Лагерная открытка из коллекции Ирины Угримовой

Украсть Рождество

Запрещать праздники в советское время начали не сразу. Служащий Никита Окунёв вспоминал, как в 1919-м Рождество считалось неофициальным выходным – за отсутствие на работе не наказывали. Вся Москва в канун праздника выходила потрудиться – грузить лопатами на сани снег из дворов и с улиц. Писатель Александр Жиркевич рассказывал, как праздновалось Рождество 1920-го в Симбирске:

«Сколько воспоминаний! И как много загробных теней сошло в нашу квартирку вчера и сегодня для того, чтобы помочь нам, несмотря на всякие испытания и невзгоды, по-христиански встретить этот дивный праздник – приход в мир Спасителя. Убога была наша вчерашняя трапеза. Но под скатертью, по старому обычаю, лежало сено, и, съедая разогретый постный суп и безвкусный винегрет, мы по-своему были счастливы, благодарили Бога за счастье прошлого, за то, что он дал нам возможность ещё раз здоровыми, мирно настроенными духовно соединиться со Христом. “На земле мир, и в человецех благоволение”. Мира нет. Но благоволение, несмотря на всё, пробивается даже у оскотинившихся, озверевших людей. Уплотнившие нас Семёновы весь день накануне Сочельника провели в ссорах и перебранке. А вчера, благодаря Сочельнику, у них в логовище царят мир и тишина.

Моя Катюша ушла к ранней обедне, всю ночь не уснув, прибирая что-то в кухне. Её святых молитв хватит на всех нас, многогрешных. За вчерашним обедом у нас на столе стояли фотографии дорогих покойников: точно и они, как “во время оно”, были с нами. Тамарочка украсила комнату веточками ёлок. Бедное дитя не увидит ёлки, не испытает ничего похожего на былые рождественские радости. Сёстры её – тоже».

Борьба с Рождеством началась после начала одобренных ВКП(б) гонений в 1922 году, якобы из-за того, что Церковь отказалась помогать голодающим Поволжья.

Это была не просто неправда, а на редкость наглая ложь. На самом деле именно Церковь в числе первых стала помогать пострадавшим губерниям – всем миром собирали деньги, за что православных поначалу даже благодарили. Но потом решили Церковь не просто ограбить, отняв священные сосуды, ободрав иконы, которые принято было украшать драгоценностями в благодарность за чудеса, но и оклеветать, уничтожить. Что сталось с золотом, которое удалось отнять богоборцам? Оно не пошло на помощь голодающим: всё потратили на Мировую революцию, то есть выбросили на ветер, даже с точки зрения коммунистов. Например, никакой пользы они не получили, подарив восемь с лишних тонн Турции.

Упразднять Рождество взялись постепенно. Всех красноармейцев в 1923–24 годах обязали праздновать «Комсомольское рождество». Но заходили и с другой стороны. Например, некий священник-обновленец по фамилии Кузьмин, вдохновлённый чекистами, попытался совершить службу в день Рождества по новому стилю, однако собственные прихожане выгнали его из храма.

* * *

А вот как прошло Рождество 1930 года, со слов московского историка Ивана Ивановича Шитца, автора множества статей в первом издании «Большой советской энциклопедии»:

«Рождество большевикам удалось-таки сорвать совершенно, по крайней мере – внешне. Разрушение церквей, занятие их под картошку, превращение в клубы, снятие колоколов, изгнание из квартир священников, лишение их возможности покупать хлеб даже по повышенным ценам, давление на служащих (“подписка” о закрытии церквей), вовлечение детей (дети приглашались в анкетах указывать, ходят ли они в церковь, и если ходят – добровольно или “по принуждению” родителей; дети приглашались приносить в школу иконы для публичного сожжения и т.д.) – все эти приёмы завершились введением “непрерывки” и “пятидневки”, чем сбито самоё понятие о празднике и уничтожена возможность общения людей.

«Не тратьтесь без толку на рождественскую ёлку, – коньки и лыжи куда нам ближе». Рисунок и четверостишье из газеты

Наконец, по невежеству, увидя в ёлке религиозный институт, запретили продажу и устройство ёлок, а кстати, т.к. торговля вся почти насильственно сосредоточена в советской кооперации, устроили так, что к праздникам лавки были пусты: нельзя было достать ни пряников, ни сладостей, ни закусок, ни вина.

И вот надо было видеть русскую толпу людей, ходивших по магазинам и порою довольно открыто возмущавшихся этим намеренным игнорированием интересов граждан. Тут-то и стало видно, что только насилие ничего не поделает. Внешнее торжество полное – ну а внутри? Для вящего торжества вчера, в день Рождества, утром можно было видеть, как в Страстном монастыре молотком сколачивали какие-то остатки церковного облика колокольни; нынче втянули туда огромную решётку, вероятно для каких-либо озорных надписей или рекламы. По провинции тоже дан лозунг. Отовсюду телеграфируют о дружных постановлениях закрыть церкви, снять колокола, сжигать иконы и т.п.».

Евдоким Николаев, рабочий, старший механик телеграфа. 6 января 1936 года:

«Сегодня Рождественский сочельник. Как ни задушен этот великий Праздник, как он ни превращён в “будни”, равно как и Рождество Христово, как ни преследуется всякий невыход в этот великий христианский Праздник на работу, но народ празднует и на последние скудные свои гроши спешит на базар и в лавку купить что-либо к Празднику. Завтра все поспешат на работу. В эти дни, т.е. большие праздники в особенности, невыход на работу преследуется, и преследуется жестоко. Одним выговором не отделаешься, а могут выгнать с “волчьим паспортом”.

И. Скворцов-Степанов, В. Маяковский, С. Городецкий, В. Киршон и др. «Комсомольское рождество»

Ночь под Рождество Христово! Сколько возникает в голове воспоминаний о далёком прекрасном прошлом, и как отрадно вспоминать об этом далёком минувшем прошлом, канувшем в вечность. Хорошо и уютно было в родном бедном крестьянском домике: вымытый чистый пол, ряд освещённых лампадами в углу икон, торжественно-тихо и тепло в избе. От лампад, освещающих избу, разлит тихий полумрак, на улице сугробы снега, стёкла окон покрыты узорами, тепло на большой печке, где обычно насыпали для сушки рожь. Хорошо с неё смотреть на освещённый от ряда мигающих лампад угол. Всё тихо кругом. Завтра великий праздник Рождества Христова, скоро придёт дядя Максим славить Христа, а мой отец станет рядом с ним и будет ему подпевать. И вот загудят два хриплых голоса: “Рождество Твое, Христе Боже наш” и т.д., потом обычное поздравление и пожелание, получение мзды и уход дяди Максима в следующие избы. Всё это торжественно, просто и прекрасно».

Рождество в бараке

Вернёмся на несколько десятилетий назад, в 30-е и начало 50-х годов. Как встречали Рождество в ГУЛАГе.

Самые подробные воспоминания о Рождестве в лагере оставила Вера Ивановна Прохорова. По матери она была внучкой московского городского головы Николая Ивановича Гучкова. По отцу принадлежала к купеческой династии Прохоровых, владельцев Трёхгорной мануфактуры. В своём завещании её прадед написал: «Живите, помогая друг другу. Живите не только для себя. Бог видит это всё. Любите друг друга, помогайте друг другу, и тогда будет всё это хорошо».

Вера Ивановна Прохорова

Это были не просто слова. Каменные дома, подчеркнём, не бараки, а каменные дома, построенные им для рабочих, стоят по сей день. Построенная им больница спасла множество жизней, а детей в основанном им приюте учили музыке, языкам и этикету.

Такими же были его сын и внук. После революции рабочие уговорили отца Веры Ивановны – Ивана Николаевича Прохорова – не бросать их на произвол судьбы, и он два года проработал директором, пока его не арестовали за то, что выплатил зарплату готовой продукцией и пряжей. Больше было нечем, люди голодали. За это Прохорова, обвинив в хищении государственного имущества, приговорили к расстрелу. Тогда рабочие отправили десять делегатов в ЧК, откуда они смогли вызволить Ивана Николаевича. Во время НЭПа он консультировал мануфактурные артели, но в 1927 году скончался. Его жену Надежду – мать Веры Ивановны – на работу нигде не брали, как жену буржуя, и тогда рабочие стали приносить им муку, крупу, пшеницу и деньги. И так продолжалось три года, пока Надежда Николаевна, говорившая на трёх европейских языках, не нашла работу в Москве.

Арестовали Веру Ивановну в 1951-м. В лагере удочерила Майю Улановскую, дочку главы советской резидентуры в США, обморозившую ноги на этапе, привела её к вере. Дружила со Святославом Рихтером, всю жизнь проработала в Московском институте иностранных языков. Незаурядный человек. Приведу её рассказ о лагерном Рождестве.

* * *

Подготовка к празднику:

«За несколько месяцев до Рождества каждая женщина, получавшая посылку, отдавала часть своей муки, сахар, сухофрукты или вяленую рыбу женщине, ответственной за празднование. Всё это было аккуратно отсортировано и спрятано, как правило, в сугробах во дворе, потому что каждый угол в лагере тщательно обыскивался. Ночью, когда вся охрана отправлялась по домам за пределы лагеря, печь продолжала гореть, потому что был ужасный мороз. Так что по ночам за недели наперёд эти женщины готовили на печи в бараке множество всяких угощений. Они готовили кутью из пшеницы, сладкое кушанье из зёрен с сахаром или мёдом и сухофруктами, которое мы обычно используем во время поминальных и праздничных дней. Они делали замечательные пирожки со смородиной. Они приготовляли сушёный картофель так, что он казался восхитительным. Но делали они это с осторожностью и благоразумием, а потом всё припрятывали. Если охрана случайно обнаруживала эти свёртки, их яростно уничтожали, а ответственную женщину наказывали.

Но к великому дню Рождественского Сочельника всё было готово. Конечно, нам также нужна была Рождественская ёлка. Одна из бригад заключённых работала на лесоповале. В назначенный день каждая женщина из этой бригады прятала маленькую ёлочку под своей арестантской одеждой. В воротах лагеря их тщательно обыскивали, находили ёлочки в большом количестве и ломали их. Но был жесточайший холод, и для обыска бригады в конвое было всего три охранника, а женщин больше пятидесяти. Пока одну из них обыскивали, две или три проходили позади неё. Так что в Рождественский Сочельник в каждом бараке была ёлка.

Другая бригада трудилась на обработке слюды, прозрачного как стекло минерала, а частички слюды сверкали и блестели. Так вот, из производственного цеха, где они трудились весь день, эти женщины приносили маленькие кусочки слюды для украшения. Конечно, столы тоже нужно было чем-то покрыть. Но столы были очень длинные, за каждым умещалось восемьдесят человек, и представить себе скатерти такой длины было просто нереально. Но на протяжении месяцев в разные дни женщины умудрялись раздобыть простыню, которую забирали из запертой кладовой, говоря: “Понимаете, моя наволочка вся разодрана, я не могу спать на голом сене”. Ладно, ей выдавали простыню.

Таким образом, в Рождественский Сочельник в каждом бараке во всю длину стола лежали скатерти из белых простыней. На каждом столе была сверкающая ёлка, которая сияла частичками слюды и красивой звездой из цельной слюды. Почти каждый день на протяжении осени столовая недосчитывалась столовых приборов, так что к Рождеству был полный комплект мисок, ложек и кружек к банкету».

* * *

Праздник:

«В 10 вечера в Сочельник нас запирали в бараках, и тюремное начальство и охрана уезжали из зоны в свои деревянные дома, которые располагались в двух километрах оттуда.

В полночь женщины, которые осуществляли подготовку стола, похожие в своих платьях на ангелов, по одной подходили к каждому в бараке и очень вежливо приглашали нас к столу: “Будьте добры, присоединяйтесь, присаживайтесь за стол”. Приглашали даже коммунистов. Некоторые ворчали: “Это в честь Бога, никакого Бога нет”, но всё равно приходили, они очень хотели прийти, и большинство из них принимало участие в пении.

Когда наступало время службы, так называемые монашки, верующие деревенские женщины, которые очень хорошо знали Рождественскую службу, начинали петь. Украинки тоже пели, и пели превосходно! Сначала пели православные, потом немки, поляки, украинские католички, а затем протестантки. Все они пели свои службы. А Евангельское чтение! Почти в каждом бараке как минимум одна женщина прятала экземпляр Евангелия, которое ей удавалось сохранить после обысков. Каждый год в каждом бараке было Евангелие, которое читалось в этот день. Я помню одну пожилую немку, которая читала отрывки наизусть, и американку, которая читала по-английски. На каждом языке мы слушали Рождественскую историю. И мы все пели, даже ожесточённые убийцы и воры, все женщины, которые верили во Христа и Рождество.

Было чувство, что ты на небесах. Среди нас было абсолютное духовное единство, как будто все мы из разных групп слились в один голос, величающий Иисуса Христа и величайшее на земле событие. Пели латышки, пели немки своё Stille Nacht, а также полячки, китаянки, эстонки, украинки, армянки, француженки, американки. Все они пели колядки своих стран».

«Неизмеримо ценное нашли мы с ней согласие»

Чтобы порадовать родных на воле, заключённые ГУЛАГа рисовали открытки. Некоторые из них дошли до нас благодаря художнику Ирине Угримовой. Захотелось больше узнать об этом человеке, и вот какая история открылась.

Ирина Угримова

Ирина была дочерью Николая Константиновича Муравьёва – создателя русского Красного Креста. Её муж, Александр Александрович, был выслан из СССР вместе с семьёй в 1922-м на так называемом философском пароходе. Во Франции стал адъюнкт-профессором, крупным специалистом в мукомольной промышленности. Когда началась война, они с Ириной приняли деятельное участие в Сопротивлении, а после высадки союзников Александр Александрович воевал, командуя отрядом, и был награждён Французским военным крестом в 1946 году. Этот путь выбрали многие русские, жившие во Франции, в том числе Союз русских патриотов, насчитывавший около одиннадцати тысяч человек. Но вскоре началась другая война, холодная, и руководителей Союза выслали в Советский Союз.

Были среди них и Александр Угримов с отцом. Ирина могла остаться во Франции, но осознанно и жертвенно последовала за мужем. В отличие от Александра, она не питала никаких иллюзий относительно сталинского СССР, но это её не остановило. Семьи изгнанников – жён и детей – французы отправили на пароходе «Россия». Пароходом привезли из СССР, таким же образом вернули обратно.

На родине арестовали почти сразу. Поначалу Александра Александровича назначили на должность заместителя главного инженера мельничного комбината в Саратове, но пробыл он там недолго – 15 июня 1948 года за ним пришли. Как и за Ириной, с которой они не успели встретиться на воле после того, как вернулись в Советский Союз. Подпольную организацию, в которой они состояли во время войны, снабжали оружием англичане, так что МГБ не пришлось искать повод для ареста. Дочку Таню – Татишу – отдали в детприёмник, откуда её с трудом вызволили родственники.

* * *

Это была очень верующая семья. Например, сестра Александра, Вера, была знакома до революции с отцом Иосифом Фуделем, паломничала в Оптину. Когда Угримовых высылали из СССР, святой старец Алексий Мечёв сказал Ирине: «Ну что ж, поезжай, но смотри на Москву». Предсказал таким образом возвращение. Вернувшись, преподавала французский, переводила русских религиозных философов, печаталась в «Журнале Московской Патриархии». В 1982 году митрополит Антоний Сурожский, с которым они дружили во Франции с довоенных времён, совершил в Москве тайный монашеский постриг Веры Александровны с наречением имени Магдалина.

Александр был таким же бесконечно преданным Церкви человеком. Они были дружны с Солженициным, но серьёзно поссорились, когда тот написал письмо Патриарху Пимену с обвинениями.

«Сделал себе крестик из хлеба и прилепил его к тумбочке так, чтобы не видно было со стороны, – вспоминал Угримов о своём заключении в камере после ареста. – На него и молился немногими известными мне наизусть молитвами, а больше простыми словами, прося обо всём, самом тогда насущном для меня: о своих самых близких, о Татише, об Ирине, о всех. Часто повторял и Иисусову молитву: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного”. Я был, безусловно, тогда очень искренно верующим, именно искренно, активно, как-то просто само собой.

По субботам и воскресеньям мысленно присутствовал на всенощной и на обедне, вспоминая весь ход богослужения, напевая отдельные запомнившиеся песнопения, читая ектении и произнося возгласы священника. Иногда мысленно исповедовался и причащался. Пройдя этот опыт ухода из мира (хоть и не добровольный), мне понятна аскетическая практика людей, сознательно идущих этим путём, дабы приблизиться к Богу, открыть доступ душе к “Свету Тихому”. И безусловно, этот Свет в меня вливался по мере того, как я уходил в себя и затворялся. Видимо, и камера-одиночка мне была так дорога, потому что она способствовала и полностью соответствовала этому душевному и духовному миру.

В том положении, в котором я находился, другого ничего и не оставалось мне делать, как уповать на Бога. Я и уповал в полной мере, в особенности в отношении Татиши и Ирины. Я искренно готов был за них выстрадать многое. Я всегда был далёк от мистики в какой бы то ни было форме и всегда был настроен скептически к её проявлениям среди людей, в особенности мне хорошо известных. Тем не менее мне необходимо здесь сказать следующее. По прошествии некоторого времени я начал чувствовать (сперва неопределённо, потом вполне ясно, ощутимо) присутствие кого-то благостного, близкого. Когда это чувство становилось интенсивным, я почему-то вглядывался преимущественно в не просматриваемое через глазок пространство между койкой и радиатором, сразу направо от двери, если на неё смотреть изнутри. Один раз, в трудный период следствия, я ходил взад и вперёд по камере и мне явно почудилось, что кто-то стоит у меня за спиной, когда я шёл от двери к окну. Я обернулся и в том пространстве увидел Его. Нет, не увидел глазами: там было всё прозрачно, но не пусто. Тем не менее явственно стоял в белом Он, мой помощник. Я видел – ничего не было, и вместе с тем видел – было, видел Его. Тогда же вспомнил и теперь вспоминаю детскую молитву: “Ангеле Божий, хранителю мой святый…”»

Лагерная рождественская открытка из коллекции К.М. Маркман

Открытка из коллекции семьи Угримовых. Открытка была создана 6 января 1954 г. в п. Инта Ириной Николаевной Угримовой

* * *

После тюрьмы судьба разбросала их с женой по разным лагерям, но перед тем им посчастливилось отправиться на Север в одном поезде. Угримов вспоминал: «Вот отворили дверь: “Выходи, руки назад”; вот я иду по коридору, и вот в одном из последних купе, у самой решётки сидит Ириша и на меня смотрит, слегка, слегка улыбаясь очень доброй, очень ласковой и очень печальной улыбкой, в которой я прочёл сразу много-много, чего не выразишь словами. И это её лицо, бледное, худое, за решёткой запечатлелось, отпечаталось в памяти с невероятной ясностью, отчётливостью…» Общались случайно, урывками.

Александра отправили в Воркуту шахтёром, там он принял участие в знаменитом Воркутинском восстании, а Ирину – в лагерь под Интой, где поручили работу художника в лагерном театре. Это было, конечно, огромной удачей.

Об Ирине вспоминала Сусанна Печуро, попавшая в лагерь в 17 лет, как та её опекала, как держалась:

«Когда при мне одна из заключённых попыталась накричать на Угримову, Ирина Николаевна – в старом бушлате, в чёрном платке – повернулась к ней и сказала, как если бы она была в своей парижской квартире: “Элла, вы, кажется, устраиваете мне сцену?”». Ирина Николаевна помогла Сусанне усвоить главный лагерный урок: неважно, что вокруг, важна твоя собственная линия поведения.

Угримова стала в лагере тем, кого в прежние времена именовали диаконисами. Под её началом и совершались празднования, в том числе Рождества. Тогда же начала составляться её коллекция лагерных рождественских открыток.

С мужем встретились в 54-м, когда их реабилитировали. Лагерь не разделил их – наоборот, все ссоры, что были во Франции, едва не доведшие до разрыва, остались позади. «Неизмеримо ценное нашли мы с ней согласие, – писал Александр Александрович, – в основу всей нашей жизни вперёд, что не потерянными зря из жизни, не загубленными в злом огне мы ощущали эти годы тюрьмы и лагеря, а оценивали их дорогим вкладом, не заменяемым ничем, не отдаваемым никому, ни за что. Мы не жалели».

Возле яслей Христовых

«Среди беспросветных дней каторжного труда, унижений, боли, голода и недосыпа в жизни заключённых сталинских лагерей случались редкие радостные дни. Как и сегодня, самыми любимыми, долгожданными праздниками были Рождество и Новый год», – говорит Татьяна Полянская, старший научный сотрудник Музея истории ГУЛАГа.

И конечно, Пасха. Окошки в иную – счастливую – жизнь. Свет, лившийся через них, укреплял души верующих и неверующих.

Вера Ивановна Прохорова не рассказала, что сталось с коммунистами, которых приглашали за рождественский стол. Но мне не раз доводилось общаться с политзаключёнными 60–80-х годов, в том числе с теми, кто попал в лагерь, обличая власти за то, что они недостаточно истово следуют марксизму. Они вышли из заключения православными христианами.

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска