С художником, резчиком по дереву Дмитрием Чекучиновым мы встретились в Центре культурных инициатив «Югор». В Сыктывкар он приехал на выставку «Мичлун» (с коми языка это слово переводится как «красота»). Работы Дмитрия очень понравились моей дочке Марии, работающей в «Югоре», и она предложила нам познакомиться.

– Как вам у нас понравилось? – задал я вопрос, без которого в таких случаях не обойтись.

– Ездили в село Иб – там даль бескрайняя, тайга, небо… Самая большая перспектива в моей жизни.

Самый счастливый день

– Дочка сказала, что вы человек верующий…

– В церковь мы в детстве не ходили, но были моменты, когда я чудом остался жив. Например, однажды начал тонуть в реке. Решил, что это конец, но вдруг увидел плывущее мимо бревно. Схватился, добрался до берега. И знаете, отчётливо почувствовал, что за меня молится крёстная.

В 1990-м, когда мы, все пятеро братьев и сестёр в нашей семье, крестились, Церкви вернули храм Знамения Пресвятой Богородицы в нашем посёлке Дубровицы близ Подольска. Церковь уникальная – она первая в России была построена в барочном стиле, ещё в конце XVII века. Владелец Дубровиц граф Голицын где-то раздобыл чертежи шведского архитектора Никодемуса Тессина Младшего, по которым и возвели храм. Царю Петру Первому, кстати, церковь настолько понравилась, что Тессину предложили создать ещё и проект Андреевского собора в Петербурге. В советское время в нашем храме устроили склад. А открыл храм, по сути, мой папа. Отправился к директору Института животноводства, которому принадлежало здание, уговорил отдать ключи, и вскоре там начались богослужения. Но сам отец их не посещает.

– Русский человек на распутье… А насколько в вашем творчестве значима православная тема?

– Я больше ориентирован на народное искусство, но время от времени делаю вещи для храмов. Недавно вот изготовил обрамление для плащаницы. Мне очень нравятся деревянные иконы, постепенно собралась коллекция, в том числе есть настоящие шедевры деревянной пластики – иконы мастера Александра Варганова из Сергиева Посада. Он не так давно скончался, но оставил невероятное наследие, воссоздав маховую резьбу.

– Можно чуть подробнее о мастере? И что такое маховая резьба?

– Варганов известен не только резными иконами, но и скульптурами святых, а ещё деревянными игрушками. На художника он выучился в Богородском училище, окончив его с отличием. Работал на фабрике Богородской игрушки, которая сейчас, к сожалению, находится в упадке, и в совершенстве овладел техникой. Но нашёл себя позже, в середине восьмидесятых, познакомившись с научным сотрудником Сергиево-Посадского музея игрушки Виктором Соловьёвым. Тот рассказал, что родоначальником сергиевской маховой резьбы был Преподобный Сергий Радонежский. Согласно преданию, он делал игрушки для детей паломников, приходивших в обитель помолиться.

Почему резьба маховая? Потому что делается с маху, без эскизов. Получается лаконично, просто, но в то же время игрушка очень выразительная, в том числе в духовном плане. Мастер берёт липовое полено и начинает работать с ним ножом. Проработки, детализации нет. Могут меняться пропорции, может показаться, что какие-то детали неровно вырезаны, но в целом рождается сильнейший образ, куда более выразительный, чем реалистичные изображения классической богородской резьбы.

Маховая резьба, кстати, существует в Японии. Японцы открыли её для себя в ХХ веке и были поражены, когда увидели работы Варганова.

– Какие игрушки мастерили в Сергиевом Посаде в прежние времена?

– Фигурки монахов, из-за чего часть работ музея в советское время была запрещена для показа. Изображались гусары, кавалеры, разные животные. Иногда это были механизмы с движущимися частями, как, например, знаменитые кузнецы, машущие молотами. К сожалению, образцов маховой резьбы осталось немного, самые старые деревянные игрушки в России – это восемнадцатый век. Коллекционировать их начали незадолго до революции, когда совсем уж старинные оказались утрачены.

– Почему вы заинтересовались резьбой?

– Все мои предки много чего делали руками. По отцу это были кузнецы из Рязанской области, но деревом тоже занимались, было нормой не только срубить себе дом, но и сделать для него мебель. А дедушка мамы делал даже скрипки, не говоря о мебели, очень хорошо понимал дерево. Революции, войны всё развеяли, до меня ничего не дошло, кроме знания об их мастерстве. Но вдруг откуда-то появилась страсть к работе с деревом, руки потянулись к нему. После окончания художественной школы – мне было тогда пятнадцать лет – мама спросила у педагога, куда мне лучше поступать. Он порекомендовал Абрамцевское училище. Мама отвезла меня туда, провела по всем отделениям, спросила, что больше нравится. Выбрал резьбу по дереву, влюбившись в это искусство раз и навсегда. Конкурс был четыре-пять человек на место, и это ещё немного – в советское время доходило до двадцати. Когда узнал, что поступил, это был едва ли не самый счастливый день в моей жизни.

– Абрамцево – так называлась, насколько я помню, усадьба промышленника и мецената Саввы Мамонтова. У истоков училища был он же?

– Училище стало продолжением столярно-резчицкой мастерской, которую создали в 1885 году для обучения деревенских детей супруга Мамонтова, Елизавета Григорьевна, и сестра художника Поленова – Елена Дмитриевна. Они решили помочь детям получить специальность, которая будет потом кормить их семьи.

Столярная мастерская спустя какое-то время после революции прекратила свою работу, но в Абрамцево был создан музей, а в соседних деревнях осталось множество домашних мастерских. Это способствовало появлению училища в Хотьково, в здании бывшего женского монастыря, но потом было построено отдельное здание. Так появилось Абрамцевское художественное училище имени Васнецова.

– Какой была ваша первая работа?

– Сначала мы занимались трёхгранно-выемчатой резьбой. Работали с досочками, после этого нужно было вырезать пенал. Прежде такие использовались либо как шкатулки, либо как свечные ящички. Свою первую игрушку я сделал много позже – для своей дочери Варвары.

– Наверно, за время учёбы довелось много всего сделать руками?

– Да, и то, что получалось, отправлялось потом в магазинчик при училище. Свои работы я старался выкупать, но как-то раз не успел и блюдо в стиле абрамцевско-кудринской резьбы подарили директору лакокрасочного завода. Пришлось удовольствоваться тем, что я получил благодаря этому блюду 5-й разряд. Кроме меня, в нашей группе его получили ещё трое. Один из них – Олег Мокрушин, сейчас он проектирует иконостасы. Второй – Александр Матюхин, служит сейчас священником в селе Архангело Архангельской области и продолжает заниматься реставрацией. Третий – Денис Литяйкин, поступил потом в Суриковский институт, сейчас трудится в Третьяковской галерее, реставрирует деревянные рамы. Там целый отдел реставраторов состоит из моих друзей-одногруппников. В общем, никто из нас не потерялся.

Учились мы у Василия Алексеевича Ермилова – лучшего, как я считаю, мастера абрамцево-кудринской резьбы. Создал её выпускник Абрамцевской мастерской, основатель династии резчиков Василий Ворносков. Основана она на традиционной скобчатой, или ногтевидной, резьбе – это когда сначала углубляют полукруглую стамеску в дерево перпендикулярно поверхности, а затем под углом на некотором расстоянии от первого надреза. В результате получается скобка, похожая на пальчик. Такая резьба, в отличие от маховой, не скульптурная, а плоскорельефная.

Ермилов учил меня любить материал, понимать его, делать предметы живыми, объяснял, что выразительность формы и деликатность отделки делают предметы тёплыми. Ещё важна недосказанность, чтобы давать людям пространство для фантазии.

На первом курсе училища – дома, на каникулах – я получил серьёзную травму, пытаясь изготовить толкушку: случайно порезал запястье левой руки, локтевой нерв. Был страх, что рука не будет двигаться, но обошлось. Резьба, да и вообще любая работа с инструментом, требует покоя и определённого настроя. Если ты находишься во взволнованном, уставшем, неадекватном состоянии, велик риск, что травмируешься.

Со второго курса мы начали подрабатывать: резали иконостасы для храмов, лестницы для домов и так далее. Работали в основном с дубом.

– А иконы вырезать не пытались?

– Нет, но однажды сделал для Калужского музея небольшую скульптуру Святителя Николая Чудотворца, тактильный макет для слабовидящих, и фигуру сидящего Спасителя. Делал с трепетом, переживал, что могу в чём-то ошибиться, но всё оказалось слава Богу.

Север

– Многое ли вам дал Русский Север?

– Побывал я там в первый раз на втором курсе института. Это была довольно авантюрная, но очень интересная поездка. С товарищем провели две недели в Крыму, а потом решили отправиться в совершенно иной мир на другом конце страны – на Север. А там люди со своим северным говором, более тягучим, мелодичным, сначала закрытые, но потом приоткрывающиеся, и всё другое – небо, воздух, природа.

Поехали мы в гости к Саше Матюхину, ныне священнику, на Колодозеро – это место, где сходятся Карелия и Каргополье. Саша с артелью строил там деревянную церковь Рождества Богородицы вместо сгоревшей ещё в 1970-х. Он возил нас полюбоваться на старинные деревянные храмы с серо-серебристыми резными иконостасами. Самый потрясающий мы увидели на том месте, где было когда-то село Красная Ляга. Церковь, как свечка, стоит в высокой траве посреди поля, дверь открыта. Этот храм – всё, что осталось от огромного, в несколько сот дворов, селения. Мы вошли и увидели внутри небеса – так называется подкупольное пространство, усеянное звёздами…

Бывал в Архангельске, на Мезени, на Белом озере, где собирал на берегу плавник для будущих работ. Он необычайно интересен по форме: смотришь издалека – вроде бревно, обкатанное волнами; подходишь ближе, видишь – медведь или птица. Бери и завершай то, что уже начато природой. Чтобы птица «полетела», стоит добавить ей крыло, а зайцу довольно доделать одно ухо и лапку. А иную доску рассматриваешь, выветренную, старую-престарую, и видишь Богоматерь с Младенцем, нужно лишь выявить Их, чтобы открылось и остальным. Ну или возьмёшь старинный предмет быта – совок, скажем – и превращаешь в фигурку человека.

Липа, ясень и дуб

– С каким деревом вы предпочитаете работать?

– С липой. Она очень лёгкая, очень пластичная. Это такое женское дерево, которое отдаёт тебе больше, чем ты в него вкладываешь. Материал наших промыслов на девять десятых – это липа. Очень много изделий токарных из неё, скульптур, практически вся резьба, которую потом покрывают левкасом и золотят, почти все иконостасы.

Дуб – это функциональная мебель: столы, стулья. Очень прочное дерево, практически вечное. Хорошо реставрируется, но работать с ним сложнее, особенно при резьбе. Сначала механически обрабатывается, например фрезой, или режется в грубую стамесками, а потом дорабатывается. Дуб – мужское дерево, по характеру очень сильно отличающееся от липы. С ним у тебя обычно конфликт, противоборство, в котором рождается что-то хорошее.

Ясень тоже замечательный материал, очень фактурный, похож на дуб, но значительно мягче. Менее выразительный и цельный, чем дуб, но более светлый, более пятнистый. Но лучший материал из подобной более-менее твёрдой древесины – это каштан.

Что у нас ещё? Берёза. Она плотная, но не такая долговечная, как дуб, хотя такая же по плотности, однако не обладает стойкостью к воде, так что лучше из неё делать предметы, которые используются в помещениях. Плохо тонируется, но есть и ряд достоинств. Сухая берёза подходит для изготовления мебели, кухонной утвари. В прежние времена использовали для этого комлевую часть берёзы, а из капа делали ковши. Из этого дерева делали также лавки, ткацкие станы, прялки ярославские и нижегородские, но где-то могли для этого использовать сосну или ель.

– Что ещё можно сделать из сосны?

– Она невероятно хороша по энергетике, но смолянистая, и поэтому резчику с нею сложно. Для тонкой резьбы не подойдёт, но для крупной – хороша. Так как сосна хорошо справляется с влагой, из неё можно делать что-то для улицы. Скажем, нижегородские наличники – это как раз сосна, как и другие элементы наружной части дома.

– А бук?

– Прекрасное дерево, но я его практически не использую, это нетрадиционный для наших мастеров материал. Когда я проектировал мебель, заказчики иногда просили именно бук. Что о нём сказать? Однородный, похож на липу, но намного более плотный, хорош конструктивно для мебели, например. Не работаю я с ним лишь потому, что он за пределами русских традиций средней полосы.

Рождение комода

– Вы сказали, что учились в институте. В каком именно?

– Продолжил учёбу в Строгановском институте. Поступил я на отделение дизайна мебели, по-другому – на художественное проектирование мебели, что не приветствовалось у нас в училище. Понять это можно. Мебель затратна по материалу, требует другого подхода, поэтому нас нацеливали на небольшие изделия и не хотели, чтобы мы отвлекались. А мне как раз хотелось попробовать.

Главный художник Института мебели Юрий Случевский учил нас чувствовать пропорции, гармонию, уважать традицию, исторические стили, чтобы применять их в чём-то современном, а ещё доводить изделие до совершенства, избегая клише. Советовал при создании мебели исходить из идеи, пусть и безумной, нарисовав серию фантастических эскизов, а уже после выбрать из них самое реалистичное и пробовать воплотить, насколько это позволит материал. Это была отличная школа.

Когда мы с женой Оксаной окончили Строгановку, занялись интерьерами. Самая интересная работа – детское двухуровневое пространство в духе Абрамцевской мастерской. Продолжение того, что делалось до революции. Сделали двери, лестницу с совами на столбах, панели с орнаментом из ажурных лилий, мебель, зеркала, киоты для икон (заказчик был верующим человеком) – и всё на основе эскизов, которые придумала когда-то Елена Дмитриевна Поленова. Всё в абрамцевском стиле, узнаваемом благодаря сочетанию трёхгранно-выемчатой геометрической резьбы и растительного плоскорельефного орнамента.

Тогда-то и появился комод «Абрамцево», который я привёз на выставку в Сыктывкар. Был один большой, на заказ, и маленький, который я делал, вдохновляясь эскизами двери Елены Дмитриевны. Цветок чертополоха, который можно увидеть у меня, тоже поленовский, только у Елены Дмитриевны он был на двери.

Прежде чем прийти к созданию своей мастерской, я два года проработал дизайнером на мебельном производстве в Подольске. А мастерскую мы создали с Оксаной в семнадцатом году, наняв двух столяров. Самой интересной работой стал потолочный светильник, с ним была связана по-своему забавная история, хотя в тот момент было не до смеха. Заказчик настаивал, чтобы огромный светильник был цельным, хотя я предлагал сделать составной. Наступил день, когда мы отправились со светильником в квартиру заказчика на четырнадцатом этаже, но оказалось, что в двери лифта он не проходит. Поднимали на руках и обнаружили, что при упаковке содрали с изделия часть покрытия. Пришлось спускать на руках обратно, везти в мастерскую, красить заново.

Постепенно приходил опыт, но заказы были всё больше простые, не слишком интересные, а это не то, чем хотелось заниматься. Спрос на национальный стиль, сложную резьбу оказался невелик, и в какой-то момент стало ясно, что оплачивать труд двух столяров и содержать семью у нас не получится.

Так я и пришёл к игрушкам…

Деревянные игрушки

– Сразу начало получаться?

– В общем-то, да. Друзья как-то предложили поучаствовать в новогодней ярмарке. Я наделал игрушек и целый месяц торговал ими на улице. Отклик был довольно хороший. В посёлке я оказался единственным мастером, остальные перепродавали что-то китайское. Особенно охотно покупали игрушки москвичи, которые приезжали в Дубровицы посмотреть на церковь Знамения Пресвятой Богородицы и барскую усадьбу. Я видел, что работы людям интересны, поэтому в радость было мастерить оленей, волков, зайцев, экспериментируя с фактурой, орнаментами, росписью. Уже через год я стоял со своими изделиями на Красной площади напротив Исторического музея. Попал туда не сразу – сначала были ярмарки за МКАДом, которые проводятся круглый год.

Однажды выехал из дома и очень захотелось навестить Музей декоративного искусства на Делегатской улице. Был вечер. Музей уже закрылся, но я увидел своего преподавателя из Строгановки – Кирилла Николаевича Гаврилина, который шёл со своей выставки. Разговорились. Гаврилин заинтересовался тем, чем я занимаюсь, познакомил меня с заведующей выставочным отделом, она – с другими сотрудниками. Работы мои в национальном стиле им понравились. Так я принял участие в выставке «Новое народное», где, кроме игрушек, представил зеркала, которые мы делаем с женой, и комод «Абрамцево», тогда ещё некрашеный. С этого и началось моё участие в выставках, на одну из которых я приехал в Сыктывкар.

Мастеров игрушек можно разделить на несколько типов. Есть продолжатели традиций. Они делают то же, что делалось и сто, и двести лет назад, близкое к старым образцам, но при этом – своё. И в этом направлении можно выделить мастера из Череповца Алексея Безобразова. Больше, чем он, для северной игрушки не сделал никто. Он застал многих старых мастеров, которые делали игрушки. Таких отношений с деревом я больше не видел. Я уже говорил, что в музеях мало что осталось, а здесь такое буйство образов, что, когда видишь его работы, погружаешься в живую традицию.

В той же, но более современной манере работают его сын, Юрий Безобразов, и невестка Евгения. Ещё из молодых – Дмитрий Беляев из Вологды. Игрушки у него аутентичные, архаичные, сложные. Многое взял от Безобразова, но работает, конечно, в своей манере. Сергей Соколов из Городца очень близок к традиции именно городецкой. Игрушки у него сказочные, выразительные, живые, сильно отличаются от того, что выдают фабрики народных промыслов. Интересный мастер живёт в Нижнем Новгороде – Александр Ивасенко. Его игрушки – на северную тему: кони, люди, птицы, но много и от нижегородского стиля, к которому он постепенно идёт.

Есть те, кто никакой определённой традиции не следует, они, можно сказать, создают какие-то новые направления. Это такое немного наивное народное искусство, когда по наитию создаётся что-то интересное. Борис Попов из Костромы, например, мастерит военных прежних эпох, исторических личностей, крестьян разных губерний. Работы нарочито упрощённые, но с деталировкой, раскраской и смотрятся душевно. Он рассказывал, как занялся игрушкой. Как-то в детстве увидел на улице мальчика с грузовичком и попросил отца купить такой же. Тот подумал и сказал: «Пойдём!» Вышли на улицу, где отец из того, что попалось под руку, смастерил автомобиль. Попова так потрясла возможность своими руками сделать игрушку, что всю жизнь он этим и занимается теперь. «Просыпаюсь, – говорит, – меня аж трясёт, так хочется что-то сделать. Пока не начну работать, не могу успокоиться».

И, наконец, есть профессиональные художники, дизайнеры, которые создают авторские игрушки, продуманные.

– Много ли среди них верующих? Я имею в виду, что старые мастера были православными и это, наверное, влияло на их творчество.

– Они все православные. Неоязычники – отдельная тема, довольно печальная. Их игрушки не архаика, на которую они претендуют, а новодел с большой претензией, выдуманные, в плохом смысле, образы. Когда всё взято из головы, а не из материальной культуры, не из традиции, не из истории – это смотрится скорее отталкивающе. Вот, скажем, африканское искусство – оно интересно тем, что традиция не прерывалась. У нас тоже есть такая интересная северная игрушка – кукла-панка, грубая, плотницкая, потому что основная работа выполняется топором. Коней и оленей мастерят с незапамятных дохристианских времён. Но неоязычники – это совсем другое. Начиная с самой идеологии и заканчивая тем, что выходит, всё смотрится какой-то фальшивкой.

– А какие игрушки вы делаете?

– Кони разных размеров. Большого коня привёз сейчас в Сыктывкар. Его зовут Гордый – один из моих любимых образов. Лису придумал для старшей дочки, волка – для среднего сына.

– Моей дочери очень понравился ваш «Аленький цветочек»…

– У панно «Аленький цветочек» своя история. Это работа, которую я подарил супруге – периодически ей дарю, так составляется наш семейный фонд. Как он появился? Есть такая книга, своего рода Библия для резчиков по дереву, которую подготовил граф Бобринский – он интересовался народным искусством. Там и храмы можно увидеть, и предметы церковной утвари, что-то из металла, и множество изделий из дерева, в том числе прялки. На одной из них был изображён сделанный трёхгранно-выемчатой резьбой этот цветок. Я переработал, подготовил серию эскизов, из которых выбрал лучший. И сделал цветочек. Сейчас ещё один появился, стоит на постаменте, высокий – два с лишним метра. Это символ жизни, надежды на лучшее.

* * *

Завершив разговор, по пути к выходу, в фойе, говорим с Дмитрием о том, что ещё можно сделать из дерева. «Монахи делали долблёнки из брёвен – назывались домовинами. Это были гробы, – говорит мой собеседник. И добавляет неожиданно: – А у меня мечта – быть похороненным в плетёнке из лыка, в мягком таком гробу».

Такое завершение разговора застаёт меня несколько врасплох, но беседа приобретает какую-то законченность и обретает имя – «народное искусство от рождения до смерти».

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска