такой культуры этой игры, как сейчас, полвека назад не было. Помню, с тренерской скамейки мне орали: «Ломай его!» – в смысле сбивай особо прыткого нападающего соперника. В общем, «бей – беги». И всё-таки мнится мне, что это было не зря. Вот вам футбол что дал?

– У нас очень жёстко играли, гораздо жёстче, чем здесь, на западе. Костоломство было такое!.. За что я футболу благодарен? – он учил меня терпеть. Меня бьют – а я буду терпеть! Сопернику не отвечу, но пускай он попробует меня на поле убить – азарт такой. У современного поколения главная немощь – молодёжь не умеет терпеть. А у меня ещё тренер был такой, с «пунктиком»: каким бы ни было твоё состояние – занятый, здоровый или больной, – ты должен прийти на тренировку. А тренировки были каждый день. И вот за эти уроки терпения я тренеру благодарен. Хотя он, можно сказать, мою спортивную карьеру угробил: не давал мне играть. Ставил меня на хоккей с мячом, хотя по технике, по настрою, по харизме я был больше футболистом. А он всё сделал, чтобы…

– …чтобы вы стали монахом! – смеёмся. – И что было дальше?

– Мне 18 лет. Друг посадил меня на самолёт, и я прилетел сюда, на запад, и вместо спорта пошёл совсем другим путём. А крестился я в 25 лет, уже после окончания института, да и то случайно: приехал по распределению в Псков, зашёл в храм – и мне понравилось. Вижу, свечки ставят, спрашиваю: «Можно и я поставлю?» «Конечно! А ты вообще крещёный?» – «Не знаю». Позвонил матери и выяснил: некрещёный. И крестился. Там, в Пскове, я уверовал, и первая моя церковная жизнь была там, пока я в монастырь не ушёл.

– А какую роль светская культура сыграла в вашем воспитании?

– Я ушёл в монастырь, когда мне было 30 лет. До этого в Питере учился в Институте культуры на режиссёра праздников. В то время русской театр, искусство кино были на недосягаемой высоте. Пришёл сюда и думаю: «Здесь всё забуду». Но два имени для меня остались – Тарковский и Высоцкий. И почему-то вот эта строка из песни: «Я буду долго гнать велосипед». Только позднее я узнал, что стихи принадлежат Рубцову.

– Не поверю, что, учась в таком вузе, в ту пору рок-музыку не слушали: «Аквариум», ДДТ, Цоя…

– Слушал. И сейчас в рок-н-ролл я камнем не брошу. Когда учился в Питере, «Аквариум» мне нравился, но особенно Шевчук. У нас в монастыре был монах, который стал возмущаться, когда в Троице-Сергиеву Лавру в 2012 году позвали Гребенщикова^[1] выступать с беседой перед студентами. Я поехал в гости к родителям в Хабаровск – смотрю, и там он тоже встречается с семинаристами. Мне понравилось, что он говорил – корректно выделял то общее, что объединяет людей. Хотя у него вообще-то много заскоков на восточных религиях. А потом начались эти его политические выступления, и я уже не мог их от него отделить. Жаль мне его. Зимой к нам приезжал Рюша – скрипач из «Аквариума» Андрей Решетин…

– Это который на СВО был добровольцем? – уточнил Михаил.

– Да, и он предложил выступить перед братией. Я говорю: «Это хорошо. Но сколько нас соберётся-то?» «Да хоть два человека будет!» – отвечает. И вот мы в трапезной собрались, нас человек десять было. Послушали выступление, потом с ним разговорились. Единственно – он сейчас зациклен на музыке барокко. Я говорю: «Сыграй хоть Рахманинова!» – я его очень люблю. А он: «Нет, кроме барокко, ничего не играю». Оставил свою брошюрку с ответами Гребенщикову* на вопрос, почему мы воюем. Мне очень понравилось, как Рюша объясняет, что правда на нашей стороне.

…Вот мы и добрались до темы, без которой нынче никуда: о войне. Но это уже другая глава.

Война последних времён

– Отец Василий, наверняка к вам приходят в эти дни вдовы-солдатки со своим безутешным горем и задают сакраментальный вопрос о своём погибшем муже: за что?

– Вопрос, с одной стороны, наивный. Ещё можно бы спросить: для чего?.. И очень индивидуальный: одной можно так сказать, другой надо по-другому. Человека надо знать или, по крайней мере, послушать – и тогда интуиция поможет; ты уже не свои мысли будешь лепить, а здесь тайна будет действовать – Господь между нами. Силуан Афонский на вопрос, почему скорби нас сокрушают, говорил, что земля – это не рай, а место скорбей, и скорби нас сокрушают, потому что мы не предаёмся на волю Божию. А если мы предаёмся на волю Божию, то скорбь всё же остаётся, однако мы её уже способны нести. Для этих девчонок такое понимание приходит не по щелчку пальцев, а как подвиг: надо отдать дань чувствам, потому что ушёл любимый человек, а в глубине души остаться не в ропоте – «Господи, да будет воля Твоя!». И не потому, что «Тебе, Господи, видней». А потому что так лучше. Нужен акт воли, чтобы суметь так воспринять.

У меня даже больше не с жёнами, а с матерями такие разговоры. Одна такая мама, главврач районной больницы, мне жизнь спасла после аварии. И вот я с ней потом говорил. Она плакала: «У меня сын ушёл на СВО по мобилизации и месяца два назад пропал без вести!» Дело в том, что она возглавляла ту медицинскую комиссию, которая определяла «годен – не годен». И она не смогла поставить сыну «не годен», потому что совестно было. Он пошёл воевать. Позвонила она мне в страшной тревоге. Я справки стал наводить и выяснил: скорее всего, её сын погиб. Но как мне ей сказать об этом? Через некоторое время она сама мне говорит: «Я столько скорбей за месяц понесла, что смирилась уже. Пускай на всё будет воля Божия». Она поседела от горя, но видно, что стала другим человеком. Она не понеслась по кочкам, а осталась личностью.

И это главное сегодня для нашего народа – в такое время, в которое Бог определил нам жить. Время абсолютно развращённое, когда торжествует принцип «брать от жизни всё», когда мы создали мир потребления. Причина-то войны главная в этом. Жутко смотреть на людей, как они в животных превращаются. Мы живём в мире, который всё дальше и дальше уходит от Бога, как в Писании сказано, по причине увеличения беззакония и оскудения любви. Происходит внутреннее развращение людей. Вспомните – мы же ровесники: в наше время про нетрадиционную свою ориентация скажет кто – и на человеке крест можно ставить, ему надо уезжать в другой город…

– Да я, признаться, только после учёбы в университете и узнал, что существует такого рода «любовь».

– А сейчас эти люди – элита. И попробуй что скажи… Наш подвиг – жить в этом мире и, не имея духовных дарований, остаться Божьими людьми. Не в смысле морали, тут мы все грешные, а в полноте благодатности. В четвёртом веке отец монашества Антоний Великий сидел в пустыне и плакал. Ученики спросили почему. Он ответил: «Мне Бог открыл, как люди будут жить в последние времена». И описал картину нашего времени. И ученики тоже заплакали. «А вот кто спасётся в последние времена, – сказал Антоний, – тот выше нас будет в Царстве Божием».

Мы не молитвенники, у нас нет тех дарований в молитве, как у тех, кто перед нами был. Но есть такой образ: против течения плывёт только живая рыба. Нам надо остаться живой рыбой.

– Но всё-таки, если говорить о том, в чём смысл тех испытаний войной, которые мы сейчас переживаем… – возвращает разговор к главной теме Михаил.

– По человеческой логике, война – это вещь жестокая и ничего хорошего в ней нет. Но она показала, что мир разделился. Есть заповеди евангельские, и есть так называемые общечеловеческие ценности, по которым если жить, то это идти в ад. Хотя я и не люблю такие жёсткие определения, потому что милость Божия всё превосходит, но вот эта толерантность, политкорректность и т.п. – это бесовское извращение. Теперь это стало всем ясно.

Был в девятнадцатом веке такой Николай Николаевич Иваненко – очень богатый и знатный человек. До 40-летнего возраста он жил весело. Обретался в Париже, тратил несметные деньги, ездил только в экипажах. Но однажды решил пойти пешком. И на улице увидел брошенную в грязь раскрытую книгу…

– …И это было Евангелие на русском языке, а когда он сковырнул ножичком грязь, то прочитал слова, которые перевернули его жизнь: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи и следуй за Мною»… Его жизнь описал в своей книге Сергей Нилус. Мы, конечно же, её читали.

– Да, и вот Нилус рассказывает так: поняв, что эти слова обращены к нему, Иваненко поехал в Россию, раздал своё имение, а сам сделался странником. В конце жизни он жил в Боровском монастыре и, когда ему задали вопрос, почему он не принимает монашество, а остаётся мирянином, ответил так: «Каждый русский, если он сознаёт своё назначение и понимает свою задачу, есть уже монах». И продолжил о том, что Россия – это особый монастырь, в котором игумен – царь, священнослужители – это всё духовенство, кончая сельским пастырем, церковнослужители – чиновники, а весь народ – братия обители.

– Чем вас особенно поразила эта история?

– У меня такое же чувство, что Россия – место особенное. Наша Русь – Святая. Это не значит, что мы святые, но – что мы призваны к святости.

Помните, в начале века много говорили, что у нас нет государственной идеологии? Но вот я живу в монастыре 30 лет и чётко понимаю, что она у нас всегда была, есть и будет. Вот только, точнее сказать, не идеология – а идеал: Святая Русь. Промыслом Божьим в России меняются правительства, а это изменить не могут.

Вот безбожником был Сталин, а выполнил обязательство перед страной! Для меня День Победы – 9 Мая – благодатный праздник, у меня оба деда погибли. Нынче ходил с ними на «Бессмертный полк». Рассказы о войне я запомнил с детства. Такая картинка: один из дедов уходит на войну, бабушка машет ему рукой, на руках у неё полугодовалый ребёнок, маме полтора года, а старшей – четыре. Он машет бабушке в ответ и кричит: «На том свете увидимся!» Он был гармонистом весёлым. И когда он погиб подо Ржевом, то пришла не похоронка, а извещение, что пропал без вести. И он маме снился каждый день живым, пока я не поступил в институт, она разговаривала с ним…

– У меня тоже дед Илья пропал без вести, и бабушка не получала за него пособий, но и замуж больше не вышла, хотя к ней сватались… Но в том же тексте Нилуса есть ещё важные слова про войну – как раз к той теме, о которой мы говорим. Нилус спрашивает Николая Николаевича: если зло неискоренимо в жизни, а Господь не уничтожает его, стало быть, оно для чего-то нужно? Но Иваненко не соглашается. «Не Бог, а злая воля людей создала зло, – сказал он. – И на войне совершаются великие подвиги, и Господь увенчивает героев бессмертною славою и небесными венцами, но разве взаимное истребление людей угодно Богу? Так и в жизни, какую люди превратили в бойню».

– Когда началась СВО в 2022-м, у меня были бессонные ночи: как так, мы воюем?! Многие мои знакомые с антипутинской подначкой спрашивали, что я об этом думаю. А теперь ясно: каждому сейчас надо устоять на своём месте, терпеть, ждать, притом не пассивно. Один человек, чадо моё, когда началась война, всю ночь не мог заснуть. А утром понял для себя две вещи: слава Богу, что я верующий, и слава Богу, что я русский. Это две мысли – абсолютно стержневые для нашего времени. Я сейчас всё больше Бога благодарю, что я русский. Что касается прогнозов, то тут ничего хорошего. Приезжали к нам как-то офицеры, они мужественно сражаются, но говорят, что сами не понимают, как будет дальше.

– Значит, как вы говорите, главное – крепко стоять…

– После Первой мировой Черчилль сказал: то количество ударов, которое в войне выдержали русские, никто не мог вынести. Он признавал, что за победой Антанты стояла Россия. А её крест нёс царь. В этом – обязанность всех начальствующих: стоять на своём месте, нести свой крест. Чтобы сохранить православную веру, в любые времена необходима крепкая власть – это как бы внешняя стена православия.

– Так что же вы отвечаете тем, кто вопрошает с «подначкой»?

– Говорю: а вы попробуйте на месте Путина выдержать хотя бы пару дней! Решать, как поступить – его Бог поставил на это послушание. Есть в монастыре слово «благочиние». Есть иерархия, и есть благочиние – это когда ты делаешь то, что должен делать. Именно своё: не сделаешь – согрешишь, влезешь в сферу ответственности другого – тоже согрешишь. Здесь мудрость – это послушание. Правитель как личность берёт ответственность на себя, и это – послушание. Поэтому когда мы сейчас читаем молитву о властях, то просим Бога укрепить нашего правителя и пускай «сердце его будет в руце Твоей с самого утра». А второе прошение – «восстави страну от сна греховного и избави от наваждений диавольских». Сейчас, когда нас смущают ведущиеся переговоры, выхода не видится никакого и голова кругом идёт, нужно понимать, что выход у Бога всегда есть.

– Мы признаёмся, что мы слабы в том, чтобы управлять событиями: возьми, Господи, это на Себя, Тебе это по силам…

– Мы в России с переменами и реформами всё время отставали. Единственный период, когда в начале двадцатого века начали мы ускоренно развиваться, прервала война: бах! – и всё! Господь не даёт нам могущества, земного величия, хотя мы действительно великая страна. И наш народ – Божий народ.

Источник счастья

– Отче, в нашей беседе вы упомянули про аварию. Что это за история?

– Она случилась за год до того, как меня игуменом поставили. Ехал я в Москву встречать маму на Введение во храм. Машина перевернулись, и так получилось, что я вылетел из неё. Водитель увидел, что меня в машине нет, испугался – подумал, что по мне машина прокатилась. Темнота, мотор орёт… Но сообразил, спаси его Господи, как-то доставить меня в больницу.

– Это как раз та больница, главврач которой, как вы рассказывали, потеряла сына на СВО?

– Да, поступок совершила, который спас мне жизнь. Мне это объяснили уже после того, как я около месяца пролежал без сознания. Ей приказали из области везти меня, больного, к ним, а она отказалась. Потом меня увезли уже на реанимобиле. А если б на обычной скорой, то меня бы не довезли. Когда я в госпитале стал сознавать себя, решил: «Надо в монастырь позвонить, там ждут, ведь уже целый день прошёл». А прошёл-то месяц.

– И о чём вы подумали тогда?

– Первое – что избавил Бог умереть мёртвому. Страшно, когда смерть пришла, а ты в таком состоянии. Но самое главное: когда я очнулся, было такое ощущение, что я потерял счастье. Чувствую – что-то не то. Это можно сравнить с тем, как если бы перед тобой поставили стол, полный еды, ты наелся, но не насытился. А в госпитале был храм. И я сразу начал там служить, хотя путал ещё служебники – литургию Иоанна Златоуста с литургией Василия Великого. Причащался с самого начала, но счастье всё не возвращалось. Решил: «Ладно, я ведь в госпитале – вернусь из Москвы в монастырь, и всё будет по-другому». Через пару месяцев я вернулся, и здесь, конечно, всё по-другому, здесь обилие благодати. И всё равно: ты и чувствуешь, что это место благодатное, но вроде как к этому мало причастен. Хочется вроде обрадоваться, а сил нет, как у старичка. Наступил Великий пост – мы его всегда ждём. Я уже начал с этим смиряться: «Придётся, видимо, так и жить до конца вполсилы». А потом пришла Пасха – и тут счастье вдруг вливается в меня…

Кто-то сказал, что наша вера – это вера не канонов, не правил, а счастья. И когда счастье вернулось, я от сердца стал благодарить Господа, что попал в аварию. Я и до этого говорил: «Слава Богу за всё, значит, так надо, на то воля Божия». Но это было без сочувствия – не хочется благодарить, а надо. Ведь аскетические подвиги – это не то, что ты хочешь, а что надо. А тут это стало легко. Какое-то воскресение произошло, новая жизнь в меня вошла. Я с тех пор понимаю: источник жизни и сама жизнь – это Бог и чего Он касается, то оживает – трава, птицы, человек. И после аварии я чувствую, что изменился, появилось живое ощущение какого-то присутствия Божия.

Воля Божия в том, чтобы человек был счастлив, – Бог и создал человека для этого. Пожалуй, «счастье» – это не то слово, слишком узкое. Из человеческих слов только «любовь» как-то подходит. Господь нас не для временного счастья создал – потому что если временное, то это не есть счастье. Он сделал так, что через земную жизнь можно войти в страну счастья…

Стал накрапывать дождик. Наш кофе допит.

– Я кофе люблю, – отец Василий смотрит на пустые стаканчики. – После аварии спрашивал, можно ли мне. Сказали, можно. Мол, от чего давление зависит? – от работы сердца, почек и головы. Только посоветовали после кофе пить воду, чтобы промывать почки.

Заносим столик под навес и отправляемся в сувенирно-книжную лавку. По дороге отец игумен рассказывает, что полюбил пешком ходить по окрестностям: «Афониты говорят, что ходьба восстанавливает психику». В лавке нам о. Василий подписывает свою книгу «Дороги по Святой Земле».

Отец Василий подписывает нам свою книигу

Рассказывает, что писал её по свежим следам, ещё в пути, возвращаясь из паломничества. Вскоре мы опубликуем главы из неё. А я чувствую, что с отцом Василием получился у нас живой разговор, и надеюсь, что и вы, дорогие читатели, познакомились с этим очень живым человеком.

(Продолжение следует)

^[1] Внесён Минюстом России в реестр иностранных агентов

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска