Портреты и Ахматова

На литургию в храм знаменитой тюрьмы «Кресты» пригласила меня Мария, давняя, ещё с 90-х годов, читательница «Веры». И предупредила: «Вход в течение получаса перед началом службы, потом дверь закрывается». Удивился я: тюрьму перевели в другое место шесть лет назад, там уже нет следственного изолятора, а режимность почему-то сохранилась. Может, это связано с тем, что в феврале нынешнего года «Кресты» включили в список объектов культурного наследия? Ответ я позже узнал, и он неожиданно был другим…

На Арсенальную набережную приехал почти за час – чтобы заранее найти вход. Сам-то Александро-Невский храм отовсюду виден – он огромный, является архитектурной доминантой «Крестов», – но находится внутри тюремной территории, а на неё ещё попасть надо. На набережной дул ветер, было зябко от близости Невы. И вспомнились кадры из научно-популярного американского фильма про женские характеры в разных странах. Оператор на скрытую камеру заснял, как стоят жёны и подруги на этой набережной, а из зарешечённых окон вылетают белые самолётики – письма от сидельцев, «малявы», если по-тюремному. Самолётики планируют на проезжую часть, женщины кидаются их поднимать, рискуя попасть под колёса машин, и голос за кадром: мол, женский пол в России отличается безумной самоотверженностью.

Проходная в «Крестах»

Подёргал разные двери, открытой оказалась на центральной проходной. Охраны не заметил. Прохожу во двор. Со всех сторон смотрят окошки с решётками, по стенам – колючая проволока. Вход в храм – на третьем этаже административного здания тюрьмы. Храм не только внешне, но и внутри огромен, явно рассчитан на сотни заключённых. До революции ведь было много верующих, в том числе среди преступников. Справа от входа на стене – икона «Благоразумный разбойник» с текстом молитвы, которая заканчивается так: «…всесильной Твоею десницею от всякаго злаго обстояния избави и на свободу изведи. Аминь». Это осталось со времён, когда сюда на богослужения приходили арестанты. Как позже объяснили, тут вообще мало что поменялось после выезда тюрьмы.

Иконостас скромный, явно самодельный. Прихожан немного, человек пятнадцать, в основном пожилые. Женщины собирают трапезу на длинный стол в глубине храма, а мужчины подключают две тепловые пушки к газовым баллонам. Все в верхней одежде, потому что холодно. Подхожу к батюшке, протоиерею Олегу Скомороху, прошу благословения фотографировать – с высоты, с хоров. Певчих там не будет из-за холода, они внизу, около тепловых пушек пристроятся, поэтому никому там не помешаю. Батюшка благословляет.

Пока служба не началась, устроил себе экскурсию по административному зданию. Множество кабинетов: допросные, переговорные, различные службы. Есть и камеры – на дверях круглые дырки для наблюдения за сидельцами. А вот и коридорчик, где сидело начальство. На стене – галерея портретов. Первый: полковник Анатолий Иванов, «начальник Санкт-Петербургской одиночной тюрьмы с 1903 по 1908 гг.». Табличка под ним пожелтела от времени, но не верится, что портрет с советского времени – он же царский полковник! Тем более убитый эсерами. Погиб полковник 13 августа 1907 года, а не в 1908 году, как написано на табличке. Что примечательно, ровно через два месяца, 13 октября, революционеры попытались убить и помощника начальника тюрьмы. Видно, нравилась им чёртова дюжина. Художник изобразил Иванова в мундире, но почему-то без погон. А вот следующий начальник, надворный советник Александр Штрадман, показан во всей красе, даже при орденах. Усатый, похож на канцлера Бисмарка.

Подпись под третьим портретом удивила: «Васкевич. Поручик. Начальник Петроградского Исправдома ВЧК ОГПУ». Ни имени, ни отчества. Позже для интереса попытался я выяснить, кто это, и нашёл в сети письма, докладные записки первых лет после революции, где все фамилии с инициалами, а он фигурирует только как «прапорщик Васкевич». В официальных документах! Чудные дела. В одной из докладных – жалоба на него, что не пускает в тюрьму «без пароля» ответственных товарищей. Человек был помешан на режимности. А своё имя и раньше скрывал – в одном из списков значится, что с 1 марта 1917 года помощником начальника пулемётной команды Таврического полка был «прапорщик Васкевич». Все в списке с именами, а он – без. Ну хоть портрет его сохранился – с усами, как у Чапаева.

У другого портрета надолго застыл – художественное произведение! Явно рисовал заключённый и изобразил начальника с мужественным, как бы даже и зверским лицом и с гипертрофированно широкими плечами, которые в портрет не вместились. «Орловский Николай Ефимович. Подполковник внутренней службы».

Портрет Орловского

Начальником был недолго, с 1958 по 1960-е годы. Во всех энциклопедиях отмечается, что он всерьёз занялся преобразованием «Крестов», которые не ремонтировались с дореволюционных времён, включая канализацию и другие коммуникации. Это при том, что в тюрьме вместо 1800 человек по лимиту находилось до 12 тысяч подследственных. В камерах размером 8 квадратных метров, рассчитанных на шестерых, держали до 20 человек, так что спать им приходилось по очереди. Денег на ремонт не было, поэтому Орловский организовал в тюрьме картонажную фабрику, завёз оборудование, открыл производственные мастерские – и заключённые стали зарабатывать. При нём же улучшилось питание. Больше ничего об Орловском неизвестно. В сети я нашёл только наградные листы в ту пору, когда он служил контрразведчиком в СМЕРШ в звании капитана, и запись Ораниенбаумского военкомата о призыве его в армию 22 июня 1941 года. Видимо, в «Кресты» его направили на «спокойную должность» перед выходом на пенсию.

Иду в другой конец коридора мимо ряда дверей, на одной из которых значится: «Психолог». В самом тупичке – тёмном, где нет освещения – кто-то стоит… Женщина. Уменьшенная копия памятника Анне Ахматовой. Как она сюда попала? Сам памятник был установлен в 2006 году напротив «Крестов», на другой стороне Невы, на так называемой площади Робеспьера – на пустыре, который словно специально для этого оставили нетронутым в советские годы. Помню, была там трава чуть ли не по пояс, никто не косил, и стояло здание барачного типа, закрывавшее для горожан вид на тюрьму. На стене красовалось граффити: «Гэндальф жив!» Зашёл я туда как раз после того, как мой сокурсник, возглавлявший издательство «Северо-Запад», подарил мне первое в России издание «Братства кольца» Толкиена. Тогда, в 1992 году, издательство находилось у набережной в Доме писателя и размещалось в бывшей домой церкви графа Шереметева. Спустя год Дом писателя сгорел – говорят, пожар случился в результате Первого съезда поэтов-сторожей Петербурга (объединение «Литохрана»), мол, обронили окурок во время пьянки. А кучковались они обычно в том барачном здании, где теперь памятник Ахматовой. И «старшим сторожем» был там Алексей Ахматов, однофамилец. Кстати сказать, хороший поэт. Вот ведь ирония…

Досужие мои воспоминания прервал пожилой прихожанин, которого я уже вычислил как «охранника». Этак невзначай глянул на меня, проходя по коридору.

Фрески на сводах

Служба уже началась. Пономарь вычитывал часы, но слов не было слышно – гудели тепловые пушки. После проскомидии одна из певчих (как понял, матушка священника) кивнула мужчинам, и те выключили обогреватели. В наступившей тишине пение зазвучало по-ангельски чисто – акустика в храме удивительная. Но тут же и похолодало: дохнул – и пар пошёл изо рта. В один из моментов решил я пофотографировать с хоров. Туда вели железные ступени в узком коридорчике в стене, который заставлен, как в чулане, всякими «лишними» предметами. Среди них заметил портрет русской царицы в полный рост с подписью: «Д.Г. Левицкий. Екатерина – законодательница в храме богини Правосудия. 1783 г.». Сразу представилось, как один из контролёров-надзирателей приволок эту копию (оригинал в Русском музее) в тюремной храм: «Батюшка, вот вам икона! Тут про храм и богиню написано». С хоров обзор был хороший, но взялся снимать – и заметил, что снизу матушка рукой машет, мол, слезай оттуда, хулиган. Вот тоже режимность… Спустился, получил выговор, но объяснить про благословение не успел – служба-то идёт.

Прихожан в Александро-Невском храме пока немного

В проповеди батюшка сказал о начале Великого поста и о трёх современных грехах: похоти плоти, похоти очей и гордости житейской. «К сожалению, – подчеркнул он, – от нас исходит осуждение, раздражительность – вся та скверна, которая лежит на сердце каждого из нас. А ведь Господь в Евангелии говорит, что оскверняет человека не то, что в него входит, а что исходит…»

Отец Олег Скоморох

Приложившись ко кресту, пошёл в конец храма, где устроены библиотечка и небольшой музей. На стенах – фото священномучеников, томившихся в «Крестах», и протоиерея Александра Григорьева, назначенного настоятелем храма в СИЗО «Кресты» в 1999 году. Тут же сообщается, что сам храм открыли и установили кресты на купол в 2001 году, а в 2007 году батюшка прекратил служение по состоянию здоровья, похоронен он на Смоленском кладбище. Здесь же установлен искусно выполненный макет тюрьмы. Видно, что два главных корпуса построены в форме крестов, а между ними, в центре, храм. По замыслу строителей, преступники должны были здесь не томиться, следуя наказанию, а душу очищать в покаянии и приходить ко Христу.

Макет тюрьмы «Кресты»

– Здравствуйте, вы Михаил? – подошла ко мне, улыбаясь, женщина.

– А вы Мария?

– Что же вы матушке не сказали, что у вас благословение на фотографирование? Она теперь переживает. Но и вы поймите, мы как на военном положении – всякие блогеры одолевают: придут на службу, постоят и незаметно улетучиваются – проникают на территорию тюрьмы, по камерам бегают, безобразия свои на видео снимают.

– А-а, вот почему у вас вход на службу в течение получаса и потом дверь закрывают, – догадываюсь. – А я думал, режимность…

– Так-то сторожа на территории есть, новые владельцы их наняли, но они за всем уследить не могут.

– Поскупились, значит, на охрану, – прихожу к выводу.

Владельцы – это холдинг «КВС», известный в Питере застройщик. Аукцион проходил в прошлом году. Первоначальную цену – в 1 миллиард рублей – предложил бизнесмен Евгений Финкельштейн, который собирался здесь устроить фестивальную площадку с «Музеем добра и зла», но «КВС» предложил больше – 1,3 миллиарда. У холдинга тоже планы грандиозные: музей, гостиничный комплекс, гастрономическая улица, галереи и выставочные зоны. При этом облик зданий будет сохранён.

Проект реставрации «Крестов»

– Получается, у них во владении все здания, кроме храма и административного корпуса, которые епархии передали? – уточняю у Марии.

– Так и есть. Вот смотрите, – она показала на макет, – от двух тюремных корпусов, «крестов», к храму ведут пристройки-переходы, по ним заключённых на службы водили. И новые хозяева собираются их сломать. Работы скоро начнутся, и нам придётся из храма на время уйти, пока не знаю куда. Батюшка ещё решает этот вопрос. Наверное, в здании проходной будет служить, оно достаточно большое, а приход у нас пока немногочисленный.

– Это жители соседних домов?

– Нет, у каждого своя история. Вон видите женщину в шубке – это жена сотрудника «Крестов» сержанта Александра Яремского, убитого в 92-м году во время тюремного бунта. А вон тот седой дядька – инженер-атомщик, тоже вдовец, как-то у нас прижился. Вон Андрей, наш чтец, он служил на подводной лодке… А многие пришли сюда вместе с отцом Александром Григорьевым, который первоначально служил здесь рядом, у Финляндского вокзала, в маленьком храме Николая Чудотворца. Моя мама, Галина Владимировна Колоколова, тоже была среди них, ходила в тюремный храм по пропускам. Сейчас ей 85 лет, ходит с трудом, и я теперь вместо неё. Ну, храм-то не сразу появился. Здесь был клуб. Сначала батюшке выделили закуток в клубе для служения и исповеди заключённых, затем был клуб и храм одновременно, всё постепенно делалось. И уже в 2001-м потолочное перекрытие демонтировали, купол открыли.

– Да, видно, что закрыт он был. Своды облезлые, кое-где фрески видны.

Фрески под слоями штукатурки

– Там штукатурка в несколько слоёв. Евгений Николаевич попросил заключённых поотмыть, чтобы приличный вид был, они стали оттирать – и церковная роспись показалась. Решили тогда оставить до реставрации.

– А кто это – Евгений Николаевич?

– Да вон седой мужчина, – Мария показала на прихожанина, которого я принял за «охранника». – Он в «Крестах» прослужил 50 лет, от лейтенанта до полковника – замначальника тюрьмы. И по-прежнему здесь, уже на церковном приходе. А когда тюрьма-то выехала в Колпино, где теперь «Кресты-2», уже не до реставрации было. Раньше хозяйством «Крестов» целый хозотряд занимался, в том числе кочегаркой, которая все здания согревала. Без них всё и посыпалось. Отдельно-то храм никто топить не будет, так что зимой все трубы полопались, в храме влажность появилась.

– Может, вместе с новыми хозяевами всё и наладится?

– Нет, они автономно будут существовать. Они нам и так помогают – электричество оплачивают, самим-то не потянуть. Ничего, батюшка наш обогрев наладит, работа уже ведётся. Тогда можно будет на службы и с детьми приходить, и приход наш увеличится. А вообще нужна федеральная программа, чтобы всё здесь осилить. Здание у нас большое, в три этажа, с большим подвалом.

– Случайно не там расстреливали?

– Нет, слава Богу, это в другом здании. Там в подвале была камера без номера и со стенами, обитыми матрацами. Говорят, человека наклоняли над корытом и стреляли в затылок, Господи помилуй. И был там отдельный выход на улицу. Если хотите, могу показать.

«Помолитесь обо мне»

Выходим с Марией в коридор, показываю на большую картину на стене – со святым князем Александром Невским, чьё имя храм носит:

– Это заключённые нарисовали?

– Да тут всё… Как говорит Евгений Николаевич, сидели сантехники – чинили батареи, сидели электрики – чинили проводку, сидели поэты – в стенгазету писали. Кстати, от них ещё уголок Ахматовой остался.

Мария ведёт в тёмный тупичок, где я уже был, рассказывает, что гипсовый двойник памятника Ахматовой появился здесь через восемь дней после установки оригинала. Заключённые правую руку на макете украсили блестящими бусами, а под левую просунули искусственные цветы – особо поэтессу почитали. Ведь она у входа в тюрьму простояла 300 часов, когда носила передачи сыну Льву Гумилёву, трижды сидевшему в «Крестах». А прежде здесь сидел её муж – поэт Николай Гумилёв. Он написал ей из 7-й камеры: «Не беспокойся обо мне, я здоров, пишу стихи, играю в шахматы». И через несколько дней он был расстрелян. «Муж в могиле, сын в тюрьме, помолитесь обо мне», – написала позже Ахматова.

Стены в уголке Ахматовой красиво расписаны, кто-то из заключённых вывел и стихи поэтессы:

 Сюда принесла я блаженную память
Последней невстречи с тобой –
Холодное, чистое, лёгкое пламя
Победы моей над судьбой.

Всё же странно, что памятник появился здесь. Есть её поэтическое завещание:

 А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем – не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание чёрных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.

То есть, по идее, место памятнику на Арсенальной набережной – прям около тюрьмы. Но далее Ахматова написала:

И пусть с неподвижных и бронзовых век,
Как слёзы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Вдали и с кораблями – это на другой стороне Невы. Там и стоит сейчас бронзовая Ахматова, изображённая скульптором в образе застывшего соляного столпа, жены Лота, и смотрит на мрачные тюремные корпуса за рекой. А этот макет – словно тень её, проникшая внутрь тюрьмы.

Памятник Ахматовой на фоне «Крестов» и его двойник в тюрьме, украшенный заключёнными

У выхода нас провожает Евгений Николаевич: «На территорию? Ненадолго? Тогда дверь не закрываю». Когда вышли, Мария показала на стену:

– Здесь была мемориальная доска в память об Ахматовой, но исчезла.

– Сдали в цветмет?

– Нет, она была гранитная.

Позже я поинтересовался этой историей. Табличку сделали заключённые с разрешения начальника «Крестов», а снял её, когда тюрьма выехала, некий петербургский адвокат, чтобы «чьи-нибудь грязные руки её не поломали». И не подумал он, что обратно вернуть будет проблематично. «Необходимость согласования повторного размещения данной доски на фасаде объекта возможно будет оценить после получения информации о времени её первоначального размещения и установки правообладателя», – дал заключение КГИОП. А «правообладателя»-то уже и нет.

Кто-то возмутится чиновничьей отпиской, но подумалось мне: а и вправду, стоит ли делать культ поэта? Вот на той же стене висит мемориальная доска, посвящённая маршалу Рокоссовскому, – так он реально томился здесь с 1937 по 1940 год, и в «Крестах» ему выбили зубы, перебили пальцы на ногах, сломали рёбра. А сколько было других – они разве не достойны памяти? Хотя бы те, чьи фотографии я видел в музее при храме: новомученик и исповедник архиепископ Иларион (Троицкий), священномученики Михаил Чельцов и Павел Гайдай, наконец, всем известный старец Николай Гурьянов, сидевший здесь в 1929–1930 годах. Он, кстати, и благословил отца Александра служить в «Крестах» в тюремном храме. Были здесь и современные нам сидельцы-исповедники, например архимандрит Иосиф (Сафронов), которого первый раз арестовали за «агитацию» в 1935 году, а в последний раз он сидел в «Крестах» в 1986–1987 годах, когда ему было уже за 80 лет. Арестовали за «связь с иностранцами», то есть с голландскими студентами, которые посетили его в новгородской глухомани как духоносного старца. Да и поэты здесь тоже сидели. Ольга Берггольц провела в «Крестах» 197 дней. Была беременна, а её пытали, били ногами, и она, до этого потерявшая двух дочерей, потеряла и этого ребёнка, неродившегося. Освободили её за недоказанностью обвинения. И поэт Иосиф Бродский тоже здесь сидел – не выдержал окружающей обстановки, и в камере с ним случился сердечный приступ.

Проходим с Марией мимо мемориальных досок в память о сотрудниках УФСИН, погибших в горячих точках, и о убиенном старшем сержанте Яремском. Вот тоже история, произошедшая в феврале 1992 года. Мы переживаем о мучениках, но в «Крестах»-то в основном сидели отпетые уголовники. И рецидивист Перепёлкин, который нанёс Яремскому 20 ножевых ран, был настоящим душегубом – не только грабил квартиры, но и убивал их хозяев. По плану шестеро беглецов во главе с ним собирались захватить смотровую вышку и с помощью верёвочной лестницы спуститься за оградой СИЗО. Но вход на вышку перед ними заблокировали. Тогда преступники взяли заложников – контролёров Валентину Авакумову и Александра Яремского, потребовали оружие, машину и самолёт для вылета за границу. Несколько раз спецназ пытался внезапно напасть и освободить заложников, но заключённые из других камер всё видели и предупреждали преступников. В это же самое время всё показывала передача «600 секунд». Пришлось пойти на открытый штурм. Валентину успели спасти, Александр же погиб. У него осталось трое детей, старшему было на тот момент семь лет. А Перепёлкин получил пожизненный срок и, как пишут, до сих пор здравствует в «Мордовской зоне».

На территории бывшей тюрьмы

Мария провела меня по территории «Крестов». Всё осталось как было: решётки кругом, место для разборки оружия с инструкцией на стене… В целом впечатление гнетущее. Вспомнилось, что говорила об этой тюрьме моя знакомая, полковник полицейской службы: «Бывала там и каждый раз потом долго отходила. Давит на психику. И запах – человеческого пота и чего-то такого, что не передать словами. Он, наверное, никогда не выветрится, плохой дух». А ещё жёлтая пресса не раз писала про привидения, которые будто бы надзиратели снимали на видео в коридорах тюрьмы, и «Московский комсомолец» вполне серьёзно сообщал: «В 2008 году камеры наблюдения зафиксировали, как из крыши возникло некое белое существо».

Вход в расстрельную камеру

– Да, угнетает, – согласилась Мария. – На территории сторожа работают вахтовым методом, то есть по месяцу живут. И не выдерживают. Приходили к нам, просили дать святой воды.

А насчёт запаха… В нашем-то корпусе не было его. Только кошачий. Когда тюрьма выехала, то оставила сорок с чем-то кошек, и все они к нам «мигрировали», поскольку у нас теплее, есть человеческое присутствие. Мы их кормили, пока новый хозяин не поставил на своё довольствие.

Зазвонили колокола. Мария показала на башенки вокруг главного купола:

– Вот там у нас звонница. Колокола установили ещё при отце Александре, но заключённым приходилось дёргать за длинную верёвку, чтобы звонить, потому что залезать туда опасно, всё гниленько. А наш батюшка сделал автозвон, 12 звонов записано. Надо, конечно, всё там ремонтировать и купол подлатать.

На входе встретил нас дядька-«охранник»:

– Ну что, Машенька, всё показала?

Мария стала представлять меня, что я из православной газеты. Евгений Николаевич рассмеялся:

– Уже рассказала про меня? Про пятьдесят лет службы? А вдруг молодой человек подумает, что мне уже под сто лет?

– А вы с какого года в «Крестах»? – уточняю.

– С 1975-го. Но знаете, никогда никому я интервью не давал и не даю.

– Так вы уже не на службе.

– Эх, мил человек… Потом как-нибудь поговорим.

Евгений Николаевич переключился на тему грядущего переселения из-за ремонтных работ, стал говорить Марии, что батюшка уже нашёл хорошее помещение. А я пошёл на трапезу. Подумалось: «Евгений Николаевич такой светлый, радостный человек, хотя полвека имел дело с преступниками, душегубами…» Загадка.

О тюремном служении

Усадили меня за длинный стол, за которым уже трапезничали прихожане. Матушка ласково, со смешинкой посмотрела: мол, извини, что за блогера тебя приняла. Я в ответ ладони потираю, мол, э-эх, замёрз на улице, а у вас тут тепло, хорошо и вообще всё замечательно. Отец Олег рассказывал прихожанам, куда он с матушкой уезжал на днях:

– …и живёт он фактически в лесу, 91 год ему, а дух бодрый, нам бы так. И людей до сих пор принимает. Служить мы закончили в третьем часу ночи, потом сели за стол – и более ста человек собралось. Зимой-то к нему легко доехать, по зимнику, а летом надо через болото, специальный вездеход заказывать. Полтора часа мы с ним поговорили, это как Божье благословение…

После трапезы отец Олег пошёл в алтарь – предстояло переоблачать храм в чёрные цвета, к Великому посту, но я его задержал:

– Отче, а вы о ком только что рассказывали?

– О схиархимандрите Кенсорине.

– Ваш духовник? Наверное, ещё с семинарии?

– Тогда духовником был отец Николай Гурьянов, а когда он почил, то стали мы искать других старцев. Отец Кенсорин (Фёдоров) – старый монах, в Псково-Печерский монастырь поступил ещё в 57-м году, и было у него послушание – ухаживать за старцами, которые когда-то эмигрировали из Валаамского монастыря в Финляндию, а потом вернулись на родину. Прожил с ними восемь лет, стал свидетелем их молитвенных подвигов и вот сохранил духовное преемство. Потом он был наместником Святогорского монастыря в Пушкиногорье, духовником Елеазаровского монастыря, а когда исполнилось 70 лет, то ушёл на покой и уехал в своё родное село в Борисоглебском районе Ярославской области.

– Вы же сказали, он в лесу живёт.

– Так его село деревьями заросло, храм фактически в лесу и стоит, и дорог туда нет. Вы же знаете, как перестройка по нашей России прошлась.

– Ещё вопрос, – продолжаю задерживать батюшку. – У вас же докторская диссертация на тюремную тему?

– Название звучит так: «Пастырское служение Русской Православной Церкви в пенитенциарных учреждениях в конце XIX – начале XX века».

– Тогда вы сможете прояснить. Вот сегодня подумал, когда на Великой ектении пелось «о пленен-ных», – это же не конкретно про пленных, а про всех, кто в тюрьмах сидит?

– Разумеется. О тех, кто в узах находится.

– Но там есть и злостные преступники, убийцы, наказанные по справедливости. Их правильно посадили, а мы как бы желаем их освобождения?

– Здесь не имеет значения, за дело или по навету человек в заключении оказался. Господь говорил: «В темнице был, и вы пришли ко Мне». В первые века христианства часто узниками были гонимые христиане – и миссия посещения заключённых начиналась с внимания к ним, пострадавшим за Христа. Но это не означало, что нужно было скорбеть только о тех, кто пострадал без вины. Есть законы человеческие, и есть законы Божьи. Все мы грешники и к спасению придём только через покаяние. И это относится ко всем, в том числе и к уголовным преступникам.

– Вы в Санкт-Петербургской митрополии возглавляете отдел по тюремному служению, а также вы благочинный всех храмов в местах лишения свободы. И наверное, давно уже с заключёнными общаетесь?

– Почти тридцать лет. В священники меня рукоположили в 93-м, и вскоре по совместительству был назначен в храм Преподобного Серафима Саровского в колонии строгого режима № 3, это в Ленинградской области. А с 98-го служу в храме Святителя Николая Чудотворца Следственного изолятора для несовершеннолетних здесь, в Санкт-Петербурге.

– И были случаи, чтобы злодеи, закоренелые преступники, преображались, придя к Богу?

– Не скажу, что такое происходит часто, но бывает. В тюрьме, знаете, такая пограничная ситуация: или человек катится на самое дно под воздействием других падших людей, или спасается. И есть условия для этого – много времени для размышлений, отсутствие развлечений, Интернета. Можно о душе подумать.

– А как вы определяете, изменился духовно преступник или притворяется? Ведь зэки ещё те артисты. Пишут с зоны письма чувствительные, охмуряют, а потом освобождаются – и всё по новой.

– Притвориться сложно. Бывает, вижу человека на улице и сразу понимаю: сиделый, даже не надо на наколки его смотреть. Пенитенциарные психологи считают, что пребывание за решёткой в течение 5-7 лет приводит к необратимым изменениям личности, что отражается на лице и даже на походке, на движениях рук. А бывает так. Приходит ко мне человек, говорит: «Батюшка, здравствуйте! Вы меня не помните? Вы нас посещали…» И называет номер исправительной колонии. Я смотрю на него – обычный человек и весь светится. Ну не могу в нём заключённого узнать! И вот тогда у меня радость. Человек совершенно изменился, это другой человек. Вот так во Христе преображаются.

– Длительное общение с заключёнными ведь тоже влияет на личность? Скажем, человек 50 лет прослужил в тюрьме, сросся с ней, а смотришь на него – «светится», как вы говорите.

– Значит, он со Христом. Чего тут непонятного?

– Спрошу о тюремном служении. У нас есть полковые священники, в армии дают им должности. А в УФСИН такого нет?

– Всё пока что формируется. Я, например, на должности помощника начальника управления нашего ГУФСИН по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Во всех СИЗО города введена штатная единица – помощник начальника исправительного учреждения по работе с верующими. В других учреждениях священники пока что служат при храмах на добровольных началах, но, думаю, дойдёт очередь и до них. В некоторых колониях уже введены эти должности. Думаю, политика нашего правительства правильная – наказание должно сочетаться с исправлением осуждённых, а без духовного влияния это невозможно.

– Наверное, не каждый священник справится с такой должностью? Есть своя специфика?

– Разумеется, этому нужно учиться. В нашей Санкт-Петербургской академии уже открыты очный и заочный курсы по тюремному служению. Ведь это не просто – пришёл в тюремный храм и отслужил. Надо уметь общаться с осуждёнными и подследственными. Также это работа с сотрудниками учреждений, с курсантами ведомственных учебных заведений, с родственниками осуждённых, с реабилитацией нарко- и алкозависимых. Круг вопросов широкий. А ещё надо уметь правильно настроить мирян, которые вместе со священниками посещают места заключения, и преподавателей тюремных воскресных школ, и артистов, которые приезжают выступать перед заключёнными. Есть и те, кто участвует в этом, не бывая в местах заключения. Например, получает приход письмо с просьбой о помощи и миряне собирают гуманитарку. Или просто переписываются, духовно поддерживая. А ведь даже в переписке могут быть свои подводные камни, о которых надо знать. И тюремный священник, имея свой опыт, сможет что-то подсказать, от чего-то оградить.

– Наверное, такому пастырю и душевные какие-то качества требуются? По себе знаю: как журналист, бывал на «зонах» и хотелось поскорее оттуда сбежать, чуть ли не клаустрофобия.

– Конечно, тюремное служение не для каждого. Не скажу, что это какое-то особое призвание, подвиг, просто Господь каждому открывает сердце по-разному. Кому-то в радость пойти в больницу, в дом престарелых, кому-то из священников привычней посещать военных. С другой стороны, одним неприятен запах казармы, как говорится, кирзовых сапог, а кому-то – запах медикаментов или тяжёлый запах тюремной камеры и звук закрывающихся железных дверей, замков и запоров. Тут всё индивидуально.

– За тридцать лет тюремного служения вы, наверное, ко всему привыкли?

– Дело не в привычке, а в сути, в смысле того, что ты делаешь. Это когда понимаешь, что вокруг реально происходит и что твоё дело реально приносит добро другим. Быть нужным – великий стимул. А если ещё Господь даёт понять, что через делание добра ты сам получаешь духовную пользу, то все сомнения сразу отпадают и чувствуешь радость от служения. Ну это же просто!

– И ещё хотел спросить: вам целое здание передали, трёхэтажное – как оно будет использоваться?

– Часть помещений займёт отдел по тюремному служению Санкт-Петербургской епархии. Другие кабинеты используем под научный и образовательный центр для обучения тюремных священнослужителей, миссионеров и волонтёров. Также откроем музейные экспозиции, посвящённые священномученикам, истории тюрем в России и тюремному служению. Разумеется, будет и воскресная школа, поскольку вокруг нашего храма, независимо от его статуса главного тюремного в епархии, развернётся приходская жизнь. Задумок интересных много.

* * *

У выхода стоял Евгений Николаевич и о чём-то увлечённо говорил с таким же седовласым дядькой, явно ветераном УФСИН.

– А это православный журналист, не блогер, – представил он меня дядьке. – Пригласи его к себе, Володя.

Тот продиктовал мне номер телефона, после чего я спросил:

– «К себе» – это куда?

– В Колпино, в «Кресты-2», – ответил Евгений Николаевич. – Володя там музей устроил и почти всё туда вывез. Вот здесь, над входом, висел портрет Феликса, чеканка по металлу, с плакатом, что у чекиста должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки – ну, эту фразу Дзержинскому приписывают. Так Володя утарабанил и плакат, и портрет.

– Это история, Николаич. Даже звукоусилитель, который Розенбаум нашему клубу подарил, тоже теперь экспонат, – рассмеялся Владимир Владимирович и мне пояснил: – В храме-то клуб был, и кто только не выступал, даже Михаил Боярский.

– А там у вас, в Колпино, храм-то есть?

– А как же! Приезжайте.

Позже поинтересовался. По проекту в новых «Крестах» должно быть три храма – на 4 тысячи подследственных и 500 осуждённых. Это по-прежнему самая большая тюрьма в Европе. В расположении зданий там уже нет «крестов», которые бы символизировали духовное спасение разбойников, но архитекторы предусмотрели, чтобы над каждым корпусом возвышались купола – для часовенок. И это уже другая история.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска