Сергей ДУРЫЛИН

Духовный писатель, пе дагог, литературовед, философ, театровед Сергей Николаевич Дурылин родился в купеческой семье в 1886 году. Окончил Археологический институт; тема его выпускной работы – иконография Святой Софии. Много путешествовал по Северу в экспедициях. Побывал несколько раз на Соловках, в Архангельском и Олонецком краях, у Ледовитого океана. Интересно, что одним из учеников, путешествовавших вместе с ним, был Игорь Ильинский, впоследствии народный артист СССР. С осени 1912 года вплоть до его закрытия в 1918-м Дурылин был секретарём Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьёва. В 1913 году вышла его книга «Церковь Невидимого Града. Сказание о граде Китеже». Летом 1916 года в «Богословском вестнике» о. Павла Флоренского была опубликована работа Дурылина «Начальник тишины», в которой впервые звучит тема Оптиной пустыни как реального воплощении «Града Незримого». В 1918 году С.Н. Дурылин был секретарём Всероссийского Церковного Собора. Был рукоположён в священника в 1920 году, служил в церкви Николая Чудотворца в Клённиках под руководством о. Алексея Мечёва. 20 июня 1922 года о. Сергия арестовали, он полгода провёл в тюрьмах, затем был сослан в Челябинск. В 1927 году его отправили в новую ссылку – в Томск. После возвращения из ссылки о. Сергий в церкви больше не служил (хотя продолжал совершать тайные службы в домах друзей). С 1936 года до своей смерти жил в Болшево (ныне это микрорайон г. Королёва, где в 1993 году был открыт Мемориальный дом-музей С.Н. Дурылина). Умер 14 декабря 1954 года.

Существует легенда, по которой поклониться Младенцу отправился ещё один, четвёртый, волхв – персидский учёный, мудрец Артабан. Он продал своё имение – богатый дом – в столице и купил три драгоценных камня: сапфир, рубин и жемчужину, которые хотел подарить Богомладенцу. Но не успел вовремя прийти к колыбели Христа. Таинственным образом и на Русской земле появилась эта легенда, но в совершенно ином обличии…

* * *

Известно, что три волх ва пришли с высоты Востока к яслям Вифлеема, три принесли дары, и с тремя беседовал злой Ирод, и три вернулись в Персиду – и потом, когда они умерли, три новых звезды засияли в небе: они ярче всех звёзд – за исключением одной, великой звезды Рождества, – горят доселе в небе, в тёмном торжественном небе, в ночь Рождества. Всё это известно.

Но няня – наша старая няня Пелагея Сергеевна – говорила нам в детстве, что волхвов было не три, а четыре, и даже называла имя четвёртого волхва – я забыл это имя, но – вот что удивительно и невероятно, вы все это скажете: что невероятно, – это было русское имя, и самое простое, обыкновенное русское имя; нас не удивляло тогда, в детстве, что имя четвёртого волхва было русское; нам не приходило на мысль остановить няню и навести справку по библейским архивам. Помню, мы очень с братом радовались, что пришёл и русский волхв к Младенцу Христу, – и мы только спрашивали няню:

– Няня, а почему же он не дошёл до Вифлеема?

– А потому что заблудился, – отвечала няня.

– А где заблудился? – пытали мы.

– А в лесах, в Пещорах, в пустынях-густынях. И дар, что Богу нёс, у него отняли злые люди.

Мы замолкали ненадолго. Леса шумят. Отец был родом из Сибири и рассказывал нам про тайгу, про тысячевёрстные леса, безысходные для тех, кто не знает в них путей, про дикие вьюги и лесные ветра. Брат вздыхал.

Он был молчаливее меня, и я спрашивал няню:

– А он выйдет, няня, из лесов? Он придёт ко Христу?

– Выйдет, милый, – отвечала она.

– А когда?

– А тогда, когда дар нивы приготовит, когда откроется от русской земли праведный путь до Божьего града. Неизвестно, милый.

Няня гладила меня по голове и поникала головой. Потом поднимала взор к образу Спасителя – перед ним всегда горела с нашего детства зелёная лампада – и крестилась медленно и истово.

Это было в вечер Рождества. Брат отходил к окну. Стекло чуть тронул мороз. Белые блестящие ели разрослись на нижней части стекла. Это был белый рождественский весёлый снег. В нём много было цветов и длинных узорных трав. На них сидели белые птицы.

Но брат искал не их. Он грел оставшийся чистым кусочек стекла – искал в нём первую звезду. Но она ещё не загоралась в небе – или хмурые снежные тучи ещё закрывали её. И брат отходил от окна к няне и, прижавшись к её плечу лицом – так тепло! так мягко! там шерстяная пёстрая турецкая шаль… – прижавшись к ней лицом, тихо спрашивал няню:

– Няня, а что он принесёт, четвёртый, Христу-младенцу, если дойдёт из леса?

– А хлебушка, милый, – отвечала старушка. – Что же у русского крестьянина есть, кроме хлебушка?

– А он мужик разве, няня?

– Хресьянин он. Русский человек хресьянин, – убеждённо отвечала няня. – Всегда хресьянин.

Брат молчал. Нет, мы не думали того, что этого не может быть. Мы думали: когда это будет? Когда выйдет из лесу четвёртый – с даром русского хлеба?

Брат, не отходя от няни, спрашивал ещё и ещё:

– А где он возьмёт? А хлеб будет чёрный?

– Чёрный, – отвечала няня. – Ржаной. Со всей земли возьмёт, отовсюду по зёрнышку, ото всех полей, от праведных хресьянских трудов, замесит на ключевой водице, испечёт на чистом огне. От всей земли будет хлеб хресьянский.

– Отчего ж не несёт?

Это уж спрашивал я. Сердце моё трепетало от радости. Но ждать! Было так трудно ждать! И зачем ждать? Теперь бы, в эту ночь, этот хлеб принести.

– Оттого не несёт, что трудно, милый, со всей земли, от праведных трудов, от хресьянских, отовсюду по зёрнышку собрать, с каждой полоски, от чистого праведного колоса, чистое зерно. Земля велика русская. Потихоньку он собирает. Когда кошицу полную наберёт – будет молоть зерно, а там за водой пойдёт – тесто замесить. И всюду надо самую чистую найти, безмутную, без одной соринки, и ни человек, ни зверь её чтобы не мутили. Найдёт воду – будет огонь разводить от небесного огня, честнáго древа. Древо о древо тереть – первый огонь будет чистым.

Мы не понимали, что это значит, но мы знали, что этот огонь будет чист и светел, – не то что маленькая, коптящая лампочка под бумажным абажуром у нас в детской или фонари на улице, тихие и серые. Это будет прекрасный огонь.

– От честнáго древа. И на этом огне хлебушка испечёт – и будет дар Спасу Господу с солью.

– А как же принесёт?

– Когда хлебушка спечёт – тогда и путь прям откроется. Надо спечь, милый, первое дело: спечь, хлеб-соль приготовить. А там и путь отверзется.

А брат в это время опять уж стоял у окна. Он притронулся лбом ко стеклу и долго не отрывался от него. И вдруг обернулся к нам и радостно крикнул:

– Няня! Я нашёл звезду! Вон она, вон!.. Голубая!.. Как снежинка!

Няня встала со стула и подошла к окну:

– Тише, милый. Надо тихо звезду встречать. Христос-младенец в ясельках лежит. Не разбудить бы Его надо. А ты поклонись Христову Рождеству.

И няня подошла к образу Спасителя. Лик Его был светел и радостен. Лампадка пред ним светила нам лучезарней звезды.

Няня положила земной поклон – и мы с нею – и старческим тихим голосом произнесла нараспев:

– Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланятися, Солнцу правды.

Мы все ещё раз поклонились до земли.

А в окно светила на глубоком, глубоком зимнем небе голубоокая звезда Рождества.

* * *

С тех пор прошло много лет, очень много. Я прочёл много книг, не только тех книг, что уверяли, что было только три волхва, но и тех, которые утверждали и что не было вовсе волхвов, не было звезды, не было этой ночи, не было и Родившегося в эту ночь. Но вот, вопреки всему, я знаю (и всегда всю жизнь знал) и всегда буду знать, что было всё это: и эта ночь, и волхвы, и эта звезда, и Родившийся в эту ночь.

Я знаю даже больше: я знаю, что было не три, а четыре волхва и у четвёртого волхва было русское имя. Я знаю, впрочем, и ещё больше: я верю, что четвёртый волхв выйдет из лесов и найдёт прям путь до этой голубоокой звезды и принесёт Родившемуся в эту ночь Дар земли своей. И Родившийся, Царь Небесный, Сын Человеческий, примет этот Дар вместе со златом, ливаном и смирною, ибо это будет праведный хлеб, он чист.

20.XII.1923

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска