Заканчивалась служба, пропели «Отче наш». Позвонили в колокольчик над дьяконской дверью. Кто-то опоздал на исповедь. Я причастился и вышел к аналою, на котором лежали крест и Евангелие. Белокурый мальчик семи лет, звать Колей. Идёт в первый класс, надо бы исповедоваться и причаститься. Об этом таинственным шёпотом рассказала блондинка на высоких каблуках, склонившись к моему плечу. Коля, понятно, растерян, но старается держаться мужественно. Он впервые в храме, не знает, за какую провинность мать привела его в это странное и таинственное место. Он выжидающе и с напряжением смотрит на меня. Никакой катехизации, никаких поучений – времени для разговоров нет, а потому спрашиваю:

– Кем ты хочешь стать?

– Богатым.

– А что для этого будешь делать?

– Работать.

– Кем?

– Пожарником.

– Космонавтом стать не хочешь?

– Нет, не хочу. Пожарником.

Говорю о шалостях, непослушании, об отношениях в семье, о плохих словах, сенсорном телефоне, в котором проводит много времени. Говорю о Боге и молитвах, о вере и крестике, который у него на груди. Понимаю, что ничего из сказанного мальчик Коля не запомнит. Весь мой экзотический облик и мои правильные слова утонут в тысячах подробностей совершенно иной жизни, никак не связанной с храмом. И всё-таки говорю… Батюшка Серафим поучал: «Вы сейте, сейте, а как взойти – это дело Божие!» Потом накладываю епитрахиль на маленькую голову будущего пожарного, прочитываю молитву. И грустно мне делается…

Тут же на ум приходит новая школа, которая строится стремительно, но всё равно будет готова только через год. Три огромных корпуса, три этажа, три спортзала, два актовых зала, лифты и огромные пластиковые окна с аргоновым газовым наполнителем между стёклами, чтобы сохранялось тепло зимой. Две столовых и промышленная кухня. Самое современное оборудование… Вчера говорили о новой школе с бывшим преподавателем физики и астрономии, умной пожилой женщиной, отдавшей все силы и лучшие годы «колонской» школе – школе в воспитательной колонии для подростков.

– «Поздняк метаться», – сказали бы мои пацаны, – она грустно улыбнулась. – Кто будет учиться в этой школе? Какие мотивы есть у современных детей? Что их занимает и привлекает? Да и где наберут детей, преподавателей в нашем вымирающем районе? Вы сами знаете ответ лучше меня. Навсегда ушла эпоха первооткрывателей, покорителей морей, глубин космоса и океанов, любознательных мечтателей и пытливых фантазёров.

С горечью она делится только что вычитанной новостью: на грани банкротства корпорация «Энергия», которая была создана в 1946 году и обеспечила первенство СССР в покорении и освоении космоса. Она создала первые баллистические ракеты, которым не было равных. Первые искусственные спутники Земли, первые собаки Белка и Стрелка на орбите, первый полёт Юрия Гагарина. Всего и не перечислить. Теперь она «в многомиллионных долгах», как сообщил её генеральный директор. И в то же время десятки миллионов тратятся на содержание Ельцин-центра, где планомерно разрушаются устои общества и государства. Заберите эти деньги у врага и отдайте тому, кто служит верой и правдой! Но этого не происходит…

После службы – отпевание бойца. Смотрю на цинковый гроб, уже поставленный на специальную скамейку у входа в храм, и понимаю, что нет в сердце той пронзительной боли, что была в начале войны. Страшная вещь – при-вычка.

В руке кадило, требник, ладан. От солеи до гроба метров шестьдесят. На моём пути – женщина в чёрном, но не из тех, кто пришёл на отпевание бойца.

– У меня горе, батюшка. Сегодня девять дней, как умерла мама.

– Вот сейчас во время отпевания и помянем её. Записку написали?

– Да, написала, но это ещё не всё горе. Есть другое – пострашнее. Моего сына отпустили с фронта на похороны бабушки, то есть моей мамы, а он в часть не вернулся, сбежал. Приезжали военные, строго так со мной говорили, даже кричали на меня, спрашивали, где сын. А я разве знаю? Назанимал кучу денег у разных людей и сбежал, дезертировал. На улицу стыдно выйти! Те, кто дал деньги, тоже приходили ко мне и говорили, что голову оторвут ему, только появится… Что мне делать, кому молиться?

 – Молитесь у иконы Божией Матери «Прибавление ума». Может, одумается и вернётся в часть… И деньги отдаст, пока не промотал.

Подошли ещё две женщины. Тоже в чёрном.

– Отец Михаил, просим помолиться об убиенных Сергии и Владимире, отце и сыне. Ночью дроны атаковали предприятие. Владимир скончался на месте, Сергей умер по дороге в больницу… А ещё об Алексее, командире подразделения десантников. Прошёл обе чеченские, а теперь на харьковском направлении. Такой жути, говорит, не видал ни на одной войне. Помолитесь об Алексее с соратниками!

Чёрный неумолимый удав войны вползает в наш дом. Где былинные богатыри, где добры молодцы, что отсекут ему голову? Есть и былинные богатыри, и добры молодцы, но их ведёт в кровавую западню всё тот же дядька Черномор с длинной звёздно-полосатой бородой. И пока Руслан не отсечёт эту бороду, будет творить вселенскую беду злой колдун.

Закончилось отпевание, сказал положенное, после меня выступили представители администрации, военком. Шестеро солдат-срочников подняли гроб и понесли к выходу, выполняя будничную работу. Когда ужас становится привычным, это означает, что в человеке перегорает сострадание – важнейшее качество души. Так перегорает лампочка, и всё вокруг погружается во мрак.

– Вас к телефону, – говорит Наташа из свечного киоска.

Повесил кадило на подсвечник, взял трубку. Звонок из полиции…

От частого употребления входные двери в дежурную часть полиции болтались, как осенний лист, готовый улететь с попутным порывом ветра. Отец Вениамин сидел в вестибюле за столом и медленно раскачивался из стороны в сторону. «О, темпора, о, морес!» – причитал он.

Старая мятая скуфейка лежала на столе беспомощно и обречённо, как подбитая влёт птица. На противоположной тёмно-синей стене висел плакат с пистолетом Макарова в разрезе.

Из-за пластиковой перегородки вышел лейтенант и протянул мне журнал:

– Распишитесь, что забираете батюшку. К нему у нас вопросов нет, но служба есть служба. Тем более что мы под камерами. Мы ему всё объяснили, он вам расскажет.

– Нет, я никуда не пойду. Пусть меня посадят за нарушение их нечеловеческих законов. Хочу пострадать за Христа, за Евангелие! Несите наручники!

Я сел рядом, прижал к себе его лысую, с седыми пеньками волос голову. Отец Вениамин как-то весь обмяк, заплакал и стал вытирать слёзы скуфейкой.

– Отец, – начал он, заикаясь, – зашёл в аптеку за лекарствами, встал в очередь, хотя меня любезно пропускали вперёд. И вдруг пожилая женщина, стоявшая в очереди, стала хвататься за людей и упала в обморок. Я узнал её. Татьяна. Мама Нины, умершей на могиле сына. Помнишь Нину, которая на кладбище дневала и ночевала? Не каждый же день на могиле сыновей умирают матери! Она к нам в храм приходила…

Я помнил Нину – худенькую невысокую женщину. Да и как её забудешь?! До глубины сердца пробирал её тонкий, почти беззвучный плач, похожий на посвист ветра в приоткрытую форточку. В храме отпевали её сына Родиона. Он служил в дивизии десантных войсках под Псковом. Это было давно, в феврале 2022 года, когда была объявлена СВО. Их подразделение находилось на учениях под Белгородом, и их сразу же забросили под город Буча. Там он и погиб. Останки немыслимыми зигзагами военных дорог прибыли в Ардатов. Нине удалось разыскать немногих выживших сослуживцев. Они сказали, что Родион погиб в первом же бою – наткнулись на засаду. Их ждали, кто-то уведомил противника. Всё это время, около двух лет, останки были недосягаемы. И только год назад их передали российской стороне в ходе обмена. То, что осталось, что возможно было подвергнуть генетической экспертизе. Нине сообщили страшную подробность: Родиону миной оторвало голову.

«Он был маленького росточка, как и папа, – говорила Нина, и слёзы наполняли ей рот. – Его в классе звали Клоп, он и в армии получил такой же позывной. А тут ещё головы лишился!.. Господи, даже представить этого ужаса не могу! Он в прямом смысле сложил голову за Россию, за Родину… Мой маленький мальчик! Я ему поставила памятник в виде бронзовой головы. Постаралась хоть так восполнить потерю… Муж месяцев шесть мятежился, а потом сказал: “Пойду и я на войну за Родю! Погибну – значит, приду к нему, останусь живым – вернусь к вам”. Был штурмовиком, ранили, приходил в отпуск. Возмущался: “Идём на штурм, берём точку. А потом нам приказ: отступать, по врагу не стрелять! Это как? Значит, подставляться самим под пули и дроны? Нет, это не Великая Отечественная, когда «вставай, страна огромная!»”».

Она рассказывала, что ходит на кладбище и во всём видит присутствие Роди:

«Птичка прилетела, это Родя мне знак даёт, через птичку говорит. Дерево зашелестит, я и в листьях дерева слышу его голос. Дождь идёт – это он плачет обо мне, о доме. Во всём ищу знаки его присутствия. Первые полгода почти каждую ночь снился мне и мужу. И говорил одно и то же: не плачьте обо мне, как о мёртвом, я живой. А потом перестал сниться, хотя я реву белугой и прошу, чтобы он снова приснился. Он, мой мальчик, всё повторял слова какого-то грузина: “Кто сохранит любовь, тот спасётся…”».

– «Гавриил Ургебадзе…» – «Вы его знали?» – «Можно сказать и так… Только вы, Нина, на могилу не ходите так часто, не плачьте и не зовите его. Он же вам сказал, что жив. Сколько можно повторять?..»

Святой Гавриил Самтаврийский (в миру Годердзи Васильевич Ургебадзе)

– И я ей об этом говорил, – тихо сказал отец Вениамин. – Она ко всем священникам обращалась, утешения искала. Вчера её нашли на могиле Родиона мёртвой. Увезли в морг. Я узнал, что муж её уже три месяца как не выходит на связь… Можно сказать, что и она сложила голову за Родину. Как и её маленький росточком Родион… А сегодня старушка, её мама, Татьяна, упала в обморок в аптеке, и за помощь ей меня притащили в каталажку! Как тебе, мой дорогой отец, этот расклад нравится? Попросил людей в аптеке помочь донести её до моей «четвёрки». Пока скорая приедет, окочуриться можно! Это всем понятно. Подъезжаю к приёмному покою, прошу дежурных сестёр вытащить болящую, а они мне: «Какое вы право имели забирать её с места происшествия и везти сюда? Надо было вызывать скорую! А теперь составляем протокол и вызываем полицию. Не надо было её трогать! Вдруг вы что-то не так сделали, повредили что-нибудь… До приезда полиции оставайтесь здесь!»

Я дара речи лишился. Что это? Как? За дело, которое любой человек должен выполнить не задумываясь, меня ещё и в полицию?! В каком мире мы живём? Задаю вопрос и сам себе отвечаю: «В таком, где люди не помнят про Отчий дом, про своего Отца, Который с сердечной болью ждёт их. Им полюбилось свиное корыто, они принюхались и сказали себе: и тут жить можно!..»

Я буквально упал на кушетку в приёмном покое, прислонился головой к стене. А как же милосердный самарянин? Ему бы что вменили? И разбой, и грабёж, и несанкционированную доставку пострадавшего к месту покоя… Потом отдувайся, доказывай, что ты не верблюд… А Христос, Который исцелял, воскрешал, возвращал зрение, изгонял бесов, не имея медицинского диплома? Кормил тысячи людей, не имея разрешения Роспотребнадзора… Страшно подумать, что с Ним бы сделали сегодня! Распяли бы под гром аплодисментов и улюлюканье толпы, под объективами телекамер и тысяч смартфонов… Прибили бы намертво!

– Да ничего бы не сделали, отец! Своими обезьяньими мозгами они не понимают, что нельзя гвоздями прибить к стене солнечный зайчик. Не понимают, что, пытаясь убить Христа, они живыми сходят в ад…

Лейтенант ушёл в «дежурку» за перегородку. Журнал, в котором я должен был расписаться в получении на руки освобождённого из-под стражи отца Вениамина, лежал на столе перед нами. Я взял ручку, и тут же раздался ржавый стон двери, послышались разухабистые шаги, появился сильно выпивший мужчина, вслед за ним вошёл небольшого роста сержант в чёрной форменной куртке.

«Всё хорошо, прекрасная маркиза!..» – во весь голос пел новый «клиент».

– Принимай, – сказал сержант лейтенанту, – устроил драку в баре. Ещё и меня хотел зацепить…

Мужчина вытащил сигареты и хотел закурить.

– Санёк, не наглей! – сказал лейтенант. – Курить тут не положено. Садись рядом с батюшкой, протокол составим.

– Ты, Васек, чё! Какой протокол? Я только-только из госпиталя, выдохнуть не успел, а он – протокол… Тебе бы под Курск! Сидел бы в блиндаже с мокрыми трусами. Вот там и писал бы протокол. На неделю в отпуск… Везёт мне, всё ещё живой… Первый раз, помнишь, прямо из зоны к дяде Жене в «Вагнер» записался. Под Бахмут бросили. Нас, зэков, десять тысяч было. Мало нас осталось, зато их не пропустили. У меня жетон с литером «А». Показать? Нас уже мало с такими жетонами…

– Давай батюшек отпустим, а потом тобой займёмся.

– Зачем отпускать? Пусть послушают! А чего, кстати, они тут? Тоже подрались? Да я их знаю! Михаил, Вениамин…

– Александр, – строго сказал отец Вениамин, – ты чего хорохоришься?! Молитвами Церкви только и живёшь! Я ж тебя благословлял, помнишь?

– Помню, – сказал Александр, выпрямившись и сбавляя тон, – и очень благодарен. И это правда! В таких передрягах был – врагу не пожелаешь! Последний раз 76 осколков в меня вошло. И ничего! Жив! Бога благодарю! И тебя, отец, за молитвы! Там все молятся. Правда, кто кому. И дереву, и пеньку, и солнцу, и Аллаху, а мы – Христу, как ты, отец, учил… Вытащил земляка из заварухи, кругом «птички», снаряды, мины, сам уже липкий от крови, а тащу по сухой глине. Дотащил до своих, а он и не дышит уже… Жалко!

Александр замолчал. Лицо серьёзное, какое-то даже осунувшееся. Исчез пьяный кураж. Он в крошки размял в кулаке сигарету.

– Я такую вещь понял, даже прочувствовал всем нутром. Никому не говорил, но увидел вас и скажу. Христос там, с нашими пацанами, на самом «передке», в самом пекле. А ещё я понял, что ранят не нас, убивают не нас, а Его. Он тащит всю эту войну на Себе. Не смотрите так! Это не водка говорит, а я говорю по своей воле, всей своей утробой, всеми кишками! Чем страшнее, чем больнее, тем Он ближе, а иногда Он просто входит в тебя. И это не мираж! А потому мне не страшно!

Вдруг он быстро поднялся, словно устыдился своей откровенности, рот растянулся в улыбке:

– А ведь песня про «маркизу», у которой «всё хорошо», самая что ни на есть наша песня! Ведь чем хуже, тем лучше? Не так ли? Прямо наш гимн! «Всё хорошо, прекрасная маркиза! Всё хорошо, всё хорошо!..»

Я расписался в журнале, помог подняться отцу Вениамину, потом подошёл к Александру:

– Можно, Саш, я тебя обниму? Один великий святой наших дней, Гавриил Ургебадзе, сказал про таких, как ты: «Если сохранишь любовь, то спасёшься»!

← Предыдущая публикация     Следующая публикация →
Оглавление выпуска