Монах АВРААМ (Щипакин)

Пыльная дорога. По ней стремительно шагает человек – сразу видно: опаздывает. Тащит за руку маленького мальчика.

– Папа, смотри: коровы!

– Ну ты что, коров, что ли, не видел?!

Конечно, видел: из окна поезда, на этикетках, в мультфильмах и рекламных роликах.

Такие сценки не раз проходили передо мной. Чаще всего гости нашей фермы на Валааме задают три вопроса: «А как зовут корову?», «А сколько корова даёт молока?», «А сколько живут коровы?». На первый вопрос ответить легко, на второй сложнее, на третий – сложно. И не потому, что объяснять долго надо, а люди-то куда-то спешат и ответы, как правило, их вовсе не интересуют, они спрашивают автоматически, «для юмора». И вот как им ответишь?

Расскажу одну долгую историю. Про Ночку – многолетнего вожака монастырского стада…

В 1993 году с племзавода «Петровский» на Валаам привезли двух больших чёрных коров голштинской породы – Ночку и Ласку. В первый же день Ночка оборвала привязь и ушла. Но Валаам – это остров, и она вернулась, со сломанным хвостом и выменем, окаменевшим от мастита.

Чтобы не пропустить её первый отёл, дежурили по ночам – и всё равно пропустили: она опять оборвала привязь, нашла удобное место по своему усмотрению в сеннике и утром никого не хотела подпускать к новорождённому малышу.

Потом она сломала рог Ласке, когда шли разборки за первенство в стаде, после чего на долгие годы они мирно встали рядом в соседних стойлах, глядя в одну сторону.

Не забыть начинающему пастуху, как судорожно прыгал он по сугробам, беспомощно размахивая руками и пытаясь собрать прогуливающихся по зимнему лесу и не обращающих на него внимания животных, а большая чёрная корова чутко наблюдала за ним, забавно прячась за маленькой ёлочкой.

* * *

На снимке – автор этих заметок. Сидит, сушит портянки – ведь пастуха ноги кормят

Раннее утро. Выгон на пастбище. Стадо выстраивается в походную колонну согласно иерархии: сначала старшие, потом молодые, затем малые. Впереди Ночка. Самые маленькие пока растерянно тычутся в разные стороны: у них ещё не выработался, не проявился стадный инстинкт, потому что в больших хозяйствах малышей после отёла сразу же разлучают с матерью.

Развилка. Вожак останавливает стадо: надо уточнить направление. Сзади издалека доносится команда: «Прямо!» – колонна трогается.

Коровы хорошо и быстро запоминают интонацию команды. В деревнях пастушеский рожок, жалейка имели не только развлекательное, но и чисто практическое значение: определённые сигналы управления стадом передавались пастухами из поколения в поколение.

На выпасе каждый занят своим делом: кто-то травку щиплет, кто-то бодается, кто-то отдыхает, маленькие по полю носятся. Пасутся по-разному: то на одном месте, то активно передвигаясь в поисках нетронутых мест. Некоторые иногда скрываются за деревьями, но далеко не уходят – в стаде держатся друг за друга и вокруг вожака.

Ночка пасётся сосредоточенно, не делая лишних движений, – некогда большой и высокоудойной корове травы нужно много. Но вот и она начинает искать место для отдыха, устраивается не спеша, осторожно, словно заходит на посадку; за ней укладываются и остальные.

Пока коровы отдыхают, пастуху тоже можно расслабиться: почитать что-нибудь… стадо на месте, увлечься черникой… стадо на месте, вздремнуть минут десять… и вот стада на поле нету.

Вам предлагается поиграть в индейцев, в которых вы не наигрались в детстве. Задача-минимум – успеть найти и пригнать к дневной дойке хотя бы дойных. В то время на нашем острове не было обширных расчищенных пастбищ, просматриваемых на сотни метров, – вместо них живописные поляны, скрытые перелесками.

Иногда найти коров по свежим следам удавалось без труда; но нередко поиск шёл в противоположном направлении, а Ночка тем временем выводила стадо на покосы местных жителей, где такая вкусная и сочная травка…

* * *

Большое пастбище на Лещевом озере. Звучит команда: «Домой!» – её так любят и понимают все коровы. Ночка начинает движение, выходит на дорогу. За ней выстраиваются все остальные.

Нет, не все: Веснушка в дальнем конце поля возле разрушенного сарая, отвернувшись, смотрит в небо и, по своему обыкновению, ничего не слышит и не замечает вокруг себя. Пастух начинает нервничать: бежать за ней неохота, далеко и некогда (головная группа уже перешла мост). Принято решение: придёт, никуда не денется, коровы не любят оставаться в одиночку…

Поворот на ферму, небольшой подъём – Ночка останавливается и начинает трубить. Слышать это и оставаться спокойным невозможно – пожарная сирена с немыслимыми переливами. Пастух в панике начинает браниться: вроде всё рассчитал по минутам. Ночка внимательно смотрит на него и сходит с дороги – стадо послушно разбредается, пользуясь случаем.

Вожак чувствует, что кого-то не хватает, видеть она этого не могла. Приходится возвращаться. Веснушка как стояла, так и стоит – отвернувшись и глядя в небо…

* * *

Знойное лето. Пастух, едва научившись держаться в седле и уже воображая себя ковбоем, гонит стадо на водопой к маленькому лесному озерцу близ Никонова поля. Ему кажется, что всё получается, пока Ночка не останавливается и не начинает трубить.

Раздаются угрозы, пастух направляется к возмутительнице спокойствия и… вместе с лошадью проваливается в трясину. Коровы очень хорошо помнят все опасные места и обходят их стороной.

* * *

В один из сезонов по надою за год Ночка обошла рекордистку из Волосовского хозяйства. Расплатой за цифры стало ухудшение здоровья: когда к концу лактации удои стали естественно снижаться, их нагоняли искусственно, скармливая большое количество сочных кормов. В результате и без того надсаженное вымя не выдержало: начался сильный мастит, с которым запускать корову нельзя. Ей вводили сильнодействующие лекарства, но они в конце концов перестали действовать из-за частого употребления. Сдаивали чуть ли не до отёла, но так и не смогли вылечить: она похудела, мастит перешёл в хроническую форму…

По надою за год она обошла рекордистку, но большая часть этого молока пересыпалась хлоркой и выливалась в специально отведённое место.

* * *

Для справки.

Телится корова, если всё нормально, раз в год. Телёнка вынашивает девять месяцев. Доиться начинает сразу после отёла.

Лактация – период, когда корова даёт молоко. В идеале около десяти месяцев в год: первые два-три месяца много, потом меньше, потом ещё меньше. Снижение удоев связано в первую очередь с тем, что внутри растёт и развивается будущий телёнок, требующий всё больше и больше внимания и питания.

Кроме того, высокие удои, которые так интересуют посторонних, истощают корову – она «выдаивается из себя»: отдаёт в молоко свой жир, белок, кальций. Эти затраты не компенсируются комбикормом, когда суточный удой выше сорока литров, – ей просто не съесть такое количество концентрата, а если съедает – получает удар по печени. Поэтому для восстановления перед каждым новым отёлом корове необходим «декретный отпуск» в полтора-два месяца – чтобы набрать вес, чтобы отдохнуло вымя, чтобы подготовиться к отёлу. В этот период корова не доится, и потому он называется сухостойным.

Мастит – воспаление вымени, молочной железы. Причины могут быть разные: инфекция, грязь, простуда, ушиб, неправильное доение, нарушение режима.

* * *

Так всё-таки, сколько живут коровы?

Ответить сложно: обычно коровы не умирают собственной смертью. Говорят, где-то в Америке есть корова шестидесяти лет. У нас в частных хозяйствах живут до пятнадцати, на небольших фермах – до десяти-двенадцати, в больших совхозах – максимум до пяти лет. Ночка прожила одиннадцать, неизменно находясь во главе валаамского стада.

А в последний год оставила стадо сама – из-за телёнка. В последний год у неё проснулись небывалой силы материнские чувства: она бросала стадо, возвращалась к коровнику и начинала трубить, требуя, чтобы её впустили. Приходилось открывать ворота. Она грузно топала к своему чаду и успокаивалась, только когда начинала его облизывать.

Одновременно у неё обострилась болезнь суставов – следствие бесконечных тычков и пинков нетерпеливого персонала: задняя правая нога перестала сгибаться.

Приговор был подписан, обжалованию не подлежал и ждал своего исполнения. На Ночку махнули рукой и стали выпускать на прогулку вместе с телёнком, весёлым ласковым бычком, обречённым на недолгую жизнь за то, что он был не той породы.

Вот так и провела последний месяц перед забоем, никуда не выходя за пределы монастырской фермы, большая чёрная хромая корова вместе с сыном, которого она непрестанно облизывала и заботливо обучала первым шагам.

Их зарезали вместе в один день. И вместе с кровью душа их одновременно ушла в валаамскую землю.

Как спасали Ранета

Шуточное фото. Нерадивого пастуха изобразил брат Аммон (его рисунок – в публикации «Одному как согреться?»)

Одна из особенностей жизни на относительно небольшой валаамской ферме конца двадцатого века – отсутствие выходных. Уход за скотом и птицей требует регулярности и постоянства, а трудились практически без замен: один дояр, один кормящий, один навозник, один птичник, конюх, повар, трапезник, пара разнорабочих и начальник.

Чтобы попасть на воскресную или праздничную службу, а тем более хоть немного приготовиться к причастию, следовало приложить некоторые усилия: кроме ежедневного объёма работ, найти время для правила, для долгой дороги туда-обратно и продолжительного богослужения, для короткого отдыха. Нужно было суметь весь день не поддаваться «искушениям», а поддавшись, успеть восстановить мир душевный и мир со всеми.

Неожиданных, внезапных искушений, сбивающих с настроя и ритма, хватало всегда. Однажды, накануне Пасхи 1997 года, недалеко от разрушенного в то время Смоленского скита тонул монастырский конь Ранет. Дело было так…

Утром в Великую Субботу брат-конюх отвёз к празднику на Центральную усадьбу молоко и яйца в телеге, запряжённой кобылой Мотей. Назад он вернулся огорчённый: на обратном пути за Мотей увязался молодой озорной жеребчик Ранет и всю дорогу не давал им покоя, забегая то справа, то слева, мешая движению. Запас слов был исчерпан, хлыстик сломан, настроение испорчено.

Навстречу вышел брат-кормящий. Вдвоём они безуспешно попробовали наставить на путь истинный, дорогу к дому, не желавшего уходить Ранета. Мотю увели. Ранет сделал два круга вокруг коровника в сопровождении братьев, ему было очень весело.

Пришлось прибегнуть к помощи кнутиков и слов, далёких от слов молитвы и благочестия. А с другого берега доносился колокольный звон, в храме пели: «Да молчит всяка плоть человеча…»

Когда Ранет понял, что с ним не будут играть, то пошёл домой. Но не окружной дорогой, а напрямик – по зимнику через озеро. Постоял немного на берегу в нерешительности, опустив голову и свесив длинную чёрную гриву, затем ступил на рыхлый, чавкающий лёд и пошлёпал по санному следу, заполненному водой. Была середина апреля, рыбаки ещё сидели кое-где у лунок.

В это время брат-трапезник ударил монтировкой по бывшему газовому баллону с отпиленным дном, заменявшему колокол, возвещая начало обеда, которого ждали не только потому, что накануне постились. Просто становилось всё яснее и яснее: скоро Пасха – и оттого было радостно, все были оживлены, оставшееся время расписано по минутам, и никто не собирался тратить его на посторонние дела или споры, чётко зная, что надо сделать, чтобы всё успеть.

Дружно помолились, старший благословил стол, кто-то опустил поварёшку в суп, чтец произнёс: «Аминь», – и раскрыл книгу. В это время из дверного проёма трапезной раздался женский голос:

– Там, у Смоленского скита, конь провалился.

Возникла пауза. Не все сразу поняли, что происходит, что здесь делает женщина, о чём идёт речь. Кто-то продолжал помешивать суп, кто-то смотрел в пустую тарелку.

– У бани? – переспросил кто-то. – Выберется…

Воображение услужливо нарисовало: стоит, понурясь, провалившийся по колено молодой жеребец и не хочет выходить, потому что глупый, упрямый и ленивый.

– Нет, там глубоко. Мужики послали сказать, они пытались вытащить, но не смогли, верёвок нет.

Нехотя поднялся один, потом другой… поднялся и брат-кормящий со смутным чувством вины за свою причастность к произошедшему. Он попал на ферму из большого города и не знал, что надо делать, когда «конь провалился». Память выдала лишь кадры из кинофильма: все куда-то бегут, все чего-то несут. И он тоже взял оглоблю и побежал сперва медленнее, потом быстрее…

* * *

Воображение опять обмануло, уступив место действительности. Посреди пролива в большой полынье, метров пять на пять, держался из последних сил Ранет, хрипя и захлёбываясь в студёной воде, между обломками льда – после безнадёжных и уже оставленных попыток выбраться.

Молча стояли вокруг рыбаки, которые сделали всё, что могли. И с другой стороны бежал человек, снимая на ходу полушубок и крича:

– За гриву, за гриву хватайте!!!

Это был лесник Сергей Васильев, он жил на ферме и возвращался домой.

Подбежав, Сергей выхватил у растерявшегося брата оглоблю и бросил вдоль края полыньи. Затем, опустившись, упёрся в неё коленями и, улучив момент, поймал длинную гриву Ранета и подтянул к себе. Некоторое время они вдвоём удерживали лошадиную голову на кромке льда, давая передохнуть и отдышаться уставшему животному.

Через несколько минут подоспела помощь, принесли вожжи. Побегали вокруг немного, покричали, потом начали действовать. Сначала пытались вытащить Ранета за гриву и хвост – не получалось. Тогда, засучив рукава, полез вперёд в студёную воду брат-старший по коровнику: его держали за ноги, а он, склонившись над бьющейся в полынье лошадью, сумел пропустить одну вожжу между передних ног и вокруг шеи, а другую – промеж задних и вокруг туловища.

Растянули вожжи по льду на всю длину, потянули дружно – народу было много. Вытянули Ранета. Протащили на боку метров пятнадцать, подальше от опасного места, пока ему не надоело и сам на ноги не встал.

* * *

Привели его домой, освободили, как почётному гостю, денник в тёплом углу, растёрли войлоком и соломой, напоили, накормили овсом, накрыли попоной, долго гладили, похлопывали и называли ласковыми именами. Ранет скромно слушал, кивал головой и со всеми соглашался.

Потом пошли в трапезную, наспех съели остывший обед и разбежались: кто доить, кто кормить, кто посуду мыть. Вечером опять запрягли Мотю и поехали на Пасхальную службу славить Христа, воскресшего из мёртвых.

А Ранет этой ночью полностью оправился от потрясения, выломал грудью затвор, не рассчитанный на взрослых лошадей, добрался до мешков с коровьим комбикормом, вскрыл один из них зубами и начал «разговляться» по-своему. Хорошо, что брат-дежурный по коровнику вовремя заметил, а то было бы, как с Мальчиком, советским тяжеловозом.

Но это уже другая история.

Завгар

Монаха Афанасия, заведовавшего монастырским гаражом с 1997 по 2004 год, я почти не знал. За семь лет мы обменялись буквально парой слов. Знаком с ним был больше понаслышке от другого отца Афанасия, с которым жил в одной келье на ферме.

Тот, другой отец Афанасий, сам отличный механик-водитель, мастер на все руки, человек прямой, рассказывать тихо не умел или не мог.

– У Батьки все тряслись!!! Он гараж вот где держал!!! – гремел Афанасий-второй, показывая мне свой трудовой кулак. – Он хозяином был!

Я послушно кивал головой, соглашаясь…

Моё личное знакомство с Афанасием-первым, в ту пору послушником Анатолием, произошло несколькими годами ранее следующим образом. Дождавшись окончания развода в гараже, я подошёл к нему и спросил разрешения налить несколько литров бензина.

– Зачем тебе? – спросил Анатолий.

Цель была личная, озвучивать которую не хотелось. Я отвёл глаза, замямлил что-то. Этого было достаточно. Завгар молча запрыгнул в «уазик», захлопнул дверцу и уехал.

Больше я к нему не подходил. По старой злопамятной привычке наблюдал при случае издали, пытаясь уловить какой-нибудь изъян в поведении. Не получалось. Самое главное потому, что во всём, даже в своих перегибах, отец Афанасий был искренен, без лукавства.

Своей решительностью, силой, энергией он напрочь сметал устоявшееся мнение о том, что на шестом десятке приходят лишь «доживать» за монастырской оградой.

А потом я услышал, как отец Афанасий читает полунощницу.

Эти службы очень помогли мне тогда на выходе из очередного тупика. После первых двух лет на ферме, ярких и радужных, на третьем году начались проблемы.

И Рождественским постом 1999-го я несколько недель провёл на Центральной усадьбе. Ходил по кругу: келья, храм, трапезная, келья… и в круге первом открылся другой – суточный, богослужебный.

Впервые за три года попал на полунощницу. Начиналась она тогда в три часа утра или ночи, кому как. Приплёлся сонный, привалился в храме к печке и снова заснул. Внутри, снаружи – темень… Проснулся, когда чей-то голос громко и внятно произнёс рядом:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Не проснуться было невозможно. Голос звучал отчётливо, уверенно, ровно. С напором и в то же время сдержанно. Неспешно, с небольшими паузами между стихами, давая возможность осознать услышанное:

– Заблуди́х, яко овчá поги́бшее; взыщи́ рабá Твоего…

Шли годы. Издалека отец Афанасий казался непробиваемым, неколебимым. И вдруг неожиданно открылся совсем с другой, незнакомой мне, стороны.

Это случилось поздней осенью, ночью. Вечером на ферме отказал водяной насос. На установку причины, ремонт или замену нужно было время, которого не было: вода необходима рано утром в больших количествах, в основном для поения дойных коров. А уже одиннадцатый час. Вызвали «скорую помощь» из гаража – вакуумку, ГАЗ-53 с цистерной.

Я был уверен, что гаражные приедут недовольные – на ночь глядя ведь выдернули. Пока то-сё, машина пришла уже в полдвенадцатого. Воду в два приёма надо было закачивать. Сначала в цистерну, потом в баки на третий этаж, на мансарду.

Вышли мы помогать, рукава разматывать. В темноте у озера мотор работает, в свете фар тени мелькают. Среди них фигура отца Афанасия собственной персоной. «Ну, – думаю, – начнёт сейчас жизни учить, командовать…»

А он рукав заборный тащит, не командует, наоборот, уговаривает просящим таким тоном:

– Ребятки, давайте скорее… коровкам вода нужна… коровки пить хотят… давайте, ребятки, давайте… Влад, запускай!

И так это было неожиданно, незнакомо, так не вязалось с привычным образом, что стало как-то неловко, даже стыдно неизвестно за что. Лучше бы командовал.

* * *

Первым словом, услышанным мною от отца Афанасия, было: «Зачем тебе?» Вторым и последним: «Прости меня, грешного», – в Прощёное воскресенье 2004 года, незадолго до его кончины. И дело не в том, что он сказал, – на чине прощения все эти слова произносят. Дело в том, как он это говорил, не только мне – каждому.

Я шёл в конце длинной вереницы послушников. Отцы, братья, миряне кланялись друг другу, просили прощения, сами прощали, избавляясь от бремени невысказанных обид и огорчений. От этого становилось легко, радостно, многие улыбались. И вдруг среди улыбающихся лиц отец Афанасий падает на колени с болью, надрывом, страданием:

– Брат, прости меня, грешного!

Хоть и не люблю мистику, но после кончины отца Афанасия через полторы недели, вспоминая это прощание, невольно мысли стали приходить, что чувствовал он её приближение.

А недавно узнал, что накануне они с одним братом вернулись из паломничества на Святую Землю. Может быть, так повлияла, изменила его эта поездка… не знаю.

«Не ве́си бо, когда прии́дет к тебе глас глагóлющий: се, Жених…»

* * *

Живая картинка из памяти.

Осеннее утро. Наискосок через поле идут два монаха. За спиной в тумане собор с небесными куполами. Кирзачи росу с отавы сбивают. Они чем-то похожи – завгар отец Афанасий и токарь отец Власий: оба в возрасте, оба крепкие, словно вырубленные, оба в рабочих выцветших подрясниках. Идут не спеша, смотрят под ноги, тихо переговариваются.

Подходят ближе, отец Афанасий поднимает глаза. Взгляд ещё непривычно мягкий, мыслями он далеко где-то. Но вот выражение глаз меняется. Сейчас скажет что-нибудь.

Рабочий день начинается.

Родственные души

Старая флотская мудрость гласит: «Если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте». В переводе на фермерский: в своей келье выспаться тебе не дадут. Даже в отдельной. Даже если ты начальник. Тем более если ты начальник.

Режима никакого: постоянно что-нибудь происходит днём и ночью – то со скотиной, то с людьми. Иногда просто необходимо отключиться. Сеновал выручал всех, но только летом. Зимой ищите другие варианты.

У отца Георгия я знал одно его укромное место: кабинет зоотехника – лично доставал его оттуда по любому поводу. О втором долго не догадывался, хотя не раз проходил мимо буквально в двух шагах…

На берегу славного озера Сисиярви, как зайдёшь налево, «жил старик со своею старухой у самого синего моря… ровно тридцать лет и три года» – Михаил Васильевич Федяев. «А глядишь – он совсем не старик, а напротив, совсем молодой…»

На острове с конца восьмидесятых его все знали как лесника, вальщика, сотрудника метеостанции, работника форелевого хозяйства, заядлого рыбака, мотоциклиста, велосипедиста, лодочника, мастера на все руки и просто хорошего человека.

Я познакомился с Михаилом Васильевичем в декабре 1996-го, на второй день пребывания на ферме, когда ещё толком не знал, кто есть кто. Заглянув на кухню, он попросил полбуханки хлеба. Увидав, что один из ножей не режет, а мнёт, взял с собой и через десять минут вернул наточенным.

У Михаила Васильевича при желании можно было научиться многому: зашивать одежду, чинить обувь, ремонтировать бытовую технику, велосипеды и лодочные моторы, плести сети, печь хлеб в походных условиях, снимать кино, переплетать книги… Одним словом, научиться бережному отношению к вещам и… к людям.

До Валаама – полвека наполненной жизни: в двухлетнем возрасте эвакуация под бомбами с последним эшелоном из блокадного Ленинграда в Башкирию, детство и юность в семье морского офицера, переезды по местам службы отца: Поти, Констанца, Варна, Николаев, Советская Гавань, Таллин, снова Ленинград. В начале шестидесятых – геологоразведочный факультет Горного института, распределение на Чукотку, многолетняя работа геологом на Севере, в Карелии, затем в НИИ геологии и Арктики…

Короче, повидал немало и в людях разбирался. Георгия они с Инессой Петровной любили как сына. У них он и скрывался иногда.

* * *

Однажды, вспоминая отца Георгия, мы разговорились. Передаю услышанное от Михаила Васильевича почти дословно:

– Таких людей редко встретишь… Он может ничего не говорить, ничего не делать, но вот посмотрит на тебя – и делается тепло. Я не помню ни разу, чтобы он здесь на кого-то крикнул или приказал как-то так грубо… Прямо перед глазами картина: сидит там, на пригорочке, с каким-нибудь братом, новым или не новым, и беседует с ним тихо, спокойно, ласково даже, задушевно очень.

Конечно, сказывалась в нём горная школа. В горах ведь очень быстро приходит понимание того, что в одиночку ты ничего не сможешь. Ничего. Ты должен работать в коллективе. Ты должен, хочешь того или не хочешь, прирабатываться к людям. Причём на всё про всё у тебя месяц, смена в лагере. Ты должен за это время притереться. Потому что даже на самых простеньких восхождениях есть такое понятие – страховка. У тебя в руках верёвка, на другом конце верёвки твой товарищ. Может, ты его загрызть готов… в мирное время. А тут сложилось так, что вас двое. И его жизнь в твоих руках. Ты несёшь ответственность за него. Отвечаешь за свои действия не перед судом каким – перед своей совестью, перед Богом. А если ты ещё являешься руководителем, командиром группы, ответственным за всех, это накладывает такой отпечаток… который не выживается потом никогда. Достаточно тебе месяц-другой так походить – и всё, на тебе уже этот отпечаток. Ты дальше можешь не быть ни начальником, ни руководителем – но если что, ты всегда к людям относишься ответственно. Не можешь человеку просто так пинка дать. Просто не можешь.

Ты учти, что это моё понятие. Такое не только среди ребят-альпинистов, но и среди геологов. Их сразу отличаешь в толпе – ты понимаешь их, они понимают тебя. Среди моряков то же самое. Бывает, разговариваешь с человеком, мимоходом цепляешь какую-то тему и сразу понимаешь: ага, всё, твой человек… той самой породы, которая знает, что такое опасность, и в то же время знает, что такое человек. С ними просто, понимаешь?

Вот так и с Георгием. Мы не разговаривали об альпинизме, нет, этого не нужно было. Сошлись на работе в лесу, на расчистках и заготовке дров. Он опытным пильщиком уже показал себя, успел поработать до монастыря где-то в парковом хозяйстве. А заходить к нам стал первые годы начальствования, когда ему тяжеловато приходилось.

Понимаешь, чтобы понять, что такое начальник, надо начальником побывать. Все эти разговоры со стороны – бесполезны. Я-то был начальником и в полевых условиях, и в конторе – примерно представляю, что это такое. Именно в плане нагрузок. Потому что начальник – это человек, который работает с людьми. А что за народ на ферме – тебе лучше знать.

И естественно, что он от этого… он же человек, в общем-то, молодой был ещё, не очерствел душой настолько, чтобы на людей смотреть как на расходный материал. Конечно, не было опыта – он ведь не животновод. Но поставили… Естественно, что и ошибки были, и всяко-разно… Не окреп ещё. Задатки были, но не окреп. И он приходил. «Можно, – говорит, – хоть немного у вас посплю. Надоело всё, не могу видеть…» Приляжет на эту коечку, не раздеваясь, сапоги на табуретку. А мы с бабкой ничего, не шумим. Потом я ещё дверь внешнюю закрою на защёлку – и всё, нету!

В своей-то келье его всегда сыщут, за ногу стащат и так далее. А ко мне он нырнёт, никто ж не знает. Кто я такой? Ну, постучат… не будут же стучать так, чтобы дверь с петель снять. Вот он этим и пользовался. Минут пятнадцать, от силы полчаса, подремлет: «О, как хорошо! Пойду дальше». И пошёл.

Но это только первые годы. Потом он уже реже заглядывать стал. Повзрослел, руку набил, окреп духовно. Да, именно так. Зайдёт иногда просто в гости, скуфейку на полочку ту кинет: «Ну что, чаю-то мне здесь нальют?» Он знает, что нальют. Но прежде, чем он, входила его улыбка – светло делалось, хорошо, спокойно… Ну, это всё дела житейские, обыкновенные, простые.

Вот такая история.

«Жили-были старик со старухой у самого синего Неба…»

2023 год

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска